2. Табачный дым и проклятый стол. Ханджи.

3

      — Когда мы попали в подвал, там не было ничего особенного. Лекарства, пустые склянки, книги… В общем, типичный кабинет врача. Гриша Йегер хорошо подготовился к визиту непрошеных гостей. Не буду тебя томить — мы нашли его дневники. Смотри, это называется «фотография». Удивительно, правда? Ни один художник во всех трёх Стенах не сможет так точно передать человеческое лицо. Даже Моблит бы не смог… Если бы ты знал, как сильно мне хочется увидеть механизм, который это делает. Разобрать, понять, воссоздать. И, честно говоря, сделать такую же фотографию. С собой. Было бы неплохо — оставить после себя хоть что-то вещественное. Прости, я снова сбилась. Как обычно. За Стенами есть люди. И даже целый мир. И, к сожалению, этот мир нас ненавидит. Это длинная история, так что тебе придётся, извини, немного потерпеть мою болтовню. И, пожалуйста, не перебивай! У меня и правда куча дел, бесконечная. Но, похоже, только здесь, с тобой, я могу от них спрятаться.       Ханджи сидела на земле, вытянув ноги. Говорила долго — пересказывала всё, что удалось узнать из дневников Гриши Йегера. Старалась не упустить ни одной детали, но мысли спутывались, сбивались в тугой клубок. Распутывать его было трудно, и чем дальше она рассказывала, тем тише становился её голос. Энтузиазм угасал с каждой новой фразой.       — В общем, мы в полной заднице, — устало выдохнула Ханджи. Помолчала. И добавила уже тише:       — Я. Я в полной заднице, Эрвин.       После возвращения из Шиганшины на неё обрушилась лавина бумажной волокиты: отчёты о раненых и убитых, сводки о ходе операции по возвращению стены Мария и её последствиях, документы о дневниках Гриши Йегера, письмо Имир, адресованное Хистории… и многое другое.       Она занималась обновлением личных дел: Эрвина. Леви. Райнера. Имир. Флока. Бертольда. Армина — теперь носителя силы Колоссального титана.       Составляла и новые: на Йегера-старшего, на его сына Зика, на титана-Перевозчика, о котором почти ничего не было известно.       Но тяжелее всего было в каждом личном деле умершего солдата писать:

Погиб во время операции по освобождению стены Мария.

      Она написала эту фразу так много раз, что теперь она отпечаталась в сознании, как клеймо.       Помимо этого, ей пришлось готовить протоколы для суда над Эреном и Микасой — сухие, жёсткие, как будто не о живых людях шла речь. Заклай, не спрашивая, поручил ей согласование всех статей о внешнем мире. Журналисты и редакторы тащили к ней пачки бумаги — тексты, схемы, домыслы, и всё это надо было не просто прочитать, а подписать своим именем. Пару раз к ней приходили культисты, серьёзно обеспокоенные новой реальностью.       Она также немного сфальсифицировала документы, касающиеся смерти Эрвина. По официальной версии, Главнокомандующий скончался раньше Армина, и у Леви просто не было времени — он не успел вовремя ввести инъекцию.       По-другому было нельзя. Если бы военный совет узнал, что Эрвина можно было спасти, Леви, скорее всего, предстал бы перед судом — и далеко не как свидетель. И что бы он тогда сказал? Что Эрвина надо было отпустить, потому что он… устал? Что он сделал выбор — не по протоколу, не по логике, а по-человечески?       Или, может, следовало добавить в отчёт, что Леви оставил в живых желторотого, пусть и умного, пусть и способного, но юнца, потому что иначе… иначе они бы не увидели море?       Не только Ханджи это прекрасно понимала. Все, кроме, разве что, импульсивного Флока. Леви, понятное дело, не арестовали бы и в камере он бы не сидел. Но вопросов к Аккерману было бы много. И далеко не самых приятных.       Заключение Микасы и Эрена под стражу объяснили официально: нарушение субординации во время операции, самовольное отступление от приказов командования, из-за чего под удар попали как минимум десяток солдат. И только успех всей миссии позволил сгладить углы, смягчить приговор и сократить срок пребывания в тюрьме этой парочке.       А потом — выступление Флока на церемонии. Речь, может быть, и разумная в каком-то смысле. Но неуместная и главное — слишком громкая. Ханджи долго потом объяснялась с Заклаем, лично. Успокаивала, объясняла, убеждала, а после — уже без свидетелей — сделала жёсткий выговор Флоку, пригрозив вышибить ему все мозги, если он продолжит трепаться при всех.       — Кстати, Леви к тебе не приходил? — Ханджи нашла в траве веточку и начала крутить её пальцами. — Если да, то ты везунчик, Эрвин. Впервые в жизни я не понимаю, что с ним происходит.       В последнее время она почти не видела Леви — только на официальных встречах, где они оба должны были быть. И без того немногословный, он стал ещё тише. Поздние вечера Ханджи теперь проводила в одиночестве — в окружении бумаг и отвратительно заваренного чая.       Всего за неделю она поняла, как много он на самом деле занимал места в её жизни. Больше всего ей сейчас не хватало того самого ощущения спокойствия, которое Леви почему-то умел давать просто фактом своего присутствия. Только он мог привести в порядок её разваливающееся изнутри равновесие, которое всё чаще кренилось в сторону отчаяния.       — У тебя случайно нет в запасе какого-нибудь хорошего плана, а, Эрвин? — она пожала плечами. — Если вдруг что-то придумаешь, дай мне знать, ладно?       Ханджи вымученно улыбнулась.       — Можешь, например, присниться. А то... давно не виделись.       Рот судорожно скривился, в единственном глазу защипало. Ханджи старалась не расплакаться. Она упрямо сосредоточилась на веточке, которую всё ещё держала в пальцах. Сделала глубокий вдох и перевела взгляд на камень.

«Эрвин Смит

13-й Главнокомандующий Разведкорпуса»

      Дальше — годы жизни, разделённые чертой. Одна маленькая, ровная черта, и в ней — вся его жизнь. Что она расскажет тем, кто случайно забредёт сюда лет через сто? Расскажет ли, о чём он мечтал? Какой след оставил? Чем пожертвовал? Какие страшные решения принимал из раза в раз и всё равно продолжал двигаться вперёд?       Она поправила очки, медленно поднялась с земли, подняла толстую папку.       — Мне пора. Спасибо, что выслушал.

4

      Перед тем, как вернуться к себе и снова сесть за работу, Ханджи решила снова попробовать навестить Леви.       Это стало её маленьким ритуалом за последнюю неделю. Каждый день, иногда по нескольку раз, она подходила к его двери и стучала. Вдруг откроет? Но Леви не открывал. Ни разу.       Сегодня Ханджи пришла не просто так — хотела извиниться за утреннюю выходку. На Леви она не обижалась — грубость и язвительность давно были его обычным языком, особенно с ней. Она привыкла.       Ханджи постучала.       Подождала. Прислушалась.       Постучала ещё раз.       И ещё.       — Бесполезно, — раздалось позади неё. — Если хотите увидеть Аккермана, поджидайте его ночью у главного входа.       Ханджи обернулась. Перед ней стоял полицейский, чьё имя она даже не знала.       — Ночью?       — Ага, — подтвердил он с ленцой. — Все конвойные в курсе. Каждый вечер, как по расписанию, Леви уходит куда-то. Через час-два возвращается, словно бродячая кошка.       — И что, даже не интересовались, куда он ходит?       — Нам делать больше нечего? — пожал он плечами. — Тем более, тут все уверены: он скоро на людей кидаться начнёт от злости. Вы его лицо вообще видели? И как вы с ним уживаетесь?       — Такова наша плата за сильнейшего солдата, — Ханджи неловко усмехнулась и развела руками. — Спасибо.       — Да не за что.       Возвратившись к себе, Ханджи раздражённо посмотрела на свой рабочий стол. По правде говоря, она ненавидела его так сильно, что всерьёз подумывала выбросить к чёртовой матери. Вот только сил у неё вряд ли хватит. Может, Аккерманов запрячь?       Ей хотелось выплеснуть злость физически: порвать и разбросать по комнате дневники Гриши Йегера, расколотить пару тарелок на подоконнике, выкинуть стул из окна. Да хоть что-нибудь.       Ей хотелось кричать. Метаться по комнате. Вырывать волосы. Впиваться ногтями в кожу до крови.       Ей хотелось упасть на пол и разреветься, а потом свернуться калачиком и пролежать так сутки, замерзая на холодном полу.       В общем, сделать хоть что-то, чтобы стало легче. Хотя бы на одно мгновение.       Но она не сделала ничего — только купила впервые в жизни сигареты, наивно полагая, что это хоть немного поможет справиться со всем, что на неё навалилось.       Зажгла одну. Легла на диван и уставилась в потолок, выпуская из легких отвратительный, горький дым.       Может, сходить в ближайший бар и напиться до блевоты? Вливать в себя стакан за стаканом, пока не закружится голова. Выйти на улицу, вдохнуть терпкий запах лошадиного навоза, который дворники уберут только утром. А потом вывернуть на асфальт всё мерзкое содержимое желудка, чувствуя, как живот липнет к позвоночнику. Утром проснуться с головной болью и вонью изо рта. И снова проблеваться. Прямо на этот проклятый стол.       Или, может, потрахаться с первым встречным? Где-нибудь в грязной, мерзкой комнате, совершенно не предназначенной для этого. Или вообще в тёмном переулке. Чтобы он вдавливал её в стену или пол так сильно, так грубо, чтобы потом остались синяки — огромные, синие, ощутимые. Она бы вцепилась в его волосы мёртвой хваткой. Без нежности и без любви — чтоб, не дай бог, не привязаться. Никаких разговоров, только трах. Грязный, животный, как будто в последний раз в жизни.

Да. Ей непременно нужно сделать хоть что-нибудь из этого.

      Косые лучи солнца пересекали её комнату, цепляясь за табачный дым, который лениво плыл в воздухе. Он будто жил своей жизнью — танцевал, закручивался в тонкие нити. Где-то собирался плотнее, почти как туман, где-то — редел, становился полупрозрачным и почти исчезал.       Это зрелище завораживало. Ханджи лежала и смотрела, не двигаясь. В такие моменты она могла — хоть на несколько минут — забыть о себе. О мире. О документах, могилах, голосах и мыслях.       Это было одной из немногих вещей, что ещё давали ей иллюзию покоя.       Она перестала замечать, как день сменяется ночью, а ночь — днём. Всё стало размытым. Повторяющимся. Ханджи жила на автомате.       Вставая с утра, она завязывала свои растрёпанные волосы в хвост. Меняла бинты на почти зажившем глазу. Надевала очки. Выпивала стакан воды. Составляла список дел. Потом — первая сигарета. И несколько минут у окна, чтобы понаблюдать за сменой караула.       Надевала привычную рубашку, брюки и сапоги. А потом доставала из ящика маску «привычной, жизнерадостной Ханджи» — ту, к которой все привыкли, которую от неё ждали. Потому что предаваться унынию теперь было нельзя.

Кому угодно, только не ей.

      Только вот Ханджи даже не успела отгоревать по погибшим товарищам. Своему отряду. Моблиту. Эрвину. Себе. Времени не было. И, если честно, сил — тоже. Но боль всё равно оставалась. Она просто сложила её в коробку и убрала подальше — на пыльный чердак своих чувств. Чтобы не мешала работать.       Раньше она отдала бы всё, что угодно, за крошечные знания о титанах, о внешнем мире, о правде. Теперь, когда почти все ответы оказались на поверхности, внутри неё зияла пустота и больше ничего.       В минуты особого отчаяния Ханджи вспоминала, как всё начиналось. Как уговаривала Мика и Леви помочь поймать хотя бы одного титана живьём. Как спорила с Эрвином, доказывая, что это не просто важно — это необходимо. Как могла не спать ночами, строя теории, чертя схемы, споря с Моблитом до рассвета, пока глаза не начинали болеть от усталости, а рука не переставала держать карандаш.       Иногда ей по-настоящему хотелось вернуться в то время. Хоть на день. На два. Оно казалось почти лёгким. Почти беззаботным. А главное — все были живы. На самом деле, Ханджи лишь заключила сделку со своим воображением: нельзя назвать «беззаботным» время, когда разведчики, словно слепые, беспомощные котята, учились выживать в этом жестоком и опасном мире, которым правили титаны.       Сейчас она не спала по совсем другим причинам. Дело было не в проклятых бумагах и не в работе. Её медленно затягивала тьма — плотная, вязкая, как масло.       Выберется ли она когда-нибудь из неё? Или, может, лучше просто подчиниться ей и позволить тьме себя поглотить? Ханджи было уже всё равно. Её душевное состояние балансировало где-то между пустотой и срывом.       Вдруг раздался стук в дверь. Ханджи дёрнулась, быстро потушила наполовину выкуренную сигарету в ближайшее блюдце — старом, треснутом, которое с недавних пор использовала как пепельницу.       — А, Армин, это ты, — она постаралась, чтобы голос звучал ровно, и спрятала разочарование за лёгкой улыбкой. — Проходи.       Ханджи села, приняла более-менее собранный вид и снова закурила.       Теперь Армин приходил к ней чаще других. Если честно — почти единственный, кто приходил вообще. Они коротали вечера вместе: обсуждали новую информацию, анализировали, строили догадки. А иногда просто болтали — о чём угодно. Иногда даже молчали.       После смерти Моблита, Эрвина и её отряда вокруг стало пугающе пусто. Тихо. И ей нужен был помощник. Армин подходил идеально.        Но больше всего Ханджи ценила в нём другое: он не давал ей утонуть в одиночестве и собственных мыслях. Он просто был рядом. И этого хватало.       — Чай? — спросила она, заметив в руках Армина фарфоровый чайник. — Спасибо.       Арлерт осторожно поставил его на край рабочего стола, стараясь не задеть папки, книги, ночник, блюдце-пепельницу и прочий беспорядок. Чайник показался Ханджи подозрительно знакомым.       — Это капитан попросил передать, — тихо пояснил Армин.       — Леви? — голос Ханджи оживился. — А почему он сам не зашёл?       — Не знаю... — Армин слегка смутился. — Я не спросил.       — Да что ж никто не спрашивает-то… — пробормотала она себе под нос, с досадой, почти шёпотом.       — Что?       — Ничего, — отрезала Ханджи, отвела взгляд.       Ханджи взяла с подоконника последние чистые чашки и разлила по ним горячий, ароматный чай. Тепло, неожиданное и почти забытое, разлилось где-то под рёбрами и растеклось по грудной клетке. Она незаметно скосила взгляд — проверила, не смотрит ли на неё Армин. Не смотрит.       Ханджи довольно улыбнулась, почти про себя.       Это был маленький знак. Тихое подтверждение: Леви её не бросил. Всё ещё помнит. Всё ещё рядом — хоть и молча.       С другой стороны, этот жест вызывал у неё и сомнения. Как будто в нём было что-то двойственное. Как будто он тоже не до конца понимал, что делает.       Ладно. Подумает об этом потом. Сейчас не хочется.       Она кивнула Армину на стул, а сама опустилась обратно на диван.       — Ну, выкладывай давай.       — Я весь день пытался сосредоточиться на Бертольде, — его голос звучал обречённо. — У меня не получается. Я ничего не вижу.       — У нас нет выбора, — спокойно сказала Ханджи. — Только пытаться. Снова и снова.       Армин не ответил. Потупил взгляд. Его что-то тревожило — Ханджи это сразу заметила. Она наклонилась чуть вперёд, голос стал мягче:       — Армин, что-то случилось?       — Когда я думаю о Бертольде, — начал он тихо, — меня начинает тошнить. Я вспоминаю все три года, что мы проучились вместе, а потом... потом — что я убил его. И не просто убил. Я прожевал его своими зубами. Проглотил. Живого человека. Будто картошку или кусок хлеба.       Он сглотнул, глаза расширились, налились слезами. Он посмотрел на Ханджи, умоляюще.       — Он же кричал, да? Как кричали все те, кого поедали титаны...       Кружка в его руке начала дрожать. Руки Армина тряслись сильнее. Ханджи испугалась, что он сейчас её просто раздавит, поэтому она быстро перехватила кружку и поставила на стол.       — Ханджи, я так больше…       — Я поняла, — перебила она. Голос стал холодным, собранным, почти командным. — Дай мне подумать.       Ханджи закрыла глаз и откинула голову назад, пытаясь в уме решить ещё одну задачу. Сложную, запутанную, и — как назло — не дающуюся. Мысли снова путались. Её клонило в сон.       Она встала и начала мерить комнату шагами — туда-сюда, как по полю, напряжённо думая. Дым от сигареты быстро наполнил комнату — едкий, горький. Армин закашлялся.       — Прости, — тут же отреагировала Ханджи. Потушила сигарету, подошла к окну и распахнула его. Воздух ворвался внутрь, с лёгкой сыростью и пылью с улицы.       Тишина чуть затянулась. Первым её нарушил Армин.       — Я долго думал об Имир, — сказал он, не глядя на Ханджи. — Она получила силу титана, случайно съев кого-то из бывших товарищей Райнера, Бертольда и Энни. Если каждый разумный титан может видеть воспоминания прошлого владельца... почему она тогда сразу не разоблачила их?       — Эрен не догадывался, что у него есть сила титана почти пять лет, — сказала Ханджи, всё ещё расхаживая по комнате. — И кто знает, когда бы узнал, если бы не события в Тросте.       Секундная пауза.       — Имир же не исследовала свои способности. По крайней мере, не так тщательно, как Эрен.       Армин внимательно вслушивался в каждое слово Ханджи. А та всё продолжала и продолжала ходить туда-сюда.       — А он, даже после всех экспериментов, не знал, что владеет силой Прародителя до определённого момента.       — Первый раз воспоминания пришли к нему, — сказал Армин, — когда солдаты Гарнизона собирались убить нас снарядом, — он нахмурился, вспоминая. Взгляд — в одну точку. — Но Эрен тогда ничего толком не понял. Только то, как превращаться в титана.       — Потом — когда он коснулся Хистории, — кивнула Ханджи.       — И в третий раз — когда мы прочитали дневники, — тихо закончил Армин.       После этих слов Ханджи резко остановилась: ей пришло в голову неожиданное решение.       — Нельзя превратиться в титана просто так, без цели, — сказала Ханджи. — Может, с воспоминаниями то же самое? Нужно, чтобы что-то спровоцировало. Как тот снаряд или дневники отца. Может, это и есть ключ?       — Но у Эрена был ключ от подвала всё это время, — возразил Армин. — Он часто о нём думал. Почему воспоминания не пришли раньше? Хотя... может, он просто не знал, что может видеть их глазами отца.       — А ты знаешь, — произнесла Ханджи с нажимом, заставляя Армина самого догадаться.       — Что может спровоцировать меня увидеть воспоминания Бертольда?.. — Армин нахмурился. — У нас ведь нет ничего вещественного или…       Он резко замолк. Глаза распахнулись от неожиданного озарения.       Ханджи сжала губы. Медленно кивнула. Она поняла то же самое.       — Но до неё ведь не достучаться.       — А это важно? — Ханджи вскинула бровь. — Энни была его товарищем много лет. У Бертольда должна быть масса воспоминаний, связанных с ней — с их прошлым, с их миссией, со всем этим.       Армин задумался и замолчать. Он решил не говорить, что Бертольд был влюблён в Энни. Пока не стоит.       Ханджи заметила, как изменилось выражение его лица — странно, на секунду. Но решила не спрашивать. Не сейчас.       — Пока это наш единственный вариант, — тихо сказала она. — Вот только… даже если я права, всё равно у тебя может не получиться.       — Пока я в первый раз не превращусь в титана? — с грустной ухмылкой сказал Армин. — Я тоже об этом думал. — Он на секунду отвёл взгляд. — Но правительство не разрешит проводить испытания внутри Стен. Это слишком опасно. К тому же у нас нет чёткого плана, если я потеряю контроль. Сдержать Колоссального, как тогда Эрена — с помощью колодца, — не выйдет. Он слишком мощный для обычной человеческой силы.       — Подумаем об этом позже. Сначала проверим мою теорию, — Ханджи подошла к окну, посмотрела на закатное небо. — Скоро начнёт холодать. До первого снега недалеко.       Внутри всё сжалось. Впереди их ожидала монотонная, скучная зима. Прекрасно.       — А, значит, наши вылазки до весны прекращаются. Будем надеяться, что за это время Военная Полиция всё-таки улучшит свои гильотины. И большинство титанов снаружи умрут… без нашей помощи.       — Значит, нам останется только добить оставшихся титанов за Стеной Мария?       — Скорее всего, тоже поставим гильотины, — пожала плечами Ханджи. — Так безопаснее. Пока не знаю. Да и людей у нас маловато, так что…       Она покачала головой. Чувствовала она себя так, будто её придавил огромный валун, из-под которого уже не выбраться.       — Умоляю, давай поговорим о чём-нибудь другом, Армин. Ну, как у тебя день прошёл?       Они пили чай, заваренный Леви, и беззаботно проговорили не меньше часа. О чём-то совсем неважном, и Ханджи на время полегчало.       Когда она, наконец, осталась одна, то снова достала сигарету и покрутила её в пальцах, раздумывая — курить или нет. Ханджи понимала: ещё немного — и это превратится в зависимость. Если уже не превратилось.       Она нахмурилась, сжала губы и положила сигарету обратно в пачку.       — Надо заканчивать с этим дерьмом, — пробормотала Ханджи себе под нос и с раздражением выкинула пачку в мусорку под столом.       Села на стул. Сложила руки перед лицом, уткнулась в них подбородком и снова посмотрела на чайник.       Фарфоровый. Аккуратный.       Этот чайник был самым ценным экспонатом из всей коллекции Леви. Он никому не разрешал к нему прикасаться. Никогда. А уж ей — тем более. «Самому неуклюжему человеку на территории всех трёх Стен», как он однажды выразился.       Можно ли считать это каким-то особым жестом? Предназначенным только для неё?       Определённо, да. Потому что этот поступок с чайником выходил за все мыслимые рамки — даже для предсказуемого и упрямого Леви. Он никогда бы не сделал ничего подобного… если бы не хотел этим что-то сказать.       Но он не пришёл сам. Передал через Армина.       Ханджи вспомнила, как с утра нарочно уколола его за рост. Сильно, жёстко и впервые в жизни. Она раньше себе этого не позволяла. Никогда. Потому что знала: такие вещи Леви не прощает. Ни от кого. Ни за что.       Но он не только не обиделся. Он передал ей свой дурацкий любимый чайник.       На этом этапе её размышления окончательно зашли в тупик.       Ханджи начала нервно теребить пальцы, трясти ногой. Ни концентрации, ни ясности это не принесло. Напротив — раздражение только нарастало. Она машинально заглянула под стол: пачка сигарет лежала сверху мусорки и, кажется, дразнила её просто фактом своего существования.       — С другой стороны, а кто мне запретит гробить своё здоровье? — фыркнула Ханджи и вскинула руки, словно вокруг действительно стояла толпа осуждающих за курение. — Я же Главнокомандующий Разведкорпуса.       Закурив, она снова попыталась сосредоточиться, убеждая себя, что сигарета поможет распутать клубок мыслей, который снова закручивался всё туже. А вдруг это вообще знак? Какой-то тайный аккерманский шифр? Призыв к действию?       — Какой, блять, призыв к действию? — буркнула Ханджи себе под нос. — На, четырёхглазая, попей чай из моего лучшего чайника за то, что пошутила про мои короткие ноги?       Может быть. Тем более, она сама об этом утром просила. Правда, до оскорбления.       Паззл не складывался, как ни крути.       И ещё этот его ночной распорядок. Бродит где-то каждую ночь по два часа. Что он там делает?       Просто гуляет? Но зачем гулять именно ночью? Почему не днём? Хотя и днём его тоже не найдёшь.       Ханджи знала: Леви не из тех, кто любит ночные прогулки. Он, конечно, спит по три-четыре часа, но никогда не тянулся к луне и романтике.       Обычно Леви проводит ночи в одиночестве — читает, пьёт чай. Он всегда засыпает около полуночи. Так что идея о том, что он где-то бродит в час ночи, не клеилась. Но сегодня она точно видела, как он возвращается слишком поздно. И тот полицейский говорил, что это продолжается уже неделю.       Ханджи решила подойти к этой загадке с другой стороны.       Леви не пьёт, не курит — значит, по барам не ходит. Азартными играми не увлекается, да и денег у него на это нет. Новые знакомства заводит плохо, почти не общается с чужими. Так что версия «нашёл весёлую компанию и развлекается по ночам» тоже отпадает. К ресторанной еде равнодушен. К борделям относится с откровенным отвращением.       Подумав о борделях, Ханджи вдруг задумалась: а как Леви вообще всё это время справляется с этой... необходимой человеческой потребностью?       За пять лет никто толком не знал, что у него там с личным. С девушками замечен не был, если не считать Петру — влюблённую в него безнадёжно. Все знали: увы, безответно. С мальчиками — тоже нет. Были, конечно, слухи про него и Эрвина, но Ханджи знала точно: чушь.       И тут её осенило: может, у него наконец появилась любовница? И он к ней и сматывается по ночам?       Тогда почему он такой злой? Может… она ему не даёт? Если бы давала — он бы не был таким злым. Наверняка.       А вдруг просто секс плохой? Тогда зачем к ней ходить каждую ночь?       А может, Леви вообще не придаёт этому значения? Секс для него необязателен. Тогда тем более — откуда злость?       Тупейший бред — нет никакой у него любовницы. Тогда получается, что Леви либо хорошо скрывается, либо только и делает, что дроч…       — Да блять, — выругалась Ханджи и зажмурилась, когда мозг сам услужливо подкинул картинку.       Кстати, о злости. Те, кто знал Леви только поверхностно, были уверены: он — самый скупой на эмоции человек на свете. Да, незнакомцы редко могли разглядеть на его лице хоть какие-то эмоции. Ну, кроме брезгливости и отвращения — эти выражения были у Леви на базовом уровне.       Но Ханджи-то знала, что, при близком общении, у него с эмоциями всё в порядке. Просто они — тихие. Выдержанные.       Она даже могла похвастаться: видела Леви улыбающимся. Не просто ухмыляющимся — улыбающимся. Да, это было больше похоже на кривую полуулыбку, но Ханджи была твёрдо уверена: это была она.       К другим эмоциям, которые у него появлялись, можно было добавить: скуку, презрение, тревогу, раздражение… и, временами, печаль.       А вот со злостью всё было не так однозначно.       Во-первых, Леви никогда не злился просто так. И уж тем более — не «кидался на людей от злости». Он не был таким человеком. Во-вторых, на что можно так злиться целую неделю? Подряд? Без перерывов?       И тут Ханджи вдруг осознала, что все эмоции, которые она мысленно приписывала Леви, были... негативными. Раздражение, тревога, скука, злость, презрение, печаль.       Она грустно подумала: а был ли он когда-нибудь по-настоящему счастлив?       Ведь не может быть так, чтобы человек был глубоко несчастен всю жизнь. Или может?..       Она обречённо вздохнула, как вздыхала тогда, когда не могла найти ответы на очередную головоломку.       Нужны дополнительные вводные данные. Без них эту задачу не решить. Можно, конечно, попробовать спросить напрямую. Но если он даже дверь открыть не может — вряд ли он скажет ей всё вот так, честно, сразу.       Ханджи снова посмотрела на чайник. Его нужно поскорее вернуть владельцу.       И тут её внезапно снова осенило. Может, в этом и была вся разгадка? Это же просто, как дважды два.       Леви знал, что она обязательно вернёт чайник лично в руки. Ну не под дверью же его оставлять? А если кто-нибудь украдёт, он её точно убьёт. Причём самым изощренным способом.       Выходит... он просто хочет поговорить? Тогда почему сам не зашёл? Неважно. Главное — теперь у неё есть легитимный повод постучаться.       Ханджи затушила сигарету и заглянула в чайник: почти пуст. Осталось только помыть. Потому что если прийти с грязным — вместо разговора можно нарваться на презрительный взгляд или получасовую нотацию.       Держа в руках уже чистый чайник, Ханджи снова постучала в комнату Леви.              Глухо.       Пустота.       Тотальное игнорирование.       Где он вообще постоянно шляется? Она мысленно послала Аккермана на три буквы и развернулась. И тут же столкнулась лицом к лицу с виновником всех своих сегодняшних мыслей.       — Твою мать, Леви! — она вздрогнула и едва не выронила фарфоровый чайник. — Вечно ты подкрадываешься, словно бро… дячая кошка!       Леви сморщился.       Резкий запах ударил ему в нос. Он нахмурился, начал принюхиваться. Подошёл ближе, наклонился к её форме, чтобы убедиться в своей догадке.       Выражение лица сделалось предельно брезгливым.       — С каких пор ты куришь, очкастая?       — А я и не курю, — мгновенно соврала Ханджи.       — Просто рядом постояла, да? — спросил Леви, всем видом намекая на бредовость её отмазки.       Она изобразила максимально убедительную улыбку и с самым серьёзным видом кивнула:       — Не поверишь, но да. Здесь, оказывается, столько народу курит. Идиоты, да? Ни о чём не думают. А ещё в полиции служат.       Леви нахмурился и задумчиво осмотрел её с ног до головы.       — Я... этого не замечал.       — А ты по сторонам посмотри, а не под ноги, — ляпнула Ханджи, не подумав.       Она закрыла глаз и тут же прокляла себя в своей голове. Ноги. Прекрасно. Как будто с утра не хватило.       — Вот, — Ханджи протянула чайник, чтобы быстро сменить тему. — Возвращаю тебе твоё богатство.       — Помыла? – только и спросил Леви.       — Помыла, — кивнула она. — Спасибо.       И потом, запинаясь, добавила:       — Большое. Очень хороший чай. Как всегда, впрочем.       — Да не за что, — отозвался он коротко.       Ханджи стояла, глядя куда угодно, только не на Леви.       Внутри крутился вопрос: как спросить? Надо — такой шанс нельзя упустить. Но слова не складывались.       Они вели себя как два случайных знакомых, а не как люди, которые пять лет стояли плечом к плечу.       Молчание затянулось. Стало вязким, неловким.       — Леви, — наконец выдавила она, — ты… часто в последнее время гуляешь по ночам?       — Только сегодня ночью, — тоже мгновенно соврал он. — Не мог заснуть.       — Бессонница?       — Бессонница, — мрачно подтвердил Леви.       — Может, хочешь как-нибудь прогуляться? — нерешительно начала Ханджи. — Знаешь, свежий воздух помогает заснуть. Мы бы сбежали ненадолго от всей этой суеты — дневники Йегера, титаны, враги, которые хотят нас уничтожить...       Она покосилась на него, на секунду замолкла.       — Здесь есть Центральный парк. Говорят, там красиво. Так что… если захочешь, то можно как-нибудь.       — А мои короткие ноги не помешают нашей прогулке? — лениво поинтересовался Леви, прищурившись.       Ханджи натянуто улыбнулась.       — Я как раз хотела извиниться. Я не хотела тебя обидеть. Прости.       — А я и не обиделся, — пожал плечами Леви. — Охерел, честно говоря, но не обиделся. Я перегнул палку — ты, впервые в жизни, ответила мне тем же. Будем считать, что это... зуб за зуб.       — Славно, — усмехнулась Ханджи. — Так что скажешь? По поводу прогулки?       — Как-нибудь можно, — увиливал Аккерман.       — Леви, ты... точно в порядке? — подозрительно спросила она — Ты ведёшь себя странно в последнее время: толком не разговариваешь со мной, пропадаешь, в своей комнате тебя никогда нет.       — Я в порядке, очкастая.       Ханджи сдалась. Сегодня она точно ничего не вытянет из упрямого Аккермана. В душе даже вспыхнула злость: нахера ты тогда вообще свой дурацкий чайник передавал?       Спросить больше было не о чем. Она пожала плечами и неуклюже выдавила:       — Ну… пока?       — Пока.       Она чуть помедлила. Дала ему шанс — хоть как-то удержать её, переиграть это нелепое «пока». Но Леви молчал. Так что ей ничего не оставалось, как уйти.       — Эй, Ханджи, — вдруг окликнул он.       Она обернулась.       — Ты почему не спала?       — Да так, — она попыталась ответить буднично. — Опять бумажки. Надо было кое-что перепроверить.       Леви сжал губы, кивнул. Смотрел куда-то сквозь неё, будто продолжал обдумывать что-то важное.       — Не забывай высыпаться, пожалуйста, — наконец сказал он.       — Ты тоже, — тихо ответила она.       Когда Ханджи ушла, Леви заглянул в чайник. На стенках остались едва заметные коричневые полоски.       Он цыкнул.       Придётся перемывать.