12. Один генетический код.

24

      С утра Ханджи была на взводе. На то было две причины.       Первая — конечно, Леви. Вчерашняя близость засела в голове, как заноза под ногтем, и не давала покоя. Ночью она успела мысленно проклясть всё подряд: 1. бледную, почти фарфоровую кожу; 2. серые, равнодушные глаза; 3. чёлку, спадающую на них; 4. тонкие брови, всегда чуть нахмуренные; 5. вечно сжатые губы; 6. сильные, крепкие руки; 7. низкий, с хрипотцой голос.       В общем — весь набор этих аккерманских феромонов, которые почему-то били не в нос, а сразу по нервной системе. И по её хрупкому, в этом вопросе, женскому телу. И Зое не могла понять одного: почему пять лет эти флюиды проходили мимо, а теперь вдруг раз — и поймали её в капкан. Прям как Леви: резко и без предупреждения.       Проблем с мужчинами у Ханджи Зое не было. Она была живой, открытой, опытной, с харизмой — и этим цепляла. Правда, мечты о серьёзных отношениях закончились ровно в тот момент, когда она вступила в Разведкорпус. Проверять «плохую примету» на практике Ханджи не решилась.       В условиях войны, где завтрашнего дня может и не быть, секс для Ханджи стал способом жить. Не выживать, не сражаться — а именно жить. Забыться на пару часов. Выдохнуть. Почувствовать себя человеком, а не только солдатским званием, который только и делает, что выполняет приказы. Так что… секса в жизни Ханджи Зое было много.       Хороший и не очень. Грубый и ласковый. Быстрый — до дрожи в коленях, долгий — до онемения пальцев. Осознанный. Случайный. В кровати, на столе, на полу и много где ещё.       Один раз — в баре, в полутёмном углу, с незнакомцем, которого знала часа три. Много вина, мало смысла, а с утра — тошнотворный приступ стыда, от которого выворачивало.       Один раз — с давним знакомым в парке. Всё случилось неловко, внезапно, зато со смехом. Потом она полвечера отстирывала форму от травы и ещё неделю вытаскивала иголки из волос.       А однажды — в архиве, между стеллажами. Там до сих пор, наверное, остались её пуговицы. Забирать не пошла. Лень пришивать. Но даже в сексе у неё, как у учёной, была структура и чёткие правила, которые нарушать нельзя. Никогда. Ни при каких обстоятельствах.       Первое — не спать из жалости. И секс плохой, и потом не отвяжешься.       Второе — не быть чьей-то любовницей. Даже на один раз. Правило, написанное «кровью».       Третье — не младше двадцати и не старше сорока пяти. Младше — глупо, старше — не возбуждает. Всё просто.       Четвёртое — не с девственниками. Когда пальцы мнут ей живот, путая с грудью, а трусы стаскиваются как сапоги, застрявшие в грязи — это не прелюдия. Это катастрофа. А ещё обязательно: член от волнения то встаёт, то падает. Было пару раз. Из жалости. Вычеркнула и то, и другое.       Пятое — никаких обещаний. Никаких «а если бы», «а вдруг», «давай попробуем». В постели не строят планы на жизнь. В постели отдыхают.       И последнее, самое важное.       Ни с кем из разведчиков. Ни-ко-гда.       Она не вешала на себя ярлыков. А зачем? В ней всегда было что-то, что притягивало — в словах, в смехе, в теле, которое не стеснялось жить. Ханджи привыкла сама выбирать. Привыкла ощущать контроль — над собой, над желаниями, над близостью. И всё бы ничего. Но теперь — Леви.       Воплощение силы. Контроля до последнего жеста. Он не делает ничего лишнего — и от этого только хуже. Тело у него наверняка как выточенное. Мышцы. Сухожилия. Плечи. Шея. Руки. Спина. А что под его одеждой… Представлять было страшно. И очень, очень любопытно — она ни разу не видела Аккермана без рубашки. Дальше её мысли полетели куда-то далеко, к звёздам. Туда, откуда потом будет стыдно смотреть ему в глаза.       В постели Леви, наверняка, доминирует. Как и в жизни. Не спрашивает — забирает. Не объясняет — делает. Держит так же, как взглядом: не отвести, пока не отпустит.       Хотя… вдруг наоборот?       Вдруг он тот, кто отдаёт контроль?       Мысль казалась странной, почти смешной. Но чем дольше Ханджи её прокручивала, тем логичнее она звучала.       Таким, как Леви, нужно хоть одно место, где можно не быть сильным. Не принимать решений. Не отвечать за чужие жизни. Быть не командиром, а человеком, которому позволено расслабиться, не думать и получить удовольствие. И лучшего места, чем постель, для этого не придумать.       Так что… возможно. Почему бы и нет?       Её тело реагировало быстрее, чем мозг. Стоило представить Леви над собой — и между ног становилось влажно, жарко и липко. Даже лежать на простыне стало противно. Пришлось подмять одеяло. Потом — искать салфетки. Но Ханджи была сильна. Слишком сильна, чтобы в три часа ночи дрочить под свои же фантазии. Особенно если в них капитан, а она — Командующий. Идеально. Просто мечта армейского устава.       Только было одно «но». Трахаться с ним Ханджи не хотела. Именно трахаться. Ну, то есть — хотела. В будущем. Теоретически. Но не так. Не весело в парке и не между стеллажами в архиве.       Она хотела смотреть ему в глаза — и чтобы он не отводил взгляд. Хотела чувствовать, как он дышит рядом: часто, прерывисто, горячо. Целовать шею, когда он молчит. Чертить пальцем узоры на груди, ключице, животе. Чтобы он спокойно заснул, позволяя только ей одной в целом мире обнять и прижаться. А ещё — чтобы он остался. До утра. На следующий день. Через неделю. Месяц. Может быть, на год, если повезет. Хмурый, молчаливый, сдержанный — но смотрящий на неё так, как сегодня.       Вдруг судьба со своими законами смилостивится. Именно над ними — последними выжившими. Они же всё отдали: мечты, будущее, близких, детей, спокойную и счастливую жизнь. Разве это не огромная плата? Хотя… если быть честной в эту минуту перед собой — умолять судьбу на коленях придётся только ей. Сильнейшему солдату человечества бояться нечего. Особенно — смерти.       Шансы у них примерно такие: она — 99,9%, он — 0,1%.       На этих мыслях Ханджи захотелось взвыть.       А ещё она злилась, потому что ничего не знала. Ни слухов, ни намёков, ни случайно услышанных разговоров. За плечами — годы совместной службы, разведанных тайн, выживания, общих потерь. И, оказывается, проще узнать о внешнем мире, чем о личной жизни Леви Аккермана.       Конечно, женщины у него были. Наверняка были. Или есть. Не может человек с такими руками, таким голосом, таким взглядом не пользоваться спросом. И судя по количеству девушек, которые оборачиваются ему вслед — спрос есть. И немаленький.       Другой вопрос в том, что он не оборачивается. Можно, конечно, предположить, что ему нравятся мужчины. Но и на них он не оборачивается. Леви Аккерман вообще ни на кого не оборачивается.       Да и к тому же — он почти дрожал. Дышал нервно. И даже посмотрел на губы. Повторил за ней этот крошечный, но слишком честный жест.       Так что да. Женщины. Однозначно.       И тогда, почти машинально, в три часа ночи, Ханджи принялась раскладывать всё по полочкам. Не как женщина — как исследователь. Отбросив чувства и оставив только логику и сухие факты.       Скорее всего, Леви нравятся спокойные. Сдержанные. Те, кто не вторгается в личное пространство. Кто умеет держать паузу. Кто говорит, когда нужно и молчит, когда важно. Не давит. Не спрашивает. Не требует. Если и заботится — то так, чтобы никто не заметил. Леви не любит показуху.       Вероятно, он ценит контроль. Нет, не вероятно — точно ценит. Чёткую дистанцию. Понимание границ.       И вот здесь начался подсчёт. Невидимый, тихий, но болезненный. Она примеряла себя к этому гипотетическому идеалу — пункт за пунктом. И вывод был безнадёжным.       Слишком эмоциональная. Слишком громкая. Говорит лишнее и невпопад. Неловкая. Лезет туда, куда не зовут, просто потому что не может не влезть. Путается. Тяжело выдерживает дистанцию. Не умеет молчать, когда надо. Слишком много жестикулирует. Слишком много думает. Слишком много чувствует. И выплёскивает это на каждого встречного.       В общем… в ней много было «слишком».       Но, если по-честному, у неё были и преимущества перед другими.       Умная — вряд ли ему нравятся глупенькие.       Остроумная — Леви не может прожить и дня, не уколов кого-нибудь. А уж ей достаётся больше всех, раз он может с лёгкостью придумать ей сотню издевательских прозвищ. Но она всегда знает, что и как ему ответить, не теряя лицо.       Смелая — ну, это скорее военное качество. Так что не считается.       Способна выдержать его характер и не сбежать через десять минут. Редкость среди живущих.       Честн… Нет. В свете последних событий честность, которую так ценит Леви, можно сразу исключить.       И ещё странное — это его: «всегда меня удивляешь».       Что это вообще значит? Это о хорошем? О плохом? Это вообще поддаётся классификации достоинств и недостатков? Короче, пока нет конкретики — тоже мимо.       Но этого — слишком мало. И снова «слишком». Одиннадцать, если она правильно посчитала — против трёх. Даже если одно из них — про ум. И даже если она вдруг вспомнила про чистоплотность. Потому что да, Леви бы это тоже учёл.       Впрочем в последнее время Ханджи действительно стала внимательнее к своей гигиене. Мылась каждый день. Волосы — через день. А не как раньше, по настроению или если совсем уж стыдно перед подчинёнными.       Ханджи подошла к зеркалу как к единственному спасению. Покрутилась. Осмотрела себя.       Каштановые волосы — необычно. Запоминаются.       Губы — обычные, без изысков. Не запоминаются.       Нос… да, вот здесь проблема. Особенно в профиль. Но если смотреть только в анфас — жить можно.       А вот глаза… Точнее — глаз. Самое больное место. Даже думать не хочется. И так хватает отражения в зеркале, когда перевязку делает. Скорей бы уже надеть постоянную, а не эти блядские бинты, которые то натирают, то сползают, то цепляются за волосы, будто и бинтам уже плевать, как ей живётся.       Когда мозг Ханджи совсем распух от мыслей, анализа и теорий, она рухнула в кровать лицом вниз — с шумом, с отчаянием, с тем бессилием, которое накрывает, когда в голове крутится всё и сразу. Подушка приняла её как родная. И Ханджи Зое заныла. Протяжно, демонстративно, по-детски. Потому что, в конечном счёте, всё это было неважно: подходит она ему или нет, — Леви всё равно никогда не скажет. И вряд ли спокойно заснёт, позволяя прижаться к нему.       Минут через десять она заснула сама. С подушкой и одеялом, которые хотя бы не были против.       А с утра её ждал «сюрприз». И вторая причина, почему виски будут с проседью раньше срока.       Ханджи перечитала «стенограмму» Гаса минимум трижды, параллельно постукивая карандашом по столу. Оказалось, вчера днём его допрашивал Леви. И, к счастью, парень оказался с умной головой — даже в том, чтобы не приходить лично, а изложить всё подробно на бумаге.       Читая вопросы Леви и ответы Гаса, Зое пришла мысль: такой человек ей бы пригодился в разведке. Тактик с задатками стратега. Ясный, чистый ум. Чувство границ и психологии — раз девять лет держит рядом такого, как Берн. Почти невозможная задача. Наверняка имеет авторитет среди сослуживцев. Его слушают. Такого не могут не слушать. Боевые навыки? Второй в выпуске. Она уже успела это проверить.       Гас спокойно мог бы вести свой отряд. Сейчас из оставшихся разведчиков это под силу разве что Жану. В лучшем случае. В худшем — пока некому.       Армин? Стратег, но слишком не уверен в себе. Про боевые навыки и говорить нечего.       Микаса? Одиночка. Не тянет за собой — работает в отрыве.       Эрен? Эмоции наружу. Контроль — где-то на дне.       Саша и Конни… Тут всё понятно без слов.       Флок? Сырой. Не раскрыт. Опыт — почти на нуле.       Берн? Пару раз в бою — и, возможно, с его боевыми показателями станет вторым после Микасы. Возможно. Но импульсивен. Нестабилен. Слишком зациклен на признании. Завистлив. Командовать в таком состоянии — опасно. И самое паршивое — только один человек в целом мире может держать его в узде и только его Берн будет молча, без выебонов, слушать. Только этот человек не в разведке.       Ханджи вернулась к письменам Гаса. Теперь она знала ещё и следующее: Леви стало плохо прямо в общественном туалете. Катастрофа вселенского масштаба для Аккермана. И, честно говоря, знать этого ей не хотелось. Один раз она уже пересекла все границы. Копалась в грязном… точнее, в его чистом белье. Хватит. Иначе она точно повесится от мук совести.       Подробностей не было. Только сухое:       Резко побледнел. Взгляд — стеклянный. Мандраж. Часто дышал. Ушёл в уборную. Вышел минут через десять — вид ужасный. Отравление исключено. Проверил.       Но и этого было мало. Вчерашний день щедро продолжил издеваться. Берна снова избили. И про это — тоже коротко, но почти «с любовью»:       Откажется вам рассказывать и будет выпендриваться, как обычно, с ухмылкой на лице. Не верьте — эмоционально раздавлен. Поэтому передайте следующее, Командующий: расскажу всё сам, если он этого не сделает. Принципиально. Во всех подробностях. На десять страниц. Пусть выбирает.       — Не в армию надо было идти, а в писатели, — буркнула Ханджи и убрала скрупулёзный отчет Гаса в ящик стола. Решила: оставит его только для разговора с Берном. Потом выбросит. А желательно вообще сжечь — от греха подальше.       Потрясающее утро. Очередная головная боль на четыре страницы, исписанные аккуратным и прямым почерком. Хорошо, что она всё же дошла до лавки после ухода Леви и купила сигареты. Иначе — никак. Аккерманские флюиды, которые он оставил после себя, уже въелись в воздух, в стены и даже добрались до подушки. Но главное — в голову. И выкурить их можно было только едким табачным дымом, а не октябрьской прохладой.       Наступило время завтрака, а Леви так и не забрал свой чайник. Хотя Ханджи ждала. В итоге она шла в столовую не только в гордом одиночестве, но и в полном неведении — не знала, каким теперь станет их общение. Потому что вчера оно слишком уверенно вышло за рамки «дружеского», «товарищеского» и «братского».       Но Аккерман сидел за столом, будто ничего не произошло. Спокоен. Собран. Спина прямая, локти не на столе. Взгляд — сухой, мрачный. С привычными синяками под глазами, которые давно стали частью его «я». Леви жевал гречневую кашу без видимого удовольствия — просто подкидывал в организм нужное топливо, как в угольную печь.       Поздоровались и ели молча. Леви даже не смотрел на неё — только в тарелку, словно только она достойна его внимания. И почему-то именно это больнее всего ударило по Ханджи. Плевать, пусть прикидывается другом, сильнейшим солдатом, командиром. Даже врагом. Кем угодно — лишь бы не глухой, бетонной стеной, которая всем видом показывает, что вчерашнего никогда не существовало.       А Леви… а Леви вообще-то смотрел. Исподлобья. Осторожно. И только в те мгновения, когда она отводила взгляд. Задерживался на её лице. На руках и пальцах. На каштановых волосах дольше всего. Он слегка хмурился. Щурился, будто прикидывал что-то у себя в голове. Рефлексы — как отточенные лезвия — подсказывали, когда очкастая поднимет свои четыре глаза в ответ — и мгновенно прятали его взгляд обратно в тарелку.       Ханджи так и не заметила.       — Хагена видела? — спросил Леви ровным, отрешённым тоном, не отвлекаясь от каши.       От ярости она едва не взорвалась на стуле. Захотелось взять кашу, швырнуть прямо ему в лицо и прошипеть: «Серьёзно, Леви? Хочешь снова говорить о нём?». Но вместо этого — простое, лаконичное:       — Мельком только. После завтрака будет объяснять.       — Это вряд ли, — Аккерман качнул головой, «сомневаясь». — Я уже отправил его в лазарет. Снова рёбра. Лицо. Конечности. И, скорее всего, сотряс. — Уголки его губ дрогнули. Едва. — Постоянство — редкое и очень ценное качество.       Ханджи нахмурилась. Значит, уже разговаривал с ним. А она — нет. Со слов Гаса знала только то, что Берн оскорбил свою девушку. И эта неизвестность автоматически ставила Ханджи в уязвимую позицию. Внутри у неё всё напряглось, как натянутая струна.       — Объяснил, откуда такая… «красота»?       — Я и так понял.       — И что же произошло? — невозмутимо поинтересовалась Ханджи.       Леви отложил ложку. Облизнул и так мокрые губы — жест почти бессознательный. Посмотрел, наконец, прямо и выдал таким тоном, будто зачитывал рапорт:       — Вкратце: вчера утром при всех свою девчонку унизил. Она его треснула. Сожалел. Получил. По заслугам или нет — не знаю. Судя по её слезам, подозреваю, что первое. Конец истории.       Ханджи задумчиво водила ложкой по каше. Всё-таки из-за бабы.       Прекрасно. У неё ведь куча свободного времени. Обязанности Командующего — мелочи. Мир за Стенами — подождёт. Личная жизнь, разваливающаяся на куски — тоже не в приоритете. Переживёт. Как-нибудь. Даже это аккерманское притяжение, от которого хочется свернуть шею себе самой — тоже. Главное — досконально разобраться, почему Берн Хаген снова кого-то бесит и получает по морде. Поиграть в психолога и разобраться в чужих соплях. А она даже в своих разобраться не может.       Ханджи осеклась. И… пристыдила себя за такой ход мыслей. Потому что не Берн её сейчас злил, а молчаливый фанат гречневой каши, сидящий напротив.       — Как понял?       — Был свидетелем завязки драмы. Дальше — не трудно догадаться. Это наиболее правдоподобный вариант.       — А может, это какой-нибудь ярый защитник? — внезапно зажглась Ханджи, словно и правда решила, что Леви — это идеальный кандидат на роль подружки для сплетен. — Рыцарь в серебряных доспехах и на белом коне?       Серые, холодные глаза Аккермана сузились, пристально смотря на неё. На лице — короткое замешательство, которое быстро сменилось привычной мрачной невозмутимостью.       — Одиночка? Если только не сопротивлялся. А в этот раз он точно это делал.       — В этот раз? — Ханджи вопросительно склонила голову, как бы невзначай.       Острый ум Аккермана не мог не заметить, что где-то, в чём-то его явно наёбывают. Хуже — держат за клинического дебила. Как будто он не тридцатилетний командир, который провёл почти всю жизнь в говне, моче и насилии, а выпускник ясельной группы с шариком в руке и слюнями на подбородке.       Сражается за свою девку — и даже ни разу не ударил в ответ. Просто дал себя избить. Почти идеальный солдат, с его подготовкой — и ни одной ответки двум обычным гарнизонщикам. А потом, позже — получает, возможно, вполне заслуженных пиздюлей, за то, о чём себя уже казнил и… с остервенением защищается. И если это толпа, то довольно успешно — если не считать сотряса. Хотя, может, и не за это получил.       Вспыльчивый, легко идущий на конфликт. Сначала делает, потом думает. Так что, единственный логичный вариант — в первом случае он просто не мог ударить в ответ. Не потому, что решил избавить мир от насилия и начать с себя. Просто знал: нельзя. Поэтому либо шишка, либо… офицер.       Леви мог бы разобрать этот парадокс по косточкам. Мог бы, но не хотел. Устал.       Так что все эти мысли Аккерман аккуратно сложил в коробку. Потом ещё в одну. И ещё. А после — убрал их на пыльный чердак сознания. Всё. Хватит с него играть в детектива. В его жизни есть дела поважнее.       Но это ещё не значило, что убрал навсегда. Пусть лежат. Может, ещё пригодятся.       — Оговорился. Забудь.       Ханджи потухла. Игривость сменилась смущением, а смущение — неловкой тишиной.       — Ладно, — подвела итог Зое. — Придёт — сам расскажет.       Леви коротко кивнул и снова вернулся к еде. Ни взгляда, ни интереса. Ни-че-го. Поэтому Ханджи — от бессилия, от злости на молчание — предприняла идиотскую, почти самоубийственную попытку:       — Хочешь послушать потом, что случилось?       — Нет, — сухо отрезал Леви. — Главное, что он здоровье подлечит и тебе отчитается. Остальное мне не важно.       И тогда Ханджи поняла: весь этот разговор он завёл только ради одной фразы — «меня Берн больше не интересует». По идее, она должна была обрадоваться. Вчера её слова сделали почти невозможное — расплавили стальную броню Аккермана. Вот только… похоже, за ночь он отлил себе новые доспехи. И на этот раз — из гранита.       Нетерпеливая по натуре, Ханджи больше не могла выносить этой пытки. Она ведь не сошла с ума. Почти. Хотя была близка.       Он ведь сам подошёл. Сам. Никто не просил. Вплотную. Не только к телу, но и к лицу. Дышал неровно. Почти обнял её. Молчал так, что воздух дрожал. А теперь ведёт себя так, будто она предмет мебели. Стул какой-нибудь. Или миска из-под его сраной каши, которую она уже ненавидела.       И только она собралась с духом, поправила очки — для уверенности, как тишину разрезал его голос:       — Кстати. Я хотел прояснить вчерашнее.       Ханджи застыла. Но уже в следующую секунду всё внутри сжалось — плохое предчувствие подкралось, едва она услышала:       — Я вчера плохо спал. И, как ты видела, чувствовал себя неважно.       Леви дышал спокойно. Ни дрожи. Ни напряжения. Абсолютный аккерманский контроль, доведённый до совершенства. И это даже пугало. Как будто всё человеческое в нём отключилось — и теперь с ней разговаривал только механизм. Она впервые видела его таким.       — Я перегнул палку. Я не хотел вот… так, — последнее он выделил особенно, почти с преступным хладнокровием. — Так что… не бери вчерашнее в свою умную голову, очкастая.       Разумом Ханджи была с ним согласна: в их положении Леви говорил правильно. Верно. Всё выглядело логичным, взрослым, контролируемым.       А всё равно ударило — резко и больно, как хлыстом по спине. Потому что этот, по всей видимости, стандартный аккерманский монолог вскрыл без анестезии старые шрамы. Те, что остались ещё до разведки — когда она хотела стабильности, любви до старости и большой дом с детьми.       В её жизни уже бывали мужчины, от которых сносило башню и сердце неслось, как бешеное. Вот только почти все они исчезали под утро. Ночью шептали о любви, а утром, не глядя, говорили: «Спасибо, я отлично провёл время. Дальше — без меня». А Ханджи каждый раз только и делала, что велась, потому что очень хотелось.       И вот теперь, спустя шесть лет, когда она действительно пустила в сердце — Леви даже не попытался объясниться по-человечески. Просто прикрыл свою аккерманскую жопу, списав всё на побочный эффект недосыпа, и пошёл жрать кашу. Хоть бы… подавился.       Ханджи Зое по-настоящему разозлилась. Нет. Она была в ярости. Поэтому решила отомстить всем таким козлам, заодно приписав к ним Леви без его ведома, который, в отличие от них, никогда, никому ничего не шептал. Он всегда предупреждал заранее, как всё закончится.       Кроме одной-единственной ночи, случившейся полгода назад, о которой Аккерман запретил себе думать. Просто вычеркнул из головы, чтобы не сгорать от ненависти и отвращения к самому себе.       Ханджи свела брови. Лицо — серьёзное, сосредоточенное.       — Я, конечно, удивилась. Но потом так и поняла, что ты просто плохо себя чувствовал. Со всеми бывает. — И улыбнулась — спокойно. Почти по-доброму. — Хорошо, что ты сказал это вслух, — часто закивала она, «убеждая» его. — Спасибо, Леви. Мне правда это было важно проговорить. Чтобы в нашей дружбе не было… знаешь, неловкости, что ли.       Ханджи надеялась: если тоже, как и он, обесценит всё вчерашнее, Леви хотя бы одной мышцей покажет, что ему так же больно. Что под этим равнодушием ещё что-то есть.       Но Леви был спокоен, как никогда. Медленно провёл по ней взглядом — от пальцев до волос. Задержался. Они смотрели друга на друга несколько секунд, не моргая. Словно проверяли: кто первый не выдержит перед следующей фразой. Оба победили.       — Вот и отлично, — тоже кивнул Леви, соглашаясь. И снова принялся есть, уткнувшись в тарелку.       От гнева у Ханджи начал стучать пульс в висках. Она еле удержалась, чтобы не заехать Леви ложкой по лбу и размазать кашу по его волосам. А потом с каменным лицом выдать: не бери в голову, чистюля. Я просто не выспалась. Я не хотела… так.       Но вместо этого она просто выдохнула. И напомнила себе — он ведь и правда вчера едва держался. А до этого…       Это было важнее, чем всё, что могло бы быть, но не случилось. И в любом случае, пора было возвращаться. В ту зону, где можно не быть раненой. В область «дружеского», «товарищеского», «братского». Туда, где хотя бы не больно.       Её лицо тут же смягчилось. И с заботой, которую больше не скрывала, Ханджи спросила:       — А сейчас ты как? Надеюсь, получше?       Леви снова вернулся к ней взглядом. И вдруг — впервые — стальная маска спала. Его губы дрогнули, голос прозвучал живо, насколько это вообще возможно в его случае:       — Как видишь, четырёхглазая.       — Это хорошо, — тихо ответила она, улыбнувшись. — Я рада.       Он резко встал. Стул со скрипом задел пол — грубо, неприятно.       — Про чайник помню. Не успел с утра. Сейчас погоняю своих в спортзале. Других дел всё равно нет. — Леви взял тарелку с недоеденной кашей. И… направился к выходу. — Я зайду после, — бросил, не оборачиваясь. — Увидимся, очкастая.       А Ханджи осталась сидеть, даже не успев с ним попрощаться. Она поняла, что… ничего не поняла.       Начала перебирать в голове весь разговор. Может, стоило ответить иначе? Мягче? Или, наоборот, грубее? Улыбнуться? Промолчать?       Рука дрогнула. И… Ханджи швырнула ложку в кашу. Та отскочила, заляпав ей грудь и рукава, и с глухим звоном упала на пол. Зое наклонилась, чтобы поднять, но задела локтем тарелку. Она съехала с края стола и с грохотом разбилась вдребезги.       — Что дальше? — процедила Ханджи сквозь зубы, глядя на осколки. — Что ещё?!       Из-за её плеча донёсся тяжёлый, укоризненный вздох. Уборщица. Старушка с ведром и тряпкой, смотрела на неё так, будто Ханджи раскрошила ей сердце, а не посуду.       — У вас… столы скользкие, — выдавила она из себя первое и последнее, что пришло в голову.

25

      Оказавшись на улице, Леви закрыл глаза и глубоко выдохнул. Он начал перебирать пальцы правой руки. Второй провёл по лицу, смахивая с себя последние полчаса. Брови и губы пару раз дёрнулись, будто в судороге. По скуле прошла резкая волна. И исчезла.       — Капитан, у нас ведь сегодня свободное время, да? — на свою беду спросил подошедший Жан, просто решив переброситься парой слов с командиром.       — Нет. Через час — все в спортзал. Даже Блаус. Все, кроме Хагена.       — Принято, — быстро кивнул Жан и уже собрался уходить, но услышал:       — А через три — ты и Йегер берёте грабли. И танцуете, как лучшие друзья, вокруг казармы. Чтобы я, глядя из окна, растрогался до соплей от вашей братской идиллии.       У Кирштейна глаза на лоб полезли — ишачья работа, да ещё и с Эреном, свалилась, как снег на голову.       — Но… новенький же всё идеально выскреб, капитан! — попытался возразить он, махнув рукой в сторону казармы, словно до неё было два шага, а не полкилометра.       Аргумент пролетел мимо.       — Да там… — запнулся Жан. — Там даже листьев на деревьях почти не осталось! Мы что, в грязи ковыряться с Йегером будем?       Леви одарил его тяжёлым, невыносимым взглядом исподлобья — тем самым, после которого хочется не просто замолчать, а испариться с лица земли. Серые глаза потемнели. Кирштейн тут же пожалел, что вообще открыл рот, а не просто кивнул и исчез. Потому что меньше всего Аккерман сейчас хотел, чтобы с ним спорили. А уж поросячьи визги в придачу с нытьём были ему особенно отвратительны.       — Тогда берите тряпки в зубы и вымойте обосранный свинарник, в котором спите, — проговорил Леви, чеканя слова, как будто резал по стеклу. — От пола до потолка. Всю грязную, пыльную мебель и ваше сальное, вонючее тряпьё, которое вы без приказа не стираете. Вечно ждёте, пока я вас в говно носом не ткну. А вы и рады. Как в детском саду, бл… — он осёкся, в последний момент вспомнив, что разговаривает с малышней.       Жан попытался сглотнуть, но язык будто прилип к нёбу.       — Не только ты с Йегером. Все. Кроме Хагена, — закончил Леви без права на возражения.       — Почему кроме него?.. — всё равно ляпнул Жан.       Леви ответил не сразу. Посмотрел в сторону, прищурился. В голову закралась мысль: может, он просто псих? Выдумал себе армию, капитанские погоны, свой «элитный» отряд. Живёт в воображаемом мире, где есть титаны, Разведкорпус, аккерманская кровь и враги за морем. А «четырёхглазой» называет санитарку, которая привязывает его ремнями к кровати во время очередного психоза, а потом вкалывает ему успокоительное, чтобы не буянил. И приказы он отдаёт не подчинённому — а соседу по палате.       Иначе других объяснений, почему с ним до сих пор пререкаются, у него уже не оставалось.       — Потому что он уже вчера всё идеально выскреб. Молча и без нытья, — отрезал Аккерман, сверкнув глазами. — Уже листья на деревьях закончились, а твой щенячий скулёж — нет.       Спесь с Жана слетела мгновенно. Он понял: скажет ещё хоть слово — и он будет драить не только казарму, но и всю столицу. Жан проклял всё на свете, но особенно себя за утреннюю инициативу пообщаться с Леви. Теперь ещё и от ребят прилетит по первое число.       — Есть, — выдавил он сквозь зубы. — Убрать всю казарму. Всем, кроме Хагена.       И когда Леви ушёл, юный Жан не выдержал, сплюнул на землю и впервые за свою жизнь тихо, но вполне искренне выругался:       — Совсем уже ёбнулся со своими тряпками. Маньяк, блять. Настоящий.

26

      Они смотрели друг на друга в упор и не отводили взгляда.       — Рассказывай. В точности до минуты.       Берн, который вчера добровольно выбросил себя в ад ради эффектного взрыва, уже сегодня восседал на диване с видом победителя. Руки скрещены. Нога на ноге. Позa — нарочито расслабленная, почти издевательская. Хотя кости ныли, а лёгкий сотряс был подтверждён. От отпуска в лазарете он наотрез отказался.       — Это Пиксис. С завтрашнего дня я в Гарнизоне, — он наклонился вперёд, губы тронула знакомая ухмылка. — Добровольно, разумеется.       — Знаешь, что это? — Ханджи подняла в воздух «рукопись» Гаса. Не дожидаясь ответа, протянула Берну. Себе оставила только последнюю страницу — ту, где был катастрофический для Леви финал допроса и слишком личное беспокойство Гаса. — Читай. Внимательно.       Он метнул на неё короткий взгляд. Потом на бумагу. Взял нехотя, но всё же взял. Листал быстро — сначала с ленцой, потом с настороженностью. Выражение лица менялось с каждой новой строкой. На метафоре про «хаос и контроль» ясно-голубые глаза чуть расширились. Мелькнул огонек — редкость. Особенно теперь.       Дальше — ни усмешек, ни гримас. Казалось, даже дыхание стало тише.       — Это всё? — глухо бросил Берн, возвращая бумаги.       — Наше с тобой счастье, что у тебя друг с головой, — Ханджи начала рвать «стенограмму». — Я вообще не понимаю, как он выдержал. С учётом того, что всё это, — она бросила клочки в мусорку, — почти чистая импровизация.       Берн опустил глаза. Хотел было огрызнуться — и не стал. Напускная расслабленность испарилась. Он отвернулся и уставился в мутное, серое небо за окном.       — Думаете, капитан ещё раз устроит Гасу такую «беседу»? — негромко спросил он. Но тревога проступала в голосе, хоть он и пытался её задавить.       — Нет. Сегодня Леви ясно дал мне понять: ни ты, ни твой перевод его больше не интересуют.       — Отпраздную это самой дорогой бутылкой и куплю фейерверк, — буркнул Берн скорее себе, чем ей.       Ханджи тоже посмотрела в небо. Прикрыла глаз. Беззвучно выдохнула. Очень хотелось верить, что всё действительно закончилось и петлю с шеи можно снять.       Секунда — и тон стал командным.       — А теперь рассказывай.       — А смысл?       Секунда — и голос снова стал лениво-спокойным.       — Это не связано с нашей маленькой тайной. Да и из ответов Гаса никак не выбивается.       Ханджи не стала спорить. Просто достала последний лист и вслух зачитала финальный абзац — тот, где Гас обещал: расскажет всё сам, если Берн промолчит. Подробно. На десять страниц.       — Лучше я, — цыкнул Берн, сдаваясь. — А то вам придётся читать десять страниц кошмарных, пошлых метафор, от которых хочется застрелиться.       Он опустил всё, что касалось Норы, оставив сухую выжимку: «встречались — ушла — два года ни туда, ни сюда». Коротко пересказал утреннюю ссору. А вот к «идеологическому» конфликту с бывшими сослуживцами подошёл с неожиданным азартом. Пару раз он забывался, скатывался в почти дословные цитаты из своего блистательного, как он считал, монолога. Ханджи сразу сбивала — резко, жёстко, без церемоний, напоминая, где он и с кем. Берн скрипел зубами, но продолжал. С возмущением рассказывал о молчаливой толпе и с особенным, почти детским злорадством — как плюнул Артуру в единорожью эмблему.       — А просто извиниться ты не подумал? — спросила Ханджи, когда Берн закончил. — Не пришло в голову такое простое решение?       — У вас с Гасом что, один мозг на двоих, Командующий? Он мне тоже самое сказал. — Лицо Берна стало уставшим — как у человека, которому в тысячный раз приходится объяснять очевидное. — Ну, извинился бы. И что дальше? За спиной всё равно бы шептались. А так… теперь её точно никто не тронет. Потому что иначе — со мной в одной лодке. Правда… — он замялся, прокашлялся. — Есть одна проблемка, Командующий.       Улыбка вышла неловкой. Плечи — виноватые. Как у ребёнка, который признаётся в шалости:       — Мои бывшие товарищи, кажется, решили, что я слегка переборщил. Плевок, судя по лицам, их немного… расстроил. Так что… возможно, на меня теперь открыт сезон охоты. Не удивлюсь, — добавил он, — если к вечеру меня «случайно» встретят в переулке, отрежут башку и продадут за кусок колбасы. А остальное — псам. Бродячим.       — И это ты называешь… «проблемкой»?       — Ну да. Малюсенькая такая, — Берн изобразил жалкий миллиметр между пальцами. — Почти незаметная в масштабах нашей великой Элдии.       Ханджи осмотрела его с той самой внимательностью, которая была присуща только ей. Манера говорить, выражение лица, ленивая поза — снаружи всё как обычно. Но Гас не стал бы писать ей просто так. И точно не ошибся бы.       — Ты вообще в порядке, Берн? Тебя ничего не беспокоит?       Сочувствие он тут же принял за насмешку и жалость — и отреагировал, как умел: проверил пульс.       — Вроде жив. Только голова гудит немного.       — Я не про тело, — настойчиво сказала она.       Они пересеклись взглядами. Берн отвёл глаза первым. Он коротко выдохнул через нос и ухмыльнулся.       — А с чего мне быть не в порядке, Командующий? — Голос пустой, тусклый. — Ну да, вчерашний день вышел не самый нежный для головы, рёбер, голосовых связок, — он провёл пальцами по шее, машинально почёсывая её. — А в остальном… день как день. Бывало и хуже.       Берн Хаген был вынослив к любому дерьму. Но после вчерашнего внутри всё шаталось: слёзы, почти бессонная ночь, тяжёлые мысли о себе, своём прошлом и будущем. Он натягивал маску автоматически — чтобы в душу больше не лезли. А то вчера Гас вместе с Норой и так всё там распотрошили.       Но этого душе оказалось мало. Она, наоборот, рвалась наружу. Металась, кричала, цеплялась за щели в панцире из боли, яда, цинизма и сарказма, который он таскал как второй скелет. Почти пятнадцать лет. Слишком долго для жизни длиною в двадцать один год.       Вчера панцирь треснул. И теперь всё, что скрывал, лезло наружу.       — Рассказать вам, Командующий, о худшем дне в моей жизни? — внезапно спросил он. — До сих пор мне в кошмарах снится. Просыпаюсь — и почти кричу.       Ханджи насторожилась от внезапного приступа искренности.       — Ну, чтобы вы понимали, с чем сравнивать, — вдогонку пояснил Берн.       — Не настаиваю. Но если хочешь… расскажи.       Он кивнул. Раз. Второй. Наклонился вперёд, будто действительно собрался исповедоваться.       — Однажды я… — Пауза. Его любимая. Перед ударом. — Убил муравья. Раздавил своим сапогом. Не подумайте, Командующий, я не хотел.       Ханджи нахмурилась. Она ждала чего угодно — только не этого. На лице проступило раздражение, усталость, лёгкое разочарование.       В голове промелькнуло: как Гас выносит этот бесконечный театр одного актёра? И главное — как ему удаётся залезть за декорации и увидеть звезду без грима? Ей бы такой навык пригодился. Не с Берном — с Леви. Потому что эти двое делят один и тот же генетический код: толстокожесть, доведённая до совершенства, с доступом только для избранных.       — А у него, наверняка, была семья. Жена, дети, престарелые родители. Может, даже домашний питомец. Блоха. Звали её… — Он поднял глаза к потолку, изображая глубокую задумчивость. — Пчела, например. Или Бабочка. В общем, что-то нежное. Насекомье.       Ханджи поймала странное, почти телесное ощущение: в этих шутках что-то не так. А Берн продолжал, как по сценарию — с каменным лицом и дребезжащей изнутри тишиной:       — Похороны были, разумеется. Гроб закрытый. Весь муравейник сбежался. В чёрных жилетках, с траурными мордочками. Выли: «Как же так? Такой молодой! Жить и жить ещё…». — Берн на мгновение замолчал, провёл языком по зубам, выдохнул. — Я тоже рвался. Хотел хоть как-то искупить вину перед покойником. Но рой меня подхватил и вынес, — он небрежно махнул рукой куда-то в сторону. — Чтобы убийца под ногами не болтался. И, честно? Я бы и сам себя выгнал. Нечего такому, как я, там делать.       Он откинулся на спинку дивана. Улыбка всплыла сама — дежурная, но выцветшая.       — Говорил же — бывали дни и похуже. А вы и не верите.       Ханджи не ответила сразу. Смотрела на него внимательно — и вдруг щёлкнуло: за этим фарсом не было ни слова про муравья. Только боль, тщательно переодетая в шутку. Понятно. Гас, похоже, никогда не лез за кулисы. Он просто научился видеть сквозь них и за это и получил статус «избранного».       Значит, под всем этим — мальчишка, который тащит на себе смерть психически нездорового человека как личную вину. Который до сих пор, любыми средствами, хочет, чтобы его наконец заметили. Признали. Хоть как-то. Хоть за что-то. Даже если только за грязь. Особенно за грязь. Её всегда лучше видно.       — Не думаю, что это считается убийством, — наконец сказала она. — У муравьёв своя траектория. Обычный человек не может всё просчитать.       Ответ Ханджи вошёл резко под рёбра. Без предупреждения. И на мгновение лицо Берна стало детским. Но только на миг. Он громко фыркнул и опустил голову, беззвучно засмеявшись.       — Я пошутил, Командующий. Никакого муравья не было. Я его выдумал.       — И хорошо, что не было, — спокойно отозвалась Ханджи. И даже — впервые мягко по отношению к Берну. — А то я уже начала переживать за Пчелу.       Берн замолчал. Потому что ещё одно слово — и с языка могло сорваться что-то настоящее. По-настоящему настоящее. Такое, что не прикроешь ни шуткой, ни ухмылкой, ни этой вечной маской «мне всё похуй, отъебись». Испугавшись, он хотел уйти, но передумал. По своим причинам.       А Ханджи вернулась к работе. Или пыталась. Сосредоточиться не получалось. Молчаливое присутствие Берна давило, но и выгнать она его не могла. Если её диван — единственное место, где он может перевести дух и спрятаться от мира… пусть. Пусть сидит. Она ведь тоже может прятаться только здесь.       Минут через десять пришлось признать: она не работает. Просто сидит, делает вид. Потому что смотреть на Берна — невыносимо.       Это просто слова, Командующий. Они ничего не значат.       Ханджи снова машинально вернулась в тот вечер. Попыталась дословно вспомнить, что Берн тогда сказал. Чтобы убедиться: он заслужил всё это. Чтобы поверить, что поступила правильно. И с ужасом поняла: те слова уже не ранят так, как раньше. Да, они мерзкие. Грязные. Всё ещё хочется приложить за них. Но ярость, желание отомстить — ушли. Осталась болезненная тишина и одна-единственная, глухая, навязчивая потребность: уберечь от них Леви.       Она начала размышлять, что хуже: облить помоями незнакомца из зависти или перевернуть человеку жизнь, не оставив выбора?       Ответа не было.       Берн Хаген, конечно, не был подарком. Но… он же не Райнер. Или Бертольд. Или Энни. Или мохнатая тварь. В сравнении с ними Берн — почти воплощение добра. Просто малолетний идиот, у которого, возможно, есть шанс на искупление. Если он уже не встал на этот путь.       Внутри похолодело. Сжалось.       С какой стати она вообще решила, что имеет право стирать людей? Вершить судьбы? Кто она такая, чтобы быть и судьёй, и палачом? Что, новая должность голову вскружила?       Молодец, Зое, похвалила она себя. Отлично сработала твоя совесть. Очень вовремя. Только где она была, когда ты придумывала такое «наказание» — где человек теряет всё. Прошлое, настоящее, будущее. Живой человек, которого даже не узнала.       — Я могу попробовать перевести тебя в Гарнизон. — Голос у неё был сиплый, почти с хрипотцой, как будто что-то мешало в горле.       Берн замер. Отвлёкся от мыслей и удивлённо посмотрел ей в спину.       — Не сейчас, — добавила она уже тише. — Ближе к лету. Внутри Сины — никак. Внутри Розы — вряд ли, но возможно. Ничего не обещаю, но попробовать могу.       Слова вырвались сами. Ханджи понимала: шансы провернуть такой перевод ничтожны. Но всё равно сказала. Может, хоть это немного снимет тот груз, который она сама на себя взвалила. Добровольно и совершенно не думая о последствиях.       Берн долго молчал. Потом медленно прикрыл глаза, потёр переносицу, устало выдохнул — и только после этого заговорил:       — Командующий, вы с какой-то пугающей настойчивостью доказываете мне, что вы — садистка. — Он наклонился ближе, смягчил голос до фальшивой нежности и промурлыкал:       — Признайтесь уже. Полегчает ведь.       Ханджи повернулась полубоком, облокотившись локтём о спинку стула. Зависла между ответом и молчанием. Берн подождал пару секунд и, не дождавшись реакции, начал объяснять:       — Можете относиться ко мне как угодно. Ваше право. — Пауза. Вздох. Голос стал глуше. Брови сдвинулись, челюсть напряглась. — Но всё, что у меня есть — я добыл сам. Нет. — Он резко мотнул головой. — Вырвал. Зубами. У ста сорока семи человек. Упорством, трудом и по́том. Всё сам.       Он чувствовал: ему кинули кость. Подачку из жалости. И сказали: «грызи. На другое ты неспособен». Даже не спросив — нужна ли ему эта кость вообще. А может… он даже не думал о ней. И такого унижения его гордость не терпела. Даже в теории.       Вся его привычная театральность испарилась. Остались только искреннее возмущение и — почти злость.       — Никогда не списывал. Оценки не выклянчивал. Инструктору не подлизывал. Первый год почти без сна. Пресс до рвоты качал. В восемнадцать — в столицу. Без связей. Без помощи, — Берн тяжело сглотнул. — И вот теперь такой солдат, как я, должен сидеть на стене. Смотреть, как пролетают птицы. Считать их. А потом тихо, мирно спиться к тридцати?       Он выпрямился, сбавил тон — и сам поставил точку:       — Благодарю за великодушие, Командующий. Но без меня.       Ханджи сразу уловила перемену — в голосе, в дыхании, в том, как он смотрел. Ответ был не просто твёрдым — он был безапелляционным. Она даже растерялась на секунду.       — То есть, ты, Берн Хаген, осознанно выбираешь остаться в разведке? — уточнила она, чуть приподняв бровь. — После того как я предлагаю тебе перевод?       — А куда мне ещё? — развёл он руками. — В Полицию мне вход закрыт, да и после вчерашнего в этот гадюшник не тянет. В Гарнизон? Нет, спасибо. А больше я ничего не умею. Я солдат. — Берн быстро вернул привычную маску. Лицо оживилось, голос стал насмешливым. — Так что если это называется «добровольно» — значит, добровольно.       Он резко подался вперёд, глаза загорелись:       — А хотите — напишу заявление? Я, Берн Хаген, добровольно остаюсь и всё такое. Подпись, число. Можете в рамочку — и на стену. Эксклюзив ведь.       Ханджи смерила его недоверчивым взглядом.       — Подожди. А как же перспектива быть… — язык не поворачивался, но она всё-таки выдавила:       — Пушечным мясом? Уже не пугает?       — Не-а.       — То есть, человек, который неделю назад готов был на всё, чтобы не умереть в пасти титана… теперь просто соглашается? И даже не объяснит, с чего вдруг?       Он устроился поудобнее, словно лежал на пляже, а не сидел в комнате под наблюдением Командующего. Поднёс руку к лицу, внимательно осмотрел ногти, оценивая маникюр. Лениво, скучающе вздохнул:       — Сегодня ночью я долго думал о ваших словах. И знаете, мысль о том, что вы потом скажете юнцам: «Берн Хаген был ценнее меня и капитана Леви» — так согрела мне душу, что я готов умереть за неё без колебаний, — говорил он спокойно, почти безмятежно. Будто речь шла не о его смерти, а о планах на отпуск. — Жаль, что я этого не услышу. Но если перед моей ужасной, несправедливой гибелью вы поклянётесь, что точно скажете им это — я согласен. Хоть первым меня отправляйте. И единственным.       — И почему я не удивлена, — Ханджи с лёгким разочарованием покачала головой, — что из всей моей речи о человеческой жертве ты запомнил именно это?       Берн отвернулся. Улыбка сползла. Он замолчал. Ему… стало стыдно. Потому что не об этом он думал. Сегодня ночью Берна посещали по-настоящему экзистенциальные мысли.       Одна из них — мама. Крохи, которые остались в обломках памяти: рыжие волосы, разноцветные ленточки, цветы. Но всё остальное растворялось. Годы пустых, ничего не значащих дней стирали даже то, что в детстве было священным: мелодии дурацких песенок, голос, лицо. Оно… было мутным. Вроде улыбающееся, но без деталей: ни цвета глаз, ни формы носа. Голос безвозвратно утерян.       Итого: вместо мамы — мёртвая маска с высунутым языком. Берн до сих пор отказывался признавать, что это была она.       Что мама ему говорила — уже тоже не вспомнить. Кроме благодарности цветам, осталась лишь одна фраза: что в нём ветер бушует. Похоже, его странная мать с самого начала всё поняла про своего сына. И просто назвала так, как могла — через свои натуралистические метафоры. Как же там дальше было? Что-то про окна. Или нет. Причём тут окна? Может, там поле было? Или вообще ничего — только ветер.       А отец… Плевать ему на него было. Как, впрочем, и отцу. Берн устал притворяться, что «папа» для него хоть что-то значил, поэтому он и выкинул вчера его часы.       Минуты через три, уже тише, без прежней бравады, Берн честно добавил:       — Вообще-то… Мне бы хотелось кого-то спасти. Хотя бы раз в жизни. Никогда этого не делал. — Он пожал плечами — как будто это объясняло всё. — Наверное… приятное чувство. Не знаю. Но надеюсь.       Ханджи откинулась на спинку стула, чуть склонила голову набок, рассматривая новую, неизведанную грань Берна Хагена.       — И правда приятное, — подтвердила она. — Особенно в первый раз.       Берн хмыкнул и уставился на рисунки Моблита. Зое понимала, что его слова были искренними, но всё равно не удержалась:       — А если спасать придётся меня? — невинный тон, но под ней была подколка. Лёгкая, но с прицелом.       Берн опешил. Часто заморгал.       — Это сейчас была… очень дешёвая и очень плохая провокация?       — Ага, — кивнула Ханджи, прищурившись. — Не только же тебе доводить меня до ручки.       Он замер. Взгляд стал отстранённым. Видно было: пошёл сложный внутренний процесс. Где-то между фронтальной корой и воспоминаниями из детства неожиданно всплыла бабкина юбка, под которой он когда-то отказался ползать.       Берн очнулся. Кивнул Ханджи в ответ — запоздало, но почти торжественно. Он принял правила её игры и решил не оставаться в долгу. Поэтому цапнул в ответ. Уважительно, вежливо, но тоже прицельно. А главное — так, что не подкопаешься:       — Во-первых, мне трудно представить ситуацию, где ваша единственная надежда на спасение — это я, а не, ну допустим… капитан Леви.       Уголки губ Ханджи едва заметно дёрнулись — не то от злости, не то от смущения.       — А во-вторых… Мир, конечно, нужно избавлять от таких садистов, как вы, — Берн скользнул по ней скептическим взглядом с головы до ног, — но… не от Командующих Разведкорпуса.       — То есть, спасёшь, да? — начала давить Ханджи. В отместку за подколку о Леви.       — Я не пойму, вы ждёте, что я вот так спокойно отвечу своему начальнику: «Нет, Командующий, пусть вас сожрут, а я посмотрю»?       — Ты не поверишь, как я жду этого чистосердечного признания, — медленно проговорила она, наклоняясь ближе. Улыбка — сладкая, как яд.       — А я не поддамся на ваши провокации.       Вдруг Берн позволил себе лишнее — и подмигнул ей. Почти по-свойски.       — Но если что — просто кричите. Вдруг первым прибегу. Или… не первый. Кто-то другой прибежит. Кто знает? Вдруг вам повезёт, Командующий?       Ханджи едва заметно повела плечом. Наглость Берна показалась ей до боли знакомой. Да. Это был тот самый поведенческий паттерн, который она видит слишком часто рядом с собой. Пять лет. Из которых последние полтора — в особо активной фазе.       — Ты всегда будешь со мной так разговаривать? — спросила она, уже заранее зная ответ.       — За всё, что между нами было, — с серьёзным видом заявил Берн и многозначительно посмотрел на неё, — Я официально оформляю это как свою единственную привилегию. Большего не прошу.       Теперь всё окончательно стало ясно. У неё два подчинённых, которым плевать на субординацию. И оба называют это «привилегией». Приструни — заебут сильнее. И её драгоценные нервы потратят. Так что… хрен с ними. Лишь бы черту не переходили.       — Но если вас не устраивает, — продолжил Берн, — могу предложить компенсацию. Как насчёт… моих последних слов? Посвящу их вам. Хотите — поклянусь. Жизнью, если угодно.       — Не могу отказаться от такого щедрого предложения, — вздохнула Ханджи, решив взять его на слабо. — Хочу.       — Без проблем, — тут же отозвался Берн, ни секунды не думая. — Клянусь, что мои последние слова будут посвящены вам и только вам, Командующий. Всё?       — Приятно, — фыркнула Ханджи. — Особенно от тебя.       В висках снова начала пульсировать тупая боль. День только начался, а уже… остопиздел. По-другому и не скажешь. Но одно засвербило под кожей. Берн слишком легко говорил о смерти. Как будто не просто смирился — ждал. Почти приглашал.       — А вы, между прочим, занимаете особое место в моём сердце, — не унимался он, явно получая настоящее удовольствие. — Там вообще весело.       И, даже не спросив, хочет она это слушать или нет, начал загибать пальцы:       — Мария — шикарная девушка за пятьдесят из пекарни за углом. За лёгкий, ни к чему не обязывающий флирт я всегда получаю скидку на булочки с маком. Сами булочки — тоже в списке. Рой бездомных мух, которые каждый день прилетают к корпусу ровно в девять часов сорок две минуты и три секунды. Можете проверить. Один местный дурачок с добрыми глазами — ну правда, совсем с мозгами плохо, — Берн покрутил пальцем у виска. — Прикидывается невидимым. Пустым местом. Матрас в казарме — идеальная жёсткость. Лицо Артура в момент, когда я плюнул ему на форму — свежее, вчерашнее воспоминание.       Он на секунду задумался, почесал голову:       — Так, дальше идут вещи, которые вслух произносить нельзя. И-и-и… вы. — Берн загнул последний палец. Потом пересчитал. Пересчитал ещё раз. — Почётное семьдесят второе место.       — Дай угадаю, — не моргнув, произнесла Ханджи. — Всё между — это твои отражения в казарменных зеркалах, витринах, чайной ложке, пруду в солнечный день и так далее?       — Прекрасный выпад, Командующий, — с чувственным придыханием оценил Берн. — Я в восторге. Правда. Слово — оружие умных. А вы им владеете безупречно.       Ханджи, сама того не ожидая, задумалась. Проанализировала его дурацкий список. Как будто это и правда имело глубокий смысл. Чепуха, конечно, но… по крайней мере, отвлекает. Глупая головоломка для мозга, уставшего от куда более мрачных размышлений. И от анализа собственной жизни — в особенности.       — С остальными ещё можно понять. Но мухи? — переспросила она, нахмурив брови. И, поморщив лицо, добавила: — Самое раздражающее насекомое на свете. После тараканов, конечно.       По скулам Берна прошла лёгкая судорога. Мимолётное напряжение. Он не успел его спрятать. И впервые за весь разговор ответил сухо, без единой эмоции:       — За постоянство. Прилетают в одно и тоже время. Даже зимой.       В жизни Ханджи Зое теперь было два человека, в которых она ничего не понимала.       Леви — молчал. И его приходилось разгадывать по тишине. По движениям, по глазам.       Берн — наоборот, не затыкался. И в нём приходилось выуживать крупицы смысла из бесконечного словесного потока.       Хотя… вроде не так сложно, как кажется. Домашний питомец с насекомьим именем. Рой мух. Мухи — за постоянство. Понятно. Звали его, видимо, Муха, а не Пчела.       Ханджи взглянула на чайник, который Леви всё ещё не забрал. Внезапно у неё случился порыв, с которым ей тоже трудно было совладать. Внутри неё так же, как и у Берна, всё шаталось. Держалось на честном слове и остатках воли.       Потому что они оба — сидящие друг напротив друга, в замкнутом пространстве — до конца жизни связаны страхом и обманом. Оба собирают себя по частям. Просто каждый по-своему.       Ханджи тяжело, исподлобья посмотрела на Берна, который снова ушёл в себя.       — Хочешь, расскажу тебе о Леви? — как бы невзначай спросила она. Как и ожидалось, Берна передёрнуло, будто на автомате. И уже через полсекунды закатил глаза, скривился:       — Про его прекрасное, просто волшебное настроение сегодня? — ядовитая насмешка проскользнула в голосе. — Спасибо, Командующий. Я уже в курсе.       Ханджи насторожилась и еле сдержалась, чтобы не измениться в лице. Но сжавшиеся губы её предали.       — Ты о чём?       — А вы не в курсе? — Берн поднял брови. — Он загнал всех в казарму после тренировки. Драят каждый миллиметр. — Он показал большим пальцем на дверь. — Когда я уходил, они вычищали стыки между досками в полу. Зубными щётками — я не шучу. И смотрели на меня с чёрной завистью.       Ханджи промолчала, тщательно обдумывая сказанное. И сверяла со сдержанным, собранным Аккерманом, с которым разговаривала только утром.       — Он всегда… «такой»? — тихо поинтересовался Берн. Для себя. На всякий случай.       — Только по праздникам, — глухо откликнулась она, оставаясь в своих мыслях.       Он хмыкнул. Медленно покачал головой.       — Ну, календарь я не сверял… Но, видимо, только капитану сообщили, что война закончилась и титаны вымерли.       Ответа не последовало. Минуты через две Ханджи всё же сказала:       — Я не понимаю, откуда в тебе столько ненависти к нему. Вы же похожи.       Солгала. Прекрасно она всё понимала.       — Мы вообще не похожи, — отрезал Берн. Но всё равно скосил взгляд. Будто… ждал, что она скажет ещё.       — Упрямые. Колючие. Гордости — на пятерых хватит. Выносливость запредельная. Язык острый — не подбираете выражений. Закрытые. Дистанция — обязательна. Только проявляетесь по-разному: ты — с криком, он — с молчанием.       Хотелось добавить ещё: детство, которое было адом; вина, застрявшая в костях, и чувствительность, которую прячете оба — один под бравадой, другой под каменным лицом и сжатыми челюстями. Вместо этого — горькая правда, которая грызла Хагена с того самого дня, как Леви появился в столице:       — Завидуешь его аккерманской силе?       — Найдите хоть одного солдата, который не завидует, — отмахнулся Берн.       — Я.       — Значит, вы просто врёте себе, — ухмыльнулся он так, словно раскрыл её главную тайну. — В отличие от нас с вами и любого другого солдата, которые годами трудились, капитану просто досталась фамилия Аккерман. Даром.       Она опустила голову, качнула ею, цыкнула сквозь зубы. Губы дрогнули в кривой улыбке.       — Парень ты не глупый. Но знаешь, в чём твоя главная проблема? Ты зациклился на мишуре. Всё видишь — кроме сути.       Бровь Берна изогнулась, ясно-голубые глаза сузились. Он приготовился слушать.        — Да, сила у него нечеловеческая. Выживет где угодно. Победит кого угодно. Вот только выживает всегда только он. А не его близкие. Не наши товарищи. Они уходят. Один за другим. А Леви… не может всех спасти. Как бы ни пытался.       Ханджи не спеша перевела дух и продолжила:       — В начале лета погиб весь его отряд. Лучшие — за три минуты. Он не успел. Потом Шиганшина. Зик Йегер перебил камнями всех новобранцев, кроме Флока, пока Леви добирался до него. И, в итоге, он всё равно ускользнул.       Пауза. Наверное, перед самыми страшными, болезненными словами:       — Из всей старой разведки остались только мы. И то, я — случайно.       Берн снова взглянул на рисунки Моблита. Нога дернулась. Затряслась. Он прижал её пяткой к полу, но безуспешно — дрожь только усилилась.       — Если бы и я погибла… остался бы только он. Один. С этой своей аккерманской кровью, которую не просил. С гордым званием «сильнейший солдат человечества», от которого его тошнит. — Ханджи провела пальцами по краю стола, словно заземляла себя. — И если уж совсем честно… — выдохнула она, почти шёпотом, — я боюсь, что этим всё и закончится. Останется один. На пепелище из костей наших товарищей.       Берн резко отвернулся. Потёр шею. Взгляд метался — пол, потолок, стены. Ни за что не цеплялся. Ни на чём не задерживался.       — Теперь ты понимаешь, почему я так сил…       — Зачем вы всё мне это рассказываете?! — перебил её Берн, вспыхнув как пороховая бочка. — Чё вы хотите от меня услышать?! Какой реакции ждёте?!       Ханджи вскинула голову. Резко. И растерялась.       Он тяжело дышал. Всё лицо перекосило — от гнева, страха, боли. Глаза горели — как у зверя, которого загнали в угол.       — Хотите, чтобы я признался, что я урод?! Мудак?! Тварь конченная?! — он говорил взахлеб, срывался то в шёпот, то снова в крик. — Этого ждёте?! Это была ваша цель?!       Берн наклонился ближе. Прошипел:       — Я и без вас это знаю. Не надо. — Мотнул он головой. — Не надо мне на это указывать.       — Успо… — Ханджи попыталась остановить его, голос стал громче, командным. Ей меньше всего сейчас хотелось столкнуться с истерикой.       — И я даже извиниться нормально не могу! — взорвался он. — Ни перед Гасом! Ни перед Норой! Ни перед вами!       — Ты хочешь извиниться передо мной? — быстро, почти в упор спросила Ханджи. Схватила на пике, пока правда не оборвалась и не потонула в истерике.       — ДА! — рявкнул Берн.       И сразу замолчал. Будто его поймали за руку на месте преступления. В лице — уже не ярость, а уязвимость и стыд. Он съёжился, как от холода, и отвернулся. Стиснул челюсть так, что скулы свело.       — За всё, — проговорил он уже хрипло. — Но особенно за… «одноглазую» и… «трёх калек».       И ещё тише добавил:       — Я думал об этом полночи. Правда думал.       Берн извинялся не из страха. Не из-за разговора о Леви. И даже не потому, что хотел что-то вернуть.       Просто он дошёл до дна. И остался там. Один. С полным непониманием, кто он. Ничего не осталось от Берна Хагена. И если бы не Гас и его слова, даже такой выносливый, как он, вчера бы всё закончил. Вместе с верёвкой. Семейная традиция, которую нельзя нарушать.       Без показухи, без любимого театра. И даже без прощания. Ушёл бы в лес — тот, что на окраине столицы. Подальше. Чтобы никто и никогда его не нашёл. Даже Гас. Тем более он. Чтобы в личном деле, наконец, осталась одна, но правдивая строка — та, что лучше всего описывает Берна Хагена: пропал без вести.       Ведь если ты — никто, то и умирать надо так, чтобы никому не доставить неудобств. Сделать хоть что-то хорошее за всю свою дурацкую, бесполезную жизнь.       Ночью Берн перемалывал это внутри — глухо, с тошнотой, с бессонными глазами, прикованными к потолку. Периодически косился на дрыхнущих Сашу и Конни, которые провели с ним на скамейке минимум час. Ни одного вопроса. Просто — рядом. По-человечески. И впервые, не считая Гаса, ему не надо было ничего из себя строить, чтобы получить сочувствие.       Они оказали поддержку, даже не зная, как он их называл. Мысль о том, что они могут узнать, заставляла его мёрзнуть от ужаса. И отвращения к самому себе.       Берн не знал, как быть лучше. Как и не знал, с чего начать. Но вдруг захотел. Хоть раз — сберечь, а не разрушать.       Не ради похвалы. А чтобы и правда не быть «пустым местом». И других не тянуть за собой в эту пустоту. Пускай даже эти «другие» хотят добровольно.       И понял: начать можно хотя бы с извинения. С простого, но почти невозможного для него слова. Которое за всю жизнь он говорил по-настоящему всего… ну, раз-два и обчёлся.       Именно поэтому и не ушёл сразу. Остался. Сидел. Думал, как это сказать. Но, в итоге — только и делал, что… не важно.       Молчали. Минут пять. Почти пытка для них обоих.       Ханджи тоже думала. И пришла к простому, болезненному выводу: она устала. Устала тянуть на себе весь этот пиздец, который устроила собственными руками — и до сих пор расхлёбывает. Ей нужно было хоть что-то существенное, весомее, чем рисунки Моблита. Чтобы доказать себе — она не чудовище и не палач.       И если от перевода Хаген наотрез отказался, значит…       — Хорошо. Извинения приняты.       — Вы… издеваетесь? — спросил он, не веря.       — Делать мне больше нечего, — фыркнула Ханджи. Выждала пару секунд. Потом посмотрела прямо на него. — С тебя одно: следи за языком. Если я ещё раз услышу…       Угроза зависла в воздухе — недосказанная, но плотная, как свинец.       — Понял. Принял. Зафиксировал, — тут же кивнул Берн.       В этот момент раздался стук. На пороге стоял Дитер. Увидев Берна, он едва заметно скривился — губы сжались, подбородок дрогнул. Хаген сразу отвернулся, уставившись в окно. Она почувствовала: от напряжения между ними стало почти тяжело дышать. Значит, Берн не преувеличивал.       — Дитер Энгельбрехт, Командующий, — чётко произнес тот, отдавая честь. Ханджи и Берн машинально перекинулись взглядами.       — Так вот ты какой, Дитер Энхел… — она запнулась, мысленно обругав это фонетическое проклятье, которое ей снова не давалось.       — Энгельбрехт, — с достоинством поправил её Дитер. — Старинная фамилия, Командующий.       Неожиданное дежавю выбило у Берна всю почву из-под ног. А увидев выражение лица Ханджи, он сжал губы до белизны, чтобы не задохнуться от смеха на этом удобном диване.       — Поздравляю, — процедила Ханджи почти ласково. — Ну?       — Главнокомандующий вызывает вас к себе.       Зое отвернулась к окну. На мгновение на лице промелькнула тень раздражения. Затем она кивнула и начала собираться.       Уже в коридоре, дождавшись, пока Ханджи скроется на лестнице, Дитер бросил Берну в спину:       — Пса своего сторожевого на коленях поблагодари, что ещё дышишь.       Берн остановился, закрыл глаза. Надо промолчать. Надо промолчать. Надо. Промолчать.       И промолчал бы — если бы не унизительный плевок в сторону Гаса. Мозг у Берна отключился наглухо. А язык перешёл в боевой режим. Чтобы стрелять на поражение.       Он засунул руки в карманы, развернулся и лёгкой, почти танцующей походкой подошёл к Дитеру. Склонил голову набок, лукаво прищурился:       — Забавный у тебя способ благодарить собак, Дитер. Я вот косточку даю, за ушком чешу, — улыбка, как бритва. — А ты, как я понял, на коленях, да? С преданностью в глазах и глоткой, открытой для… служения. — Берн брезгливо поморщился. — Фу, мерзость. Никому больше не рассказывай свой зоофильский секрет. Особенно Гасу. Для него собаки — святое.       У Дитера дёрнулся глаз. Он ненавидел Берна до судороги. Метнул взгляд по пустому коридору и, наплевав на вчерашнее предупреждение Гаса, рывком схватил Берна за ворот и замахнулся.       Берн перехватил — резко, жёстко. Вцепился в два запястья. Пальцы побелели.       — Отпиздить ты меня можешь, Дитер, — прохрипел он сквозь зубы. — А вот перепиздеть — хуй. До пьедестала не допрыгнешь. Так что подбери свой высер про пса и позорься где-нибудь в будке. — Берн с силой оттолкнул его.       Дитер рванулся, но их оборвал тяжёлый, спокойный голос, срезав воздух до костей.       — Энгельбрехт. Хаген. Что здесь происходит?       — Дружеская беседа, Командующий, — обворожительно улыбнулся Дитер, хлопнул Берна по плечу и прижал к себе. — Вспоминали весёлые деньки.       Тот, не скрывая отвращения, цыкнул и скинул его руку. Не играть на публику — редкость для Берна Хагена.       — Приятно, что у моего подчинённого остались друзья в столичной полиции, — Ханджи подхватила тон Дитера. — Значит, мне стоит тебя запомнить. И твою старинную фамилию тоже. На будущее.       Она улыбалась. А потом вдруг хищно прищурилась. Голос стал ледяным, почти чужим — как будто на секунду в ней проснулся Леви:       — Думаю, позже Берн с радостью расскажет мне обо всех своих друзьях. Особенно о тех, кто тоже любит поностальгировать.       Настала тишина.       Дитер скрипнул зубами, отдал честь и пошёл прочь. Берн наградил его победной ухмылкой. Жаль, средний палец — не по уставу.       — Весело тебе, да?       — Ну что вы, Командующий, — протянул Берн. — Я просто стараюсь запомнить все оттенки вашего прекрасного голоса. Вдруг когда-нибудь услышу нужный — и придётся бежать вас спасать.       Отдал честь. Снова засунул руки в карманы, уже собрался идти, но на полпути остановился. И не оборачиваясь, хриплым, грудным голосом сказал:       — Он назвал Гаса моим сторожевым псом. Вы должны понять.       И небрежной походкой зашагал в обратно казарму. Помогать Саше и Конни чистить стыки в полу. Зубными щётками. И слушать их дурацкие разговоры. Теперь по собственной воле.       По дороге начал размышлять. Было бы неплохо, если на его могильной плите вырезали бы так:

Берн Хаген.

«Отпиздить — можно. Перепиздеть — хуй»

      Гениальнее он ещё ничего не придумывал. Шедевр, увековеченный для потомков. Надо не забыть. Обязательно сказать Гасу и проследить, чтобы он записал. Ему же хоронить — в разведке долго не протянешь.