13. Хватит, Аккерман. Перегибаешь.

27

      Около двух часов дня Леви вернулся в корпус. Утренний, плохо контролируемый гнев прошёл, и он оставил свой отряд — вместе с внезапно присоединившимся Берном — наедине с генеральной уборкой казармы.       — Здравствуйте, капитан, — поздоровался Гас, протягивая в левой руке ключи.       Леви лишь коротко кивнул. Гас расценил это как почти признание. Раньше Леви даже не смотрел.       Причина проста: вчера он разглядел в этом парне нечто, что зацепило. А такое с Леви случалось не часто. Особенно в последнее время.       Аккерман чуть задержался, отметив про себя, что на лице Гаса отчётливо проступали следы бессонной ночи: бледность, сухие губы, синяки под чуть покрасневшими глазами. Говорить ничего не стал.       Он уже собирался уйти, как вдруг взгляд случайно упал на напарника Гаса, склонившегося над журналом выдачи ключей. Леви узнал его быстро — один из тех, кто получает искреннее удовольствие от прилюдного унижения девушек в окружении мужчин. На его смуглом лице красовалась разбитая бровь, а на левой скуле сверкал синяк.       Марен, почувствовав, что стал объектом внимания Аккермана, поёжился на стуле, будто ему резко стало холодно, и скрестил руки на груди, пряча костяшки пальцев со свежими ссадинами на обоих кулаках. Бесполезно — Леви уже заметил.       Взгляд метнулся к рукам Гаса. Тот, в отличие от своего напарника, их не прятал: лежали себе расслабленно на раскрытой книге, наполовину прочитанной. Он вообще был спокоен, как труп. Хотя напряжение между этими двумя считывалось кожей.       Ссадины — лёгкие, едва заметные — были только на правой руке. Левая чистая. Как и всё лицо Гаса.       В голове Леви что-то сложилось, где-то вычлось, умножилось и поделилось. Вывод готов.       — Как зовут? — обратился он к напарнику.       — Марен Фогель, капитан, — непринуждённо ответил тот.       — Марен, — без тени эмоций в голосе сказал Леви, — когда на кулаках отжимаешься, постарайся держать равновесие. Если не получается — возьми пару уроков у Кельнера, — он кивнул в сторону Гаса. — Он и на одном кулаке прекрасно с этим справляется.       Гас опустил голову, скрывая сдержанную полуулыбку и от Леви, и от Марена. Особенно от последнего — чтобы лишний повод доебаться не давать. А Кельнеру и так хватало по горло косых и не очень взглядов от всех, кому успели растрепать про вчерашнее.       Когда Леви ушёл, Гас с Мареном посмотрели друг на друга. Зелёные глаза против таких же зелёных. Ничего не сказали — и не нужно было. Всё и так ясно.       Гас облизнул пересохшие губы и неторопливо откинулся на спинку стула. Взял книгу, перелистнул страницу и вернулся к чтению.       Марен выждал пару секунд, изучая профиль Гаса, и отвернулся.

28

      Леви вытащил из верхнего ящика стола папку. Открыл. Взгляд скользнул по коротким, аккуратным строчкам. Челюсти на миг сжались, скрипнули. Глупость. Закрыл. В груди вспыхнуло желание швырнуть её обратно — но… он медленно, почти бережно, вернул папку в ящик.       Башка гудела. Леви на автомате проглотил обезбол. Проверил склянки, купленные в Стохесе. Почти пустые — по паре таблеток в каждой.       Пальцы правой руки начали отбивать по столешнице неровный ритм. Левые — легли на тонкие, бледные губы. Серые глаза застыли и практически не моргали.       Сейчас в его жизни было несколько вещей, над которыми стоило подумать. Но одна — главная. И именно её Леви затолкал поглубже.       Раньше всё было просто — запирал в своей душе наглухо дверь, за которой невыносимо болело. Иного способа в его жизни не было. Иначе захлебнёшься в самокопании и самобичевании. Или, что ещё хуже, жалеть себя начнёшь и даже заплачешь. Теперь же дверь Шиганшины не просто не закрывалась — буря вырвала с петель всё, что он когда-то запер. И что с этим делать, Леви не знал.       Он снял обувь, поправил покрывало, убрал подушку в сторону и сел на кровать, облокотившись на её спинку. Сцепил пальцы в замок, положил на живот. Начал думать.       Может, всё-таки сходить к врачу. Вот только к какому? Есть два варианта.       Первый — обычный. Пропишет ему снотворное и обезбол. Только он и так на них больше недели сидит. Не работает.       Второй… дурка.       Столица. Высший свет, который с жиру бесится. Мозгоправы тут что надо.       Только как он туда пойдёт? Даже если по гражданке — имя и фамилию всё равно придётся назвать. Нассут в уши про анонимность, а через пару часов — первые полосы:

Леви Аккерман — псих. Сильнейший солдат человечества: псих или прикидывается? Капитана Леви заметили в дурке.

      И так далее.       Хотя нет. Это ещё не самое страшное.       С газетами можно будет разобраться, если постараться. А вот что он скажет мозгоправу? Только про бессонницу и головную боль? Тогда его отправят к обычному врачу — за снотворным и обезболом. И всё продолжится по кругу.       Выворачивать себя придётся полностью. Про кошмары, про галлюцинации, про рвоту. А потом — ласковый голос, белый халат и слова:       «Нам очень жаль, но вы и правда псих».       «Вы опасны для общества. Требуется принудительное лечение».       «Не волнуйтесь. Для героев Стен — всё бесплатно».       «Лучшая палата, лучшие врачи, лучшие санитарки. Всё для вас, капитан».       Потрясающе. Вот так и закончится жизнь Леви Аккермана: уколы, белые стены и задушевные беседы с…       Заныло.       Сначала почти незаметно. Потом — увереннее. Внизу всё стянулось в тугой узел. Пульс пошёл не к вискам — ниже.       Леви даже не понял сразу. Опустил взгляд. Брови поднялись в искреннем удивлении.       — Блять, — тихо выдохнул он, закатывая глаза.       Физиология сработала без разрешения. Без приглашения. Даже без попытки спросить, хочет ли он. А Леви, вообще-то, не хотел. Он последние десять минут думал о дурке, а не о сексе.       Вспомнив вчерашнюю вонючую парашу, Леви принципиально отказал телу. Пусть страдает так же, как и он. И это Аккерман ещё был добр: ни вони мочи, ни вкуса рвоты, ни чужих следов. Вокруг — чисто, почти стерильно.       Сел ровнее. Скрестил руки. Упёрся взглядом в стену. Пару минут просто дышал.       Давить начало сильнее. Позу держать уже неудобно. Всё упиралось в плотную ткань штанов, зудело, будто приступ аллергии. Мысли о психушке не отвлекали — что само по себе уже попахивало извращением.       Леви сжал и разжал кулак. Ещё раз. Толку ноль. Дыхание сбивалось, как после бега. Пульс учащался не только в башке — и в члене тоже. Как будто в животе кто-то натянул струну до предела и пальцем дёргал в неровном ритме.       — Блядство.       Тогда Леви понял: организм не выдержал той нервотрёпки, что он ему устроил, и начал протестовать. Мол: «Хватит, Аккерман. Перегибаешь».       Он прикинул, когда в последний раз дрочил. Вывод — так себе: давно. Неделя. Может, полторы. Он не помнил. И никогда не вёл график собственной дрочки.       Так что аргумент у члена был весомый. Тут не поспоришь.       Леви признал свою тактическую ошибку — сопротивляться. Или, проще говоря, объявил перемирие. Надо так надо.       Кивнул. Сам себе. И стояку тоже.       — Ладно, — пробормотал он. — Убедил.       Он взял подушку, подмял под поясницу, устроился удобнее.       Щёлкнул ремень. Пряжка — туго, но сдалась. Молния вниз — следом. Давить перестало. Уже что-то.       Пальцы — прохладные, сухие — легли на чувствительную кожу, чуть подрагивающую от первого касания.       Осторожно сжал. Провёл пару раз, без нажима — просто, чтобы пустить кровь.       Закрыл глаза, откинул голову, шумно выдохнул — как перед прыжком в воду.       Движения ритмичные, отточенные, привычные. Рука шла ровно, по схеме.       Тело откликнулось сразу: плечи опустились, живот расслабился.       Никаких фантазий. В глазах темно. В голове пусто.       Через пару минут он вздрогнул — без звука, только короткий, судорожный выдох.       Ладонь — тёплая, вязкая. Он не шевелился, не открывал глаз.       Пульс ушёл, давление спало, мозг наконец заткнулся.       Леви облегчённо выдохнул… и даже ухмыльнулся.       Полминуты спустя поднялся.       Сморщился: пахло спермой. Леви ненавидел этот запах. А то, как она застывает и становится холодной, липкой — тем более.       Молча взял одну из чистых тряпок, смочил водой. Проверил брюки — вдруг попало. Нет, как всегда, без промаха. Вытерся. Брезгливо бросил тряпку на пол — выкинет. Застегнул молнию. Ремень снова щёлкнул.       Леви осел на стул, уткнулся локтями в колени, опустил голову. Несколько секунд — только тишина и гул в ушах.       Полегчало. Мысли прояснились. Может, и в дурку идти всё-таки не надо.       — Хоть какая-то от тебя польза, — буркнул он в брюки, без злости. Скорее с констатацией.       И сам себя осудил — за забывчивость. Вычеркнул из головы простой, рабочий способ сбросить лишнее. Надёжный, проверенный, быстрый. И без лишних заморочек.       А вот секс… Слишком энергозатратный способ.       Леви возвращался к нему только тогда, когда уже невмоготу «работать» одной рукой. Когда внутри всё гудело, а мозг от дрочки не перезагружался. И каждый секс был одинаковым. Хоть план составляй и на стенку вешай.       Скучно. Без смысла. Механика.       Знакомство — с её стороны. Оценивание. Пустые, ничего не значащие разговоры. Для неё — неизвестно. Для него — в основном предсказуемо. Никакого удивления. Менялись только имена, возраст, профессия. Вопросы же — как под копирку:       Страшно ли за стенами?       Ты быстро стал капитаном?       Как чувствуется аккерманская сила?       Почему такой хмурый?       Чем занимаешься на досуге?       И самый популярный:       Сколько титанов ты убил?       Леви всегда отвечал: одного. И то — случайно.       Через пару часов болтовни, в которой Леви никогда не позволял лезть ему в душу, — договорённость на берегу. Обоюдная. Место — обычно её жилье. А где ещё? Не в казарму же вести. Или, ещё хуже, в гостиницу.       А дальше — однообразно.       Чужая, незнакомая спина выгнута. Волосы слегка растрёпаны. Юбка задрана до талии.       Штаны он стягивает ровно настолько, чтобы не мешали. Этого достаточно.       Член стоит, яйца ноют — секса не было два-три месяца, может, четыре.       Подходит ближе. Пах касается ягодиц. Дыхание — резкое, горячее.       Проверяет угол, чтобы было удобно. Всем. Особенно — ей.       Двумя пальцами аккуратно, с точностью хирурга, сдвигает трусы вбок. Не до конца. Только чтобы нужное видно было.       Ладони — мягкие, но цепкие — ложатся на талию.       Входит осторожно, без рывка, чтобы ей больно не было.       У неё — короткий стон. У него — выдох сквозь зубы. Леви никогда не стонет.       Внутри почти всегда узко, тепло, мягко. Тело принимает не сразу, с усилием.       Он двигается медленно. Даёт привыкнуть. Потом — без пауз, вбитый в ритм.       Смотрит мельком, проверяет. Чаще — прямо перед собой. Мысли уже в стороне.       Она дрожит, изгибается, стонет громко. Притворяется — от механики не бывает настолько приятно.       Дыхание сбивается, мышцы сводит. Темп растёт.       В последний момент он выходит с рывком.       Пара движений рукой — и оргазм накрывает быстро.       Кончает в ладонь. Не на неё — ни на спину, ни на бёдра. Чтобы не испортить тело и одежду.       И ещё — чтобы не оставлять следов. В этом вопросе Леви со своим проклятым титулом был параноиком и никому не доверял. А то потом через девять месяцев принесут свёрток с человеческим лицом и скажут: «Поздравляю, папа».       Детей он очень хотел. Но не от случайной женщины, с которой провёл один вечер. А то ещё жениться придётся и жить с ней до конца своих дней. Но хуже — ребёнка обманывать счастливой семьёй, где родители якобы полюбили друг друга с первого взгляда.       Выдыхает глухо, без звука. Даже это не должно быть услышано.       Стоит несколько секунд, сгорбленный, переводит дыхание.       Моет руки. Застёгивается. Приводит себя в порядок.       Обмен благодарностями.       Всё. Десять минут от начала до конца.       Никаких обещаний. Ни до, ни после. Формально — всё честно. Претензий быть не может. Разве что — обманутые ожидания. Сильнейший солдат человечества оказался не нежным и не страстным любовником.       Девственность Леви потерял поздно по меркам мужского мира — после двадцати. А в Подземке секса в его жизни почти не было. Раз пять. Не больше.       Во-первых — брезгливость. Вонь, кровь, пот, вперемежку с мочой, соплями, спермой и говном. Он слишком рано понял: в чужом теле нет ничего прекрасного, если живёшь в грязи. Если почти все вокруг живут в грязи.       Во-вторых — мать.       В-третьих — он никогда не видел нормальной, человеческой близости. В голове только детские воспоминания о жизни в борделе. А когда немного подрос, то узнал: людям, оказывается, нравится трахаться где угодно, а не только за закрытой дверью. И зрелище это, мягко говоря, было безобразным.       Она — раком. Грудь и ляжки трясутся. Стонет так громко, что хочется воткнуть нож в ухо и провернуть. Пару раз.       Тот, кто её трахает, ведёт себя как похотливое животное. Свинья, например. Хотя нет — свиней так унижать нельзя. И вообще животных.       Кончает на неё, довольный до соплей — будто подвиг совершил. Пару раз шлёпает по заднице, видимо, так «благодарит».       А она смеётся. Пошло, вульгарно. И вытирается своей одеждой.       Так что регулярный секс раз в три-четыре месяца появился у него относительно недавно — лет пять назад. «Удивительным» образом совпало со вступлением в Разведкорпус.       Сухой, быстрый, военный — как и вся его жизнь. Без насилия — принципиально для Леви. Но и без настоящей близости. Тут он был так же непреклонен.       Глаза в глаза? Нет. Лицом к лицу? Нет. Полностью без одежды? Тем более.       Нечего кому-то рассматривать его «следы счастливой жизни» в Подземке. А если им нельзя — значит, и ему тоже.       Да и желания особого не было: грудь, жопа, всё голое и трясущееся — он это видел за двадцать семь лет во всех ракурсах, при любых движениях. В борделях, подворотнях и даже там, где о сексе речи не шло.       Минет он никогда не даёт. Потому что это — худший кошмар Леви Аккермана. На всех уровнях, где только можно чувствовать отвращение.       Чужие губы. Язык. Зубы. Горло. Он стоит или сидит, а она — на коленях перед ним. Ловит его взгляд, держа член во рту и не останавливаясь ни на секунду. Смотрит снизу вверх — как будто ждёт одобрения. Его правильной реакции: прикрыть глаза, откинуть голову, выдохнуть со стоном. А потом — услышать заветное: «Да, вот так. Продолжай».       Парадокс: он вроде бы ничего не делает, но всё равно оказывается главным. Она — обслуживающий персонал, он — клиент. И в голове снова одни бордели да тёмные подворотни. Корёжит. Расслабиться невозможно.       Можно, конечно, включиться в процесс. Только это ещё хуже. Унижение уже обоюдное.       Она всё так же на коленях. Он — сверху. Нежно не умеет и не хочет. Грубость — тоже не вариант. Остаётся только механика.       Но даже так, по всем «правилам», надо держать её за волосы. Или за затылок. Прижимать к себе. И вот она задыхается. Горло хрипит. Кашель рвёт воздух. Слюна — тёплая, вязкая — стекает по подбородку, липнет к коже, остывает на его бедрах. В пузырях. С хлюпаньем, бульканьем. И он ещё чувствует, как её горло сжимается вокруг него — неровно, судорожно. Будто само тело борется за жизнь, даже если она — нет.       Смотреть, как она закатывает глаза, когда он конч…       Блядство.       Даже если отвернуться, не перестанешь слышать. Захлёбывается громко, будто вот-вот вырвет. И он ловит себя на мысли: а вдруг вырвет. Прямо на него. Прямо с его членом во рту. И главное — из-за него.       Для Леви Аккермана всё вместе взятое — невыносимая мерзость, которую и представлять не хочется. Не то, что участвовать в ней.       Он…       Он может и не против ласки. И, может, даже её хотел. Может, очень хотел.       Просто Леви в неё не верил в одноразовом сексе. Иначе начнётся игра — кто убедительнее изобразит, что это что-то значит для них обоих. А в такие серьёзные вещи Леви не играет. Ни в жизни, ни в постели. Особенно в постели.       Жестоко? Несправедливо?       Может. Скорее всего. Да — по отношению к тем, кто решает отдаться ему.       Но это честнее, чем шептать в темноте слова, которые забудешь утром. Тем, кого он знает два часа. Ну три, максимум. А потом — ни встреч, ни писем.       Где-то глубоко внутри — тоска. Глухая, безнадёжная. Под кожей, под рёбрами, в костях. Ведь бывает же у людей по-другому. Он часто слышал рассказы других разведчиков. Не завидовал. Просто знал — сам так не может. У него не выходит «по-другому».       Проверено. К сожалению.       Однажды…       Он невольно подслушал чужую фразу: «Так понравилось, что вернусь». Почему-то зацепило.       А вдруг и он смог бы сгодиться на роль того, к кому хочется вернуться. Просто потому, что он — мужчина. Человек, а не титул.       Его знаменитое прозвище всегда всё портит. «Трахнуть самого капитана Леви» — звучит, как подвиг, которым хвастаются на следующий день. Только к нему это отношения не имеет.       Несколько дней Леви думал. И не выдержал — слишком долго подавлял в себе потребность. В нежности. Переоделся в гражданское. Хотел назваться другим именем, чтобы хотя бы одну ночь не быть «сильнейшим солдатом человечества». Понял: перебор. На смену имени ради этого он не готов.       Он не был уверен в своих навыках. Сделать всё безопасно, комфортно, не больно — да. Доставить удовольствие — вряд ли.       Понравилось ей по-настоящему или нет — он так и не узнал. Действовал интуитивно. По стонам, сбившемуся дыханию и бессвязному бормотанию, где он уловил только своё имя и «ещё», — вроде понравилось. Или врала. Может, нет. Всё равно в этой близости он снова был сильнейшим солдатом человечества, а не просто Леви.       Всё было, как у людей. Лицом к лицу. Мягкое, обнажённое тело — не перед ним, а под ним. Руки, губы, шея. Ключицы. И так далее по списку.       Но всё это оказалось чужим. Близким — но ненастоящим. Тепло было, а внутри — пусто. Даже хуже: паршиво.       Потому что вся та ночь была не для неё — для него. Леви использовал её, чтобы проверить то, что и так знал: близость — не место для имитаций. Либо по-настоящему, либо никак.       А если по-настоящему, в его случае, никогда не случится — значит, лучше быстро, молча и по делу. Механика.       Ту ночь Леви с трудом выскоблил из памяти. Та девушка потом ещё пару раз поджидала его. Однажды даже расплакалась: что она сделала не так? Почему он ушёл, пока она спала?       Он не нашёлся, что ответить. А что говорить? Сказать правду — что всё это было проверкой дурацкой теории из-за пары подслушанных слов? Что он притворялся, пока не понял, какую херню натворил, и решил свернуть этот ёбаный спектакль с собой в главной роли?       Или соврать. Опять притворяться. Сыграть, например, капитана в отъезде: «У меня важная миссия, я покидаю город».       Месяц грыз себя. Каждый день. Потом — отрезал. Хватит.       Леви снова взглянул на тряпку и поморщился, кривя губы. Надо выкинуть, привести себя в порядок — и, наконец, сделать то, чего он избегал полдня. Как школьник сопливый. Почти смешно.       Только Леви было не до смеха.       Полночи он гонял в голове одно и то же — то, что произошло вчера вечером.       Сильнейший солдат человечества испугался по целой цепочке причин. На завтрак шёл, как на казнь. С трудом собрал себя по частям — тело, лицо, голос. Забетонировал всё, что могло выдать хоть каплю лишнего. Боялся, что организм подведёт. Не подвёл. Он не помнил, когда в последний раз держал себя в такой мёртвой хватке не в бою.       Далее сказал то, что должен был — по инструкции, которую сам же себе придумал и признал единственно верной: списать всё на недомогание. Версия, в которую можно поверить и которой удобно оправдать его странный, слишком личный жест, выходящий за рамки приличия между друзьями. Тем более, вчера он и правда чувствовал себя херово.       Леви был готов к любому ответу:       а) «Хорошо» или «Как скажешь»;       б) «Мне показалось, это было что-то другое»;       в) «А я думала…» — и дальше по списку;       г) лёгкой шутке в её стиле;       д) даже к молчанию.       Но оказалось, что он зря тратил силы. Причину можно было и не придумывать — очкастая и без этого списала его самый смелый поступок в жизни на банальное недомогание. Будто он способен на такое только потому, что ему херово, а не потому, что… правда захотел. Да, это было импульсивно, необдуманно. Но честно. Он не врал — ни телом, ни словами. Его сраному здоровью здесь вообще места не было.       При этом, Леви ни на секунду не сомневался в её искренности. Просто теперь вчерашнее «официально» выглядело так, словно он просто чихнул в сантиметрах от её лица, а очкастая, облокотившись ему на плечо, ответила: «Будь здоров, мой последний близкий человек».       И худшее было даже не в самом ответе — а в том, что он сам загнал себя в ловушку. Построил мост, дошёл до середины. И тут же сиганул вниз, привязав к ногам десяток камней, чтобы уж точно не всплыть.       В итоге злиться Леви мог только на себя. Ещё на Кирштейна, который попал не то что под горячую — под раскалённую руку.       Он знал, что перегнул. Не с Жаном — тот огрёб бы по полной даже в самый счастливый день Леви Аккермана. С остальным отрядом. Но стоит хоть одному спустить наглость, нытьё или панибратство — и вся эта малышня, за жизни которой он в ответе, решит: так можно с командиром и за это ничего не будет.       А армия — не детский сад и не песочница. Особенно Разведкорпус, где дисциплина и жизнь имеют знак равенства.       Допустишь наглость — эмоции возьмут верх, ошибка станет смертельной.       Допустишь нытьё — расслабятся в бою, потеряют стержень.       Допустишь панибратство — оспорят приказ. А спор в бою равен смерти.       Но Леви держал свою малышню в узде не потому, что любил власть, а потому что любил их живыми. Просто это не та любовь, о которой говорят вслух.       Любовь командира — это не объятия и не утешения. Это умение быть тем, кого сегодня могут ненавидеть, чтобы завтра у них был шанс проснуться целыми. И для Аккермана это было важнее, чем то, что подчинённые о нём думают.       Они это знали. Не обижались ни на оскорбления, ни на наказания, ни даже на издевательские вопросы о цвете его мочи. Злились — как любые подростки, которым нужно побунтовать, — но в ответ всё равно любили и уважали своего капитана. Потому что, несмотря на всё, Аккерман был чутким командиром, который умел заботиться — по-своему.       Пересиливая себя, Леви открыл дверь. Как обычно — без стука. И вошёл.       Ханджи лежала на диване в одной из самых идиотских поз, что он когда-либо видел. Ноги — задраны вверх и упёрты в стену. Голова — наоборот, свисает вниз, почти до пола. Словно её вывернули наизнанку, а она не заметила. Видимо, её мозг окончательно вычеркнул из памяти то, как нормальные люди сидят на диване.       На полу, вокруг её волос, валялись листы. Во рту — карандаш. В руках — папка: записи Арлерта, вся исчёрканная. Она раскладывала воспоминания по порядку, готовя их к докладу Заклаю. Новое, «очень важное» поручение, от которого её тошнило.       Увидев Леви, Ханджи вздрогнула и, покачиваясь, быстро вернулась в более-менее нормальное положение.       — Это я, — сухо сказал Леви. — Пришёл за чайником.       — Привет. Вот он, — Ханджи кивнула на подоконник. — Как ты и просил, не мыла.       Он промолчал. Стараясь не смотреть на Ханджи, подошёл, взял чайник и направился к выходу.       — Леви, — тише, чем планировала, окликнула она.       Он остановился, повернул только голову.       — Знаешь… — Ханджи провела пальцем по краю папки, не поднимая взгляда. — То, что я сказала тебе вчера… Это правда. — Она пыталась звучать уверенно, но выходило неубедительно. — И… если тебе этого недостаточно, тогда не мучай себя. И меня заодно. Пусть между нами всё будет… формально. Просто Командующий и капитан.       Леви остолбенел. Брови дрогнули, серые глаза чуть расширились.       Слишком спокойно для шутки. Слишком серьёзно, чтобы не поверить. И слишком… бредово, чтобы вообще до такого додуматься.       — У тебя кровь от башки отлила? — хрипло бросил он.       — Я просто поду…       — Тогда хуйню не неси, четырёхглазая, — перебил Леви, фыркнул и вышел.       В коридоре не удержался, закатил глаза и буркнул себе под нос:       — Дура очкастая.       Пока мыл чайник, думал о её… «предложении».       Похоже, всё-таки перегнул утром своим резким уходом. Надо было задержаться, сказать пару слов, поддержать разговор. А он просто встал и ушёл.       С другой стороны, что ему ещё оставалось? Просиди он там минуту дольше — сорвался бы на ней. А после — не наказал бы, а задушил Кирштейна.       И вот теперь, после его ухода, очкастая пораскинула своими гениальными мозгами и выдала не менее «гениальное» решение: им лучше остаться просто капитаном и Командующим.       Или вариант номер два — Ханджи споткнулась и приложилась башкой, пока его рядом не было.       Хотя, скорее всего, причина в другом.       С очкастой явно что-то творится и без его участия. Особенно врезались её слова: «В последнее время я не доверяю людям в вопросах других людей». В них было что-то чужое, инородное. Не её. Не Ханджи Зое.       Ну и это её блядское курение — отдельная головная боль. Казалось, только его одного во всём мире бесит её внезапная зависимость.       Спросить, конечно, можно. Только что он сделает, если в ответ услышит: «Просто новая должность давит». Или — хуже: «Знаешь, Леви, если бы был Эрвин, мне было бы легче. Надо было…»       Мысль не успела оформиться.       Внутри будто что-то рвануло.       Лёгкие сжались. Дыхание пошло рваными глотками.       Пальцы, державшие чайник, затряслись так, что вода зазвенела о стенки.       Леви машинально сжал ручку сильнее. Будто держал не посуду — себя.       …Отпустило.       Он вытер чайник. Но руки снова затряслись, хотя он уже ни о чём не думал.       Чайник выскользнул. И только аккерманские рефлексы спасли самую дорогую его сердцу вещь.       Он ещё секунду держал чайник в воздухе — как раненого, вытащенного из-под обвала.       Потом медленно поставил его на тумбу и поднял взгляд.       В зеркале — он сам.       Тонкие бледные губы сжались. Серые глаза потемнели, зрачки сузились.       Злость вспыхнула — и сразу сгорела.       Лицо обмякло. Стало уставшим. Почти обречённым.       Похоже, выхода у него и правда не было.

29

      Кресло под Аккерманом промялось с нехорошим хрустом. Мягкое. Слишком. Леви мысленно поморщился: терпеть не мог, когда мебель вела себя так, словно ему сейчас предложат «расслабиться и поговорить о чувствах». Особенно в месте, где это и так по умолчанию.       Он начал проклинать себя ещё в тот момент, как переступил порог кабинета. И не только проклинал — чувствовал, как инициатива начинает трахать инициатора. Особенно если инициатор — полудурок, решивший, что мозгоправ вообще способен ему помочь.       Но кабинет оказался совсем не таким, как Леви ожидал. И это было ещё хуже.       Ни столичного лоска, ни больничной стерильности. Вместо этого — слегка устаревшая комната обеспеченного человека с неплохим вкусом: тёмное дерево, добротные ковры, узоры на которых местами выцвели. Книжный шкаф — не для декора. Книги читаны. Корешки у некоторых обтрёпаны так, будто перечитаны десяток раз. Другой шкаф — под завязку папками с выцветшими ярлыками. Вот столько психов обитает в столице. И это только те, кто дошёл до дурки.       Тик-так.       Весь подоконник был уставлен горшками — большими и маленькими — с растениями всех мастей и красок. Похоже, это бывшие пациенты, которые засиделись тут слишком долго и пустили корни.       Пахло табаком и лекарствами — сухой, терпкий запах, застревающий в носу. На дубовом массивном столе — лампа, статуэтки птиц. За километр веяло пошлостью. И неровная кипа бумаг. Так и тянуло поправить. Напольные часы раздражающе тикали.       Тик-так.       За столом сидел, уставившись на него спокойными, светло-карими глазами, мозгоправ. Выглядел он именно так, как и должен выглядеть человек, который десятилетиями коллекционирует чужое безумие в папках по алфавиту: лет пятьдесят, седые волосы, аккуратная борода, очки в толстой, деревянной оправе. Сидел прямо. Руки сцеплены в замок и лежали перед ним. Голубая рубашка безупречно выглажена. На запястье — часы с кожаным ремешком. Такие же устаревшие, как и кабинет.       — Моя имя — Якоб Леманн, — представился мозгоправ. — Я — главный врач и основатель нашей лечебницы.       — «Нашей»? — тут же отреагировал Леви. Не хватало ещё, чтоб его с порога в клуб «по интересам» записали. — Я здесь в первый раз.        — «Нашей» — потому что я за неё отвечаю, — спокойно уточнил Леманн, легко обойдя крючок, брошенный непростым собеседником. — Даже если вы здесь впервые.       Тик-так.       Они встретились взглядами. Изучали друг друга: Леви — с подозрительной осторожностью, Леманн — со сдержанным интересом. Не каждый день в его кабинет заглядывает Леви Аккерман по собственной воле. А точнее — никогда до сегодняшнего дня.       — Чем могу быть полезен, господин Аккерман?       — Конкретно мне — ничем. Моему подчинённому — да.       Леманн кивнул так, как кивают только в дурке: вежливо, учтиво, будто это что-то меняет. Жест без слов — продолжайте, я слушаю.       Тик-так.       — Парню шестнадцать, — он едва заметно начал перебирать пальцами правой руки. — Если хоть какая-то утечка пр…       — Не волнуйтесь, господин Аккерман, — перебил его Леманн таким приторным тоном, что захотелось помыться. — Исключено. Знаете, сколько в столице людей не хотят видеть свое имя и «психиатрическая лечебница» в одном предложении?       Времени, как и отговорок, у Леви не осталось. Зато желания — хоть отбавляй. Он машинально посмотрел на часы. Три часа двадцать семь минут. Собравшись с духом, Леви выдохнул и начал перечислять отстранённо, но без единой запинки:       — Мало ест. Мало спит. Потеря контроля — и эмоционального, и физического. Тошнота. Головокружение. Тремор. Головная боль. Кошмары. Галлюцинации.       — Слуховые или зрительные? — уточнил Леманн.       — И те, и другие.       — Давно?       Тик-так.       Тик-так.

      Тик-так.

      — С Шиганшины.       — Вы уверены, — прищурился Леманн с лёгким недоверием. Или Леви так показалось, — что раньше у него не было подобных симптомов?       — Уверен. Я способен оценить состояние каждого своего подчиненного.       — Он сам вам рассказал?       — Да, — сказал Аккерман, даже не моргнув.       Леманн поправил очки на переносице, поднялся и подошёл к подоконнику. Из небольшой лейки он начал медленно поливать свой ботанический уголок, не торопясь вернуться к столу.       Тишина вперемежку с тиканьем действовала Леви на нервы. Ему хотелось встать и к херам разбить эти часы. Но Леви лишь сменил позу: перекинул ногу, скрестил руки, облизнул пересохшие губы.       — Что, мальчишку уже можно в психи записывать? — не выдержал он.       Леманн даже вскинул брови от неожиданности:       — Нет, конечно, — сказал он искренне. — Проблема приобретённая, а не врождённая. Это во-первых. А во-вторых — её можно спокойно вылечить.       — Вылечить?.. — голос у Леви против его воли сорвался на лёгкий хрип.       Леманн всё ещё стоял у окна. За стеклом — аккуратный внутренний двор: скамейки, гравийные дорожки, подстриженный газон, деревья, пруд, клумбы. Даже фонтан.       Леви уже успел оценить по достоинству эту фанерную декорацию для тех, кто лечит голову.       — Не хотите прогуляться, господин Аккерман? — спросил Леманн, не оборачиваясь. — У нас тихий час. Да и дождь только что прошёл. Воздух чистый. В отличие от моего пыльного кабинета.       Леви уставился ему в спину, прищурился. Хотел отказаться, но слушать тиканье этих сраных часов было уже физически невыносимо. Леманн понял это почти сразу.       Закрывая свой кабинет на ключ, он вдруг впервые за весь разговор твёрдо и безапелляционно произнёс:       — Я не люблю слово «псих», господин Аккерман. Все мои пациенты — обычные люди. Им нужна помощь. И мы её даём.       Леви лишь коротко кивнул. Стыдно ему не было — от перемены мест слагаемых сумма не меняется.       В коридоре шли молча. Голубые стены — в тон рубашки Леманна. Местами висели картины с птицами. Похоже, здесь не дурка, а фан-клуб голубей под прикрытием. Он голубей ненавидел. Летающие крысы.       Навстречу попадались санитарки: кто-то сопровождал в палаты пациентов в одинаковых белых пижамах, кто-то нёс металлические подносы с таблетками, ампулами и шприцами. Все спокойные, вежливые. Здоровались. Леви отводил свой привычный мрачный взгляд, стараясь ни с кем не встречаться глазами.       Это стерильное спокойствие напоминало свежую краску: издалека симпатично, а стоит коснуться — вляпаешься в липкое, тягучее дерьмо, которое уже не сотрёшь. Правый кулак в кармане чёрного осеннего пальто то сжимался, то разжимался. Подташнивало. Не физически — морально.       — То, что вы описываете, очень похоже на травматический невроз, — начал Леманн, когда они оказались на улице. — Он возникает после сильного нервного потрясения. В случае вашего подчинённого — это Шиганшина. Тяжёлый бой. Гибель почти всего Разведкорпуса. Слишком высокая цена для психики за победу.       Гравий скрипел под ногами. Где-то вдалеке каркали вороны. Пахло мокрой землёй и гниющими листьями. Леманн поднял голову к небу, глубже вдохнул прохладу.       Леви огляделся. Прилизанный внутренний двор, несмотря на свежий воздух, был всего лишь обманчивой картинкой, притупляющей бдительность. Пространство замкнуто. Один вход, один выход. На всех окнах двухэтажной лечебницы — решётки, сливающиеся в одну огромную клетку.       Его челюсти напряглись.       — Военных в моей практике почти не было. Из Разведкорпуса — никого, — Леманн усмехнулся, словно оправдываясь. — Сами понимаете… столица. Тут чаще другие пациенты. Зависимости — наркотики, алкоголь, даже игры. Истерия, меланхолия, суицидальные мысли. Навязчивые идеи. Иногда всё сразу.       Леви передёрнуло, но он продолжал внимательно слушать, заставляя себя.       — Был у меня один случай. Женщина, лет тридцати. Замужем. Детей не было, но планировали. Жили с мужем, как многие: встречала его после службы, ужинали, разговаривали, ложились спать. — Леманн остановился у полупустой кормушки-домика. Достал из кармана коричневого пальто пакет с пшеном, ссыпал горсть за горстью. Движения неторопливые, привычные. — И вот — обычная ночь. За ней — обычное утро. Она проснулась. Он — нет. Молодой ещё, — добавил он с искренним сожалением. — Сердце, скорее всего. В таком возрасте просто так не умирают.       К кормушке слетелись воробьи. Чирикали, толкались, хватали зерно, снова отлетали и возвращались — будто от этого зависела их жизнь.       — Это стало точкой отсчёта, — продолжил Леманн. — Через пару недель — бессонница. Аппетит — через силу. Постоянная тошнота. Тремор. Но главное — панический страх засыпать. Навязчивые мысли: «А вдруг и я не проснусь?». А если всё-таки засыпала, то мучили кошмары. Начались походы ко врачам. Все как один: «Вам это не грозит».       Он завёл руки за спину и не отводил взгляда от кормушки.       Леви сдался и тоже стал следить за воробьями. Куда угодно — лишь бы не на мозгоправа. Да и… в этой пернатой суматохе было больше жизни, чем во всем этом приглаженном дворе.       — Не верила, — тихо сказал Леманн, нахмурив брови. — Никому. Сестра забрала её к себе. И каждую ночь вдова вставала по нескольку раз, чтобы проверить: дышит ли сестра. А потом — просто сидела рядом и смотрела. Заснуть не могла. Полгода, господин Аккерман, — заключил он. — Каждый вечер — одно и то же.       Он тяжело, сочувственно выдохнул. Посмотрел на Леви — прямо в серые, уставшие глаза. Недолго, чтобы не давить на и так непростого во всех аспектах посетителя.       Леви ловил в чужом рассказе знакомые очертания. Сравнивал. И почему-то знание, что у других бывает так же, не успокаивало — только делало хуже. Он знал, что его выносливость и умение держать себя в руках в разы выше, чем у большинства. И если сам он уже плохо справляется, то другим в разы тяжелее. В таком случае, имеет ли он моральное право благодарить судьбу за фамилию Аккерман? А может, он вообще не имеет права жаловаться?       — Давайте присядем, — предложил Леманн и жестом пригласил Леви в крытую беседку. Снисходительный тон уже второй раз за разговор указывал ему, что делать — и это начинало раздражать.       Леви прошёл вперед, быстро скользнув взглядом по пространству — по привычке. Скамья тянулась вдоль всей внутренней стены, повторяя её круглую форму. Он сел на самый край, не касаясь спинки. Как обычно, скрестил руки.       — Это и есть травматический невроз, — Леманн, будто нарочно, устроился почти напротив. — Мозг застрял в определённом событии. Оно прошло — реакция осталась. Но это не главное. Повторение травмы — вот что хуже. В случае вдовы — каждую ночь. И тут без специальной помощи не обойтись.       — Но в его случае — уже закончилось, — возразил Леви чуть резче, чем хотел. — Как вы говорите… травма не повторяется.       — Да, в этом вы правы, господин Аккерман, — кивнул Леманн. — Однако ваш подчинённый всё ещё в форме. Был и будет. Постоянно рядом с выжившими, которые тоже через это прошли и тоже потеряли товарищей. Ежедневно слышит про Шиганшину. Живёт в этом. Чем вам не повторение травмы?       Леви с усилием удержал взгляд на Леманне. Так сосредоточенно, что картинка перед глазами начала расплываться. Но он не моргал. Не отводил. Если покажет хоть тень слабости — всё. Мозгоправ зацепит и не отпустит.       — Более того, вы и сами понимаете: Разведкорпус — это не прогулка по городу в поисках нарушителей. Это постоянный риск. Страх. Насилие. Кровь. Потери. Огромная ответственность — не за улицу. Не за район. Не за город. А за всё человечество. — Его интонация сменилась. В голосе появилась мягкость — снова сраное, липкое сочувствие, от которого хотелось застрелиться прямо здесь, в этой беседке. — А ему шестнадцать, как вы сказали. Неокрепшая психика, защитные механизмы ещё толком не сформированы. Кто знает, через что он прошёл раньше? Может, уже пришлось пережить куда больше, чем положено.       Леви ощутил, как под кожей начинает нарастать раздражение, а в груди туго сжимается что-то колючее.       Пора обрубать всё к херам. Эту вязкую тишину, эту приторную вежливость, этих проклятых птиц. Этот чужой взгляд, в котором слишком много понимания и слишком мало права лезть туда, куда нельзя — в его голову.       Надо сваливать. К себе. Или к ребятне — проверить уборку. Или к очкастой.       Да, к ней. С ума сошла давно — зато своя. С ней можно договориться. Особенно, когда дело доходит до ковыряния его мозгов.       Но до сути он ещё не добрался. Ладно, хуй с ним. Ещё немного протянет эту пытку.       — Вы говорили, что это лечится. Как?       — По-разному, — ответил Леманн. — В основном амбулаторный режим и приём медикаментов. Естественно, тех, которые просто так в аптеке не купишь.       — Вы… — Аккерман чуть сжал губы, с трудом сглотнув ком в горле. — Можете их выписать? Расписать, когда и сколько принимать.       Леманн откинулся на спинку скамейки, опять сцепил пальцы в свой блядский замок и нахмурился. Молчал.       Леви посмотрел в сторону. Шумно, устало выдохнул, всем видом показывая нетерпение.       — Скажу честно: он не будет посещать вашу… лечебницу, — он через силу выдавил вежливое определение дурки. — И мне бы этого тоже не хотелось. Он несовершеннолетний — лекарства куплю я. И, как его командир, прослежу за приёмом.       — Нет, господин Аккерман, — серьёзно сказал он. Леманн ещё в кабинете заподозрил, что «подчинённый» может оказаться выдуманным. Чем дольше длился их разговор, тем сильнее он в этом убеждался. — Я не могу выписать лекарства вашему подчинённому.       У Леви внутри всё резко оборвалось и рухнуло вниз. Непробиваемая маска сильнейшего солдата человечества слетела мгновенно — как сухой лист, сорванный ветром. Он замер. Брови едва дрогнули, губы приоткрылись.       — Причина? — спросил Леви с хрипотцой, возвращая себе контроль.       Леманн про себя зафиксировал реакцию Леви и принялся сдержанно объяснять:       — Всё просто. Точнее, сложно. Пациент должен прийти сам. Добровольно. Мы обязаны получить согласие, завести карту, понять, с чем именно работаем. Это не формальность — это защита и его, и наша.       Он специально выдержал паузу, чтобы не вываливать на Леви разом все тонкости психиатрической работы.       — Даже при лучших намерениях можно ошибиться, — Леманн повернул голову в сторону, чтобы не смотреть на Аккермана. — Что-то недосказать. Иногда — неосознанно, просто из стыда. Поэтому лечение «по словам», тем более по чужим — это максимально поверхностно. А с такими препаратами нельзя промахнуться.       Спокойный, уверенный взгляд снова вернулся к непростому собеседнику.       — Это не сироп от кашля. По чужому рецепту их не купишь. Особенно вы. Вас все знают, господин Акке…       — Выпишите на моё имя, — резко перебил Леви.       — Я не буду этого делать, — отозвался Леманн не менее жёстко, сразу перекрывая Леви любые пути давления. — Это противоречит врачебной этике.       Он заметил, как напряглись плечи Аккермана, и чуть сбавил тон.       — Вы же военный человек, — с мягкой укоризной напомнил он. — У вас есть устав. И каждая его строчка написана кровью. В медицине так же. Мы тоже спасаем жизни — просто другими методами.       Леманн выдохнул и снова вернул разговор в профессиональное русло:       — К тому же, мне нужно видеть пациента, с которым я работаю. Слышать его рассказ, а не ваш. В душевных делах нет шаблона.       Леви позволил себе откинуться на спинку скамейки, не меняя привычной, закрытой позы. Замолчал. Смотрел в одну точку, будто пытался в ней зацепиться за что-то, чего не существовало.       А перед Леманном стоял выбор: либо перевести разговор в более безопасную плоскость, либо всё же озвучить — мягко говоря — не самый приятный предварительный прогноз. Выбрал второе. С таким человеком, как Леви, юлить бесполезно — сразу почувствует.       — Господин Аккерман, по тем симптомам, что вы описали, у вашего парня запущенная форма.       Пауза. Короткая, но ощутимая.       — Тремор. Бессонница, — начал перечислять Леманн. — Физическое и эмоциональное истощение. Кошмары. И даже галлюцинации. В таком состоянии стационар не просто рекомендован — необходим. Хотя бы три недели.       Аккермана придавило к земле бетонной плитой.       Три недели.       Двадцать один день.       В столичной дурке.       Пациент, а не командир.       Хуже.       Тело в больничной пижаме, которое колют, кормят, укладывают спать и иногда выпускают погулять внутри этой клетки.       Рядом с психами.       С наркоманами, которые ещё вчера чуть не подохли от передоза в сортире элитного борделя.       С санитарками, которые улыбаются, пока вгоняют иглу в вену.       С разноцветными пилюлями на подносах, которые нужно принимать по часам.       С ёбаным фонтаном и воробьями, чирикающими, будто всё в порядке.       С мягким креслом и разговорами, где надо выворачивать всё наизнанку.       Где не слушают — разбирают.       Потрошат.       Вытаскивают наружу то, что закопал так глубоко, что сам уже не помнишь.       А потом — запишут.       Назовут.       Приклеят ярлык.       Сначала — в карточку.       Потом — на лоб.

Пациент Аккерман.

Симптомы. Диагноз. Схема лечения.

      — При правильном лечении наступит ремиссия, которую, к счастью, можно продлить на долгие годы и даже десятилетия, если соблюдать все рекомендации, — голос Леманна донёсся будто издалека, сквозь ватный гул, и сразу выдернул Леви из собственных мыслей.       — Ремиссия? — он повторил слово, нахмурившись. В голосе звучало недоумение, почти упрёк. — Вы же сказали, это лечится.       — Да, я так сказал, — спокойно ответил на претензию Леманн. — Но случай запущенный. Ремиссия — лучший исход. Если она продлится годами, считайте, это почти выздоровление.       Аккерман не ответил. Тогда он продолжил:       — После — амбулаторный режим. Сначала раз в неделю отмечаться, потом — раз в две. Если динамика будет положительная, я постепенно начну снижать дозу основных препаратов.       — А дальше?       — А дальше — жить, — с усталой доброжелательностью ухмыльнулся Леманн. — Но всегда иметь под рукой что-то на случай внезапных срывов: лёгкие успокоительные, например. И сразу обращаться за помощью. Чтобы снова не скатиться в ту же яму.       Леви отвёл взгляд, переваривая всё сказанное. Получалось плохо — башка пухла от количества информации и её «качества».       — Как долго он может держаться без вашей помощи? — уже в какой-то фрустрации спросил он.       — По-разному, — пожал плечами Леманн. — Зависит от уровня стресса, ресурсов организма, поддержки со стороны. Кто-то — месяц. Кто-то — год.       На лице Леви — ни удивления, ни реакции.       — Но запасы нервной системы не бесконечны. Рано или поздно происходит срыв. И чем дольше всё держится внутри, тем жёстче потом рвёт наружу. Вплоть до… суицида.       Леви не шевельнулся. «Страшное» слово, от которого, видимо, он должен был обосраться, пролетело мимо. На подобных глупостях Леви внимания не заострял.       Эмоции немного утихли. Теперь Леви думал.       В психушку он не ляжет. Исключено.       Первое — за этот срок может случиться что угодно, требующее его присутствия. Мир будет полыхать, а он в это время воробьёв кормит в дурке. Весело, да?       Второе — вся военная верхушка сидит в Митре. Как Ханджи объяснит, что Леви Аккерман внезапно исчез на три недели?       А его малышня? Им что сказать? «Командир в отпуске»? За пять лет ни разу — и вдруг именно сейчас пора? Лучшего момента, конечно, не сыскать.       Вывод: все будут знать. Военные — хорошо. Допустим, плевать. Малышня — нет, ни в коем случае.       Третье — четырёхглазая останется одна. Без помощи, без подстраховки. Без его присмотра. Он уже бросил её на неделю — и живёт теперь с этим её проклятым «я не доверяю людям в вопросах других людей». А что будет за три недели? Сама себе перестанет доверять?       Но… если не ложиться — можно окончательно поехать головой.       Можно. Но не факт.       Уровень стресса? Есть, но можно попытаться снизить. Как-нибудь. Запретить себе думать, например. Только мысль развивается — всё, обрубать на корню.       Ресурсы организма? Гены помогут. Выносливость к дерьму у него запредельная. Особенно, если цель есть.       Окружение… Ну, очкастая есть. И малышня тоже под боком. Юные. Энергии у них дохера. Может, поделятся с командиром.       Год ещё можно протянуть. Должен. Обязан.       А после уже можно и вернуться к этому вопросу. Если свободная минута будет.       — Если начать лечение в ближайшее время, — снова раздался голос Леманна, теперь чуть настойчивее, — есть шанс успеть: пройти диагностику, подобрать препараты, стабилизировать состояние. Вы же понимаете: чем дольше тянуть, тем сложнее вытаскивать.       Леви кивнул, не глядя на него. Молчаливое согласие: понял. Нужного ответа он не получил, остальное — пустая трата времени. Слушать дальше про запущенные формы, стационар и возможный суицид он не собирался.       Он встал.       — Благодарю за беседу, — произнёс тоном, в котором не было и тени благодарности.       Леманн выдохнул — так он обычно выдыхал всякий раз, когда не удавалось достучаться до человека, которому нужна помощь. Сделать больше он всё равно ничего не мог. Не насильно же запирать сильнейшего солдата человечества в палате.       — Не за что, — отозвался он. — До свидания, господин Аккерман.       Вдруг Леви замер. Нахмурился, вспомнив ещё одну вещь, которая его тревожила. Сел обратно.       Леманн удивился. В голове промелькнуло: неужели передумал?       Нет, конечно.       — Как работает механизм курения в период стресса? — спросил Леви и устремил на него мрачный, испытующий взгляд из-под бровей. — Вкус дерьма, запах дерьма и в итоге сам превращаешься в воняющую дерьмом пепельницу. Смысл?       Вопрос Аккермана был настолько резким и не в тему, что застал Леманна врасплох.       — Курение — вредная штука, — с лёгкой иронией произнёс он, сам уже десять лет зависимый от этой привычки. — Но не такая, как алкоголь и нарко…       — Я не об этом спрашивал, — оборвал его Леви. Он не собирался терпеть экскурсию в раздел «и так понятно».       Леманн сделал вид, что не заметил приказного тона. Он выдержал паузу и только потом спокойно заговорил:       — Представьте: человек потерял контроль над жизнью. Всё рушится — изнутри и снаружи. А мозг — упрямая тварь, — постучал он указательным пальцем по виску. — Он требует хоть какой-то иллюзии стабильности. Курение — простое, доступное, почти ритуальное действие. Один вдох, один выдох — и уже чуть легче.       Леманн вдруг достал из кармана спички, чиркнул.       — Это как зажигать спичку в темноте, — показал он маленькое пламя. — Слабый огонь, но всё равно лучше, чем ничего.       Ещё один любитель метафор. Но Кельнер хотя бы не использует пантомимы, будто перед ним сидит пятилетний. Леви не сдержался и изобразил «искреннее» удивление. Хотел сбить пафос, сказав «сейчас светло», но передумал.       Леманн потушил спичку, бросил в урну и продолжил так, будто ничего не произошло:       — Так что курение, алкоголь, наркотики и даже беспорядочный секс…       Аккерман и на этот раз не сдержался: уголок его рта слегка дёрнулся.       — …это не про «плохое поведение», — закончил Леманн, разводя руками. — Когда стресс превышает способность его выдержать, организм ищет обходной путь сам.       В беседке снова повисла тишина. Дым от спички всё ещё тянулся в воздухе, закручиваясь в тонкие кольца. В прохладном октябрьском воздухе запах серы казался даже приятным.       — У вас ещё остались вопросы, господин Аккерман?       — Нет. Я услышал всё, что хотел.       Вместо прощания Леви только кивнул, сунул руки в карманы и с явным облегчением направился прочь. К Ханджи. Вытаскивать её из болота под названием «новая должность». Надо же ему хоть чем-то полезным заниматься.       Леманн смотрел ему вслед, перебирая в голове весь разговор. Внутри развернулась борьба между врачебным долгом и врачебной этикой. Он тяжело выдохнул, цыкнул.       — Господин Аккерман, — окликнул он и поднялся. — Постойте.       Леви остановился. Развернулся.       — Я не могу выполнить вашу просьбу и выписать подчинённому препараты, — произнёс Леманн, подходя ближе. — Но могу посоветовать хорошие успокоительные. Они не решат проблему, но временно снимут тревожность и помогут уснуть, — он достал блокнот, написал название и протянул листок. — Пока он не придёт сам, это максимум, что я могу сделать.       Леви взял бумажку.       — Спасибо, — сказал он, убирая её во внутренний карман пальто. — Передам.