Пролог. Бантики и веснушки

Март 1933г

      Тому было семь, когда он в первый раз увидел её — несуразную веснушчатую девчонку за решетчатыми чугунными воротами приюта. Из всего её вида он чётко помнил лишь несколько деталей: непослушную пушистую копну рыжеватых волос и белые носки с голубым бантиком, которые казались ну уж совершенно неуместными. Но скорее это были гольфы. Да, точно, белые гольфы с голубыми бантиками, что сливались с её болезненно бледной кожей. Он наблюдал за ней от скуки. Хотя правильнее будет сказать, что в открытую следил, но тогдашний Том этого бы не признал. Абсолютно точно нет. Ему просто было скучно, вот он и смотрел, как она прыгала по лужам, смеясь с такой лёгкостью, что ему даже стало как-то завидно.       Погода ещё тогда была неважной, затянутая мрачными тучами, которые словно нависли над миром, угрожая его существованию. Недавний дождь оставил после себя сырую землю, и еще можно было услышать, как капли стекали с крыши, создавая мелодичный, но печальный шум. В воздухе витала неприятная прохлада, и зябкость пронизывала всё вокруг, заставляя людей поджимать плечи и спешить в поисках укрытия. Только вот ей было на это всё равно.       Каждый прыжок оставлял на белой ткани грязные разводы, но это девчонку ничуть не смущало. Только вот Тома её детская беспечность совсем не умиляла. Скорее раздражала. Она не выглядела сильно младше, где-то примерно его же возраста, но Том Марволо Реддл почему-то пачкать таким образом чистые вещи себе не позволял. Нельзя сказать, что Том в принципе мог похвастаться какими-то особенными или дорогими вещами; его жизнь была полна скромности и ограничений. Тем не менее, миссис Коул, женщина, занимавшаяся его воспитанием, сумела внушить важный урок: ценить и до последнего пытаться сохранить то, что уже есть. Но никак не пачкать белые носки в грязи.       В следующий раз, когда Том снова увидел её, непослушные рыжие локоны уже были собраны в два аккуратных хвостика по бокам головы. Этот новый облик придавал девчонке своеобразный вид занудной зубрилки. Том усмехнулся про себя, представляя, что для полной картины ей не хватает только круглых очков с толстыми линзами, которые бы придавали её виду ещё больше научной строгости. Белые носки, ныне чуть короче прежних, и голубые бантики по бокам придавали её образу какой-то странной неуместности. Вместо того чтобы добавить игривости, эти детали делали её вид окончательно глупым, словно она неосознанно оделась для утренника, а не для прогулки.       Девчушка совершенно не замечала его или, возможно, просто не хотела замечать. Тому в каком-то смысле это было даже удобно. Он мог стоять в сторонке, наблюдать за ней, как за персонажем из книги, и запоминать каждую детальку — от странных бантиков до непропорционально длинных носков. Каждая мелочь складывалась в его голове в единую картинку, которую он создавал с интересом и вниманием. Он анализировал её поведение, как будто собирал пазл, и постепенно это складывало воедино его впечатление о ней. В этом дистанцировании была своя прелесть: он мог без стеснения рассматривать все её странности, без необходимости объясняться или вступать в разговор.       А ещё она постоянно была одна. Абсолютно одна. Том не мог даже подумать о том, что у неё не было друзей. Глупость какая! Всем нравятся как раз такие: улыбчивые, миловидные и дружелюбные. Она, казалось, излучала свет, притягивая к себе людей, но при этом находилась в своем собственном мире. Том делал такие выводы исключительно из своих наблюдений. Например, уж больно вежливой она была — всегда здоровалась со взрослыми, даже с незнакомыми людьми, проходящими мимо. Один раз, когда бабушка уронила сетку с апельсинами, она не раздумывая подбежала и помогла собрать их. Добрячка какая.       Том в конце концов решил: она просто странная. Да, правда, она же странная! С какой стороны ни посмотри, всё в ней было не так. Каждый раз, когда он на неё смотрел, его внимание возвращалось к бантикам у щиколоток. Именно они и казались ему наиболее неуместными.

Апрель 1933г

      Она казалась ему другой. Том не мог понять, откуда в нём возникло это ощущение, но он определённо знал, что она какая-то не такая. Неправильная, что ли. Всё в ней — и её рыжеватые локоны, и редкие аккуратные хвостики, и даже эти голубые бантики — создавало впечатление, будто она выбралась из другого мира, в котором никто не обращал внимания на правила. А ещё эти веснушки... Они действовали ему на нервы, словно малюсенькие черточки, которые слишком явно выделялись на её лице. Том не понимал, почему мелкие детали, которые часто выглядят мило на других, в её случае вызывали неприязнь. Он пытался убедить себя, что ничего особенного в ней нет, но, несмотря на это, она всё равно вызывала в нём отторжение.       Девчонку Том начал замечать всё чаще, особенно в окружении бездомных кошек, которые, казалось, находили в ней свою единственную спасительницу. Она гладила их, мягко прикасаясь к их шерстяным бокам, и подкармливала хлебом, аккуратно крошив его на сыром асфальте. Реже, но всё же иногда рядом появлялись и бездомные собаки. Она не отступала, а наоборот, с той же лёгкостью подходила и гладила их, как если бы забота о существах, оставленных на произвол судьбы, приносила радость не только им, но и ей.       Именно это поведение Тома раздражало. Почему она тратит своё время и энергию на этих уличных животных? Глупо, глупо и ещё раз глупо. Он не мог понять, как можно быть настолько щедрой с теми, кто не мог ответить взаимностью. В его голове всё это выглядело как потеря времени — когда вокруг было столько возможностей заниматься чем-то более значимым. Каждый раз, когда он видел её в компании этих беззащитных существ, внутри него возникало неприязненное чувство. Ему казалось, что она теряет себя, тратя свою доброту на тех, к кому у неё не было причин привязываться. В её действиях не было ни цели, ни выгоды, и это, словно камни на сердце, лишь углубляло его недовольство.       В один из дней девчушка вдруг подняла глаза и поймала его с поличным, когда он в своём привычном обыкновении наблюдал за ней. Неловко. Но скрываться с места преступления он не собирался, нет. Напротив, он остался на месте, ощутив, как в нём пробуждается искреннее любопытство. Ему было интересно, как она отреагирует на то, что за ней кто-то исподтишка подглядывает. Девчонка только подошла к нему, будто наивный мышонок, заметивший в мышеловке кусочек сыра. Её лицо озарилось улыбкой, и эта искренность вызвала в нём недоумение. Том остался безмолвным, не понимая, почему она улыбается.       Сумасшедшая?       Она не проявила ни смущения, ни обиды, лишь непонятную заинтересованность, которая, казалось, перечеркивала всю его изначальную настороженность.       — Люмера, — протянула она руку между прутьев.       Когда она заговорила, его слух поразило писклявым и противным звуком, который словно резал воздух. Том еле удержал себя от того, чтобы не закрыть уши руками. Имя, сорвавшееся с её губ, звучало как трещание старого инструмента — непривычно и раздражающе. «Только бы не слышать этого снова!» — пронеслось в его голове.       Том не спешил жать ей руку. Зачем ему вообще это нужно было? Его вполне устраивало наблюдать за ней издалека, изучать каждую деталь, слышать её смех, доносящийся словно из другого мира. Но лицом к лицу? Только не так. Вблизи она выглядела как взъерошенная уличная кошка. Да, на ней были красивые и дорогие вещи, которые, по идее, должны были подчеркивать её вид. Но эти белые носки с голубыми бантиками, которые она носила с гордостью, только усиливали контраст. Грязь и пыль на некогда чистых тканях перечеркивали всю элегантность, создавая нелепое безобразие.       Она так и стояла с протянутой рукой, ожидая рукопожатия. Их разделяли только ворота, но Том ощущал себя так, словно девчушка, Люмера, уже проникла ему прямиком под кожу. В её взгляде читалось любопытство и какая-то искренность, которая вызывала у него внутреннее смятение.       «Что это вообще за имя такое?» — думал он, пытаясь осмыслить странность этого момента.       Том не мог понять её открытости. Он мог ударить её, мог оскорбить, да что угодно он мог сделать! Эта мысль прокралась в голову, и мальчишка был вынужден признать, что его способности причинять боль были реальны и зловещи. Ведь боль — первое, что пришло ему на ум.       — А тебя как зовут?       И вот. Снова.       — Том.       — Будем знакомы, Том.       Он не знал, почему всё-таки пожал ей руку. Этот простой жест казался неожиданным и нелепым, как будто Том сам не осознавал, что делает, пока его рука не соприкоснулась с её. Ещё менее ясным было, зачем он вообще представился. Вопросы о том, зачем это ему, крутились в его голове, но он не мог найти ответа. Наверное, она просто была слишком настойчивой, слишком навязчивой в своём желании наладить контакт. Видимо, в тот момент он не смог противостоять её энтузиазму. «Да неважно», — подумал он, отмахиваясь от своих размышлений.

Май 1933г

      Теперь Люмера здоровалась с Томом каждый раз, когда они пересекались. Она улыбалась, и на её лице всегда была искренность, словно она искала в нём что-то важное. Но, несмотря на это, она по-прежнему продолжала проводить время в одиночестве, окруженная смешанным взводом из бездомных кошек и случайно встретившихся собак. Она словно жила в своём пузыре, не обращая внимания на мир вокруг. Том не мог понять, зачем ей вообще было нужно знакомиться с ним. Почему она ждала, пока он пожмет ей руку и представится? В её действиях было что-то странное, что-то, что вызывало у него недоумение. Кажется, она была той, кто спевался в унисон со своими собственными чувствами, не зная, какой эффект это производит на других.       Том ненароком стал замечать, что Люмера всё-таки отдаёт большее предпочтение кошкам, а не собакам, как он изначально и полагал. Это вызывало у мальчишки внутреннее раздражение, ведь он и не скрывал своего мнения о том, что нельзя так отдаваться бездумной любви к уличным животным. Пожалуй, что-то в её внешнем виде также его беспокоило. Она до сих пор почти никогда не собирала волосы, и прическа её выглядела так, словно она была сделана из комка кошачьей шерсти. Эти непослушные локоны обрамляли её лицо, создавая некий непостоянный стиль, который одновременно привлекал и отталкивал.       А веснушки! Их множество на её бледном лице всё ещё доводило Тома. Каждый раз, когда он на них смотрел, он чувствовал, как внутри нарастает желание стереть эти пятна с девчачьего лица. Эти противные пятнышки словно скрывали её настоящую сущность, и Тому иногда приходилось чуть ли не биться головой о бетонные прутья, чтобы забыть о том, что они есть.       Как-то раз она нашла раненую синицу. Сияя от восторга, девчонка подошла к Тому и, не дожидаясь вопросов, протянула ему маленькую птицу. Крыло у неё было неестественно вывернуто.       — Смотри, что я нашла! — сказала она радостно.       Том сначала удивился. Синица была явно не в лучшем состоянии: её перья были взъерошены, и она тряслась от страха.       Люмера, похоже, была абсолютно уверена, что они должны спасти её. Довольная и полная энтузиазма, она решила, что нужно как можно скорее позаботиться о синице, даже не догадываясь о том, что Тома состояние ободранной птицы совсем не волновало.       — Оставь её где-нибудь, всё равно умрёт, — сказал он.       Люмера помотала головой.       — Если она скоро умрёт, то я лучше сделаю по-другому! — ответила она чуть громче положенного.       Голос у неё был всё таким же писклявым.       Том был почти уверен, что она примется выхаживать птицу, старательно заботясь о ней, словно это было её любимое животное. Он представлял, как она будет плести ей гнездо из тонких веточек и бережно кормить синицу крошками. Или, чего хуже, он предвидел, как она может устроить ей прощальную церемонию — с печальными речами о неизбежности судьбы и чтением стихов, которые, в его представлении, выглядели бы крайне нелепо.       Но чего он уж точно не ожидал, так это того, что она просто посадит раненое животное прямо перед стаей голодных кошек, которые тихо притаились неподалёку, ожидая момента, чтобы сделать ловкий прыжок и сцепить зубы на крошечном теле. Синица, ещё не осознавшая угрозы, слабо взмахнула крылом, привлекая к себе внимание пушистых хищниц. Люмера же казалась безмятежной. Она словно не замечала, какую опасность создала.       Когда всё закончилось, от птички остались только перья, медленно кружившие в воздухе.       Только Люмера не колыхнулась. Она стояла, смотрела на него с той же невозмутимой улыбкой, с которой ещё недавно подошла с раненой птицей.       — Ты не переживай, — произнесла она, словно не замечая того, что только что произошло. — Она теперь в лучшем месте, свободная, как ветер.       И Том улыбнулся ей в ответ.

Сентябрь 1933г

      Всё лето Том рыжих мелких кудрей не видел, и, хотя он иногда задумывался о Люмере, в его душе не было ни тоски, ни сожаления. Ему казалось, что девчушка, вероятно, провела каникулы где-нибудь у своих стариков в деревне. Он не мог не представить, как она всей душой увлекалась простыми радостями жизни: как бегала по огороду, может, она даже забралась в лес — если повезло, насобирала шишек, лесных ягод и, возможно, хранила в карманах свои маленькие трофеи. Но, откровенно говоря, Тому было всё равно, где она была. Он не ждал её у ворот каждый день. Нет, он не ждал. Точнее, может быть, только пару раз.       В самый дождливый сентябрьский день, когда Том сидел на крыльце, погруженный в размышления о том, как быстро пролетело лето, он вдруг заметил вдалеке знакомую рыжую макушку. Девчонка, к его удивлению, вновь появилась перед его взором, пробираясь сквозь дождь с улыбкой, как будто солнце всегда светило над её головой. Том невольно засмотрелся, его внимание зацепилось за эту фигурку, которая всё ещё была такой же живой и беззаботной.       Нет, она совсем ему не интересна.       А сама Люмера, казалось, не замечала вообще никого вокруг. Она прыгая по лужам, весело хихикала, будто мир вокруг был только для неё одной. Белые носки с привычным голубым бантиком уже были насквозь мокрыми, но это её не останавливало. Жёлтый плащ давно уже не выполнял свою защитную функцию. Люмера, эта идиотка, не удосужилась надеть капюшон.       Том всё ещё думал о веснушках. Кто-то правда считает это красивым? Проводя пальцем по подбородку в раздумьях, он не мог избавиться от ощущения, что на ней они выглядели неправильно. Нет, он не был против веснушек как таковых. В конце концов, это было совершенно обычное явление, встречающееся у многих. Но, когда он смотрел на Люмеру, они всё ещё казались ему странными, словно они искажали её черты, придавая лицу незавершённый вид.       А ещё ему не нравились её пушистые волосы. Они были такими же беспокойными и непослушными, как и сама Люмера, и Том не мог избавиться от мысли, что она выглядит смешно. Иногда, когда она развевала их на ветру или беззаботно трясла головой, у него возникало нездоровое желание дотронуться до них, просто чтобы почувствовать текстуру и проверить, пружинятся ли они.       Нет, эта девочка определённо не вызывала в нём желания с ней хоть как-то контактировать.       Вскоре Люмера начала появляться в жёлтой шапке, из-под которой выбивались её рыжие кудри, и в такой же жёлтой тонкой курточке. Том, наблюдая за ней со стороны, сделал логичное умозаключение, что этот цвет ей, безусловно, очень нравится. Только вот он был готов поспорить, что на ногах у неё привычные белые носки или же гольфы с голубыми бантиками.       Как-то раз Люмера собрала охапку пожелтевших листьев и притащила их к Тому, с сияющей улыбкой на лице. Она протянула ему их, словно это были самые ценные сокровища, и в её глазах светилась надежда, что он оценит эту простую находку.       Том не смог скрыть своего недоумения. Жест был красивым в своём намерении, но он не мог сказать, что эти измятые, местами подсохшие листья зацепили его хоть каким-то образом. Он остался в полном замешательстве, не зная, что сказать. Однако, взглянув на её жизнерадостное лицо, он понял, что Люмера не успокоится, пока он не примет её скромный дар.       С тяжёлым вздохом он смирился с ситуацией и аккуратно забрал листья из её рук. «Спасибо», — произнёс Том, пытаясь изобразить искренность. Люмера ярко улыбнулась в ответ.       Том уже давно сомневался, не сошла ли девчонка с ума. Если вдуматься, её поведение во многом казалось странным. Даже для ребёнка Люмера выглядела слишком, слишком и ещё раз слишком странной. Её непредсказуемые выходки, внезапные идеи и резкие перемены настроения порой ставили его в тупик.       Она могла серьёзно обсуждать с ним, как летают мечты, или с горящими глазами показывать вырезанные из бумаги фигурки животных, рассказывая при этом настоящие истории о их приключениях. Том, не знавший, как реагировать на такие вещи, чувствовал себя дискомфортно. Ему казалось, что за её беззаботной улыбкой и яркими кудрями скрывается что-то более глубокое и непонятное.

Октябрь 1933г

      В самом начале октября Люмера явилась в темно-оранжевой куртке. Цвет её наряда напоминал о многослойных осенних листьях. На улице уже сильно похолодало. Том тогда ещё заметил, как на чужих щеках играл румянец. Только вот была Люмера без шапки, что его определенно раздражало.       Том хотел бы сказать ей об этом, напомнить, чтобы она берегла себя в холодную погоду. Ему хотелось заботиться о ней, как-то проявить заботу, чего он обычно никогда не делал. Но он промолчал, усевшись на скамейке и оставив эту мысль при себе.       Глупая.       В тот раз её волосы были заплетены в массивную пушистую косу, которая придавала ей игривый и немного небрежный вид. Из косы выбивались прядки, неконтролируемые и живые, словно стремились вырваться на свободу. Это понравилось Тому намного меньше, чем когда она ходила с одуванчиком на голове. А вот собранные прически, такие как эта пушистая коса, совершенно не шли ей. Том считал, что они акцентировали что-то стереотипное, серьёзное, и совсем убирали ту непринужденность, которую она излучала раньше. Нет, они определённо точно ей не подходили.       Нет, она ему не нравилась вообще. Она казалась странной. А ещё она рыжая! Её образы были такие, будто она вышла из какого-то другого мира — совершенно несуразные и порой нелепые. Но, несмотря на это, ему было интересно наблюдать за ней.       Его всегда удивляли её бредовые идеи, которые порой внезапно всплывали в разговоре. Она могла часами рассказывать о своих безумных планах, а он, невольно улыбаясь, слушал её с интересом. Даже её глупейшие подарки, которые она периодически преподносила ему, вызывали у него странное умиление, несмотря на всю их абсурдность.       В этих мелочах, пожалуй, и заключалась её особая прелесть: она была такой непредсказуемой, что его сердце никак не могло оставаться равнодушным, как бы он ни старался. В её странностях крылось что-то притягательное, и именно это возбуждало его любопытство.       Она продолжала подкармливать бездомных животных, как будто это было важнее всего на свете. Иногда она даже не обращала на Тома никакого внимания, полностью погружённая в заботу о грустных и грязных созданиях. Ей нравилось брать с собой остатки еды и раздавать их чуть ли не каждому встречному бродяге с шерстью, который просил о помощи. И, казалось, именно они находились в центре её мира, а не он.       Иногда это бесило его до глубины души. Он не мог понять, почему она предпочитала тратить время на бездомных животных, а не на него, тем более что он был всегда рядом, готовый услышать её идеи и поддержать. Эта её безудержная привязанность к грязным животным почти выводила его из себя. Ему казалось, что он был бы гораздо более достойной инстанцией для её внимания, чем очередная взъерошенная кошка или подмороженный щенок. Но, видимо, в глазах Люмеры они были важнее, и это вызывало у него смешанные чувства, которыми трудно было управлять.       Почему они, а не он?

Февраль 1934г

      Люмера, несмотря на свой игривый и заводной характер иногда, перед Томом ни разу не открылась. Она не рассказывала о себе абсолютно ничего, и это молчание, казалось, было неким тайным кодом. Том наблюдал, как она взаимодействовала с окружающим миром, но её внутренний мир оставался за семью печатями.       И в этом было своё особое очарование. Для Тома девчушка превратилась в настоящую загадку, задуманную как сложный ребус или кроссворд, который он с большим интересом хотел разгадать. Непонимание лишь подогревало его любопытство, и он осознавал: чем меньше он знал о ней, тем больше стремления раскрыть её тайны.       Как-то раз Том, решив немного расшевелить разговор, попытался узнать у Люмеры, почему она постоянно одна. Он ожидал услышать что-то откровенное, какую-то историю, которая бы объяснила её самостоятельность. Но вместо этого Люмера просто глуповато рассмеялась, как будто он только что пошутил. Том был готов поклясться, что она специально притворилась дурочкой. Да, они вдвоём были детьми, но не теми детьми, какими их все привыкли представлять. В свои годы Том уже не увлекался детскими шалостями и бездумной игрой, он искал более глубокие связи. А Люмера, пусть и напыщенно весёлая, явно что-то скрывала.       Том чётко чувствовал, что за её улыбками и игривыми выходками лежит нечто большее. Он не мог избавить себя от мысли, что девчонка с проклятыми веснушками прячет от него свои настоящие мысли и чувства. Эти веснушки... Он всё ещё терпеть их не мог.       О своём прошедшем дне рождения Том не посчитал нужным сообщить Люмере, да и вообще не считал этот день праздником. Он волновался, что её вопросы и предложения по поводу празднования только напомнят ему о том, чего у него не было. Ему хотелось отмечать подобные мероприятия в кругу семьи. Но, так как семьи у него, в общем-то, не было, никаких поводов для веселья и радости не оставалось.       Это в принципе было справедливо, ведь Люмера и сама ничего не говорила о себе, даже тогда, когда Том вновь попытался спросить у неё о личном. Она только уставилась на него привычным стеклянным взглядом, пыталась выдать за удивление, но Том знал: она прекрасная лгунья и актриса. Смотрела она, как если бы увидела перед собой определённо точно диагностированного психа.       Люмера в окончании закидала его снегом, смешанным с дорожной грязью.       — Ты такой глупый, Том, — сказала она, повалившись в сугроб.       — Это почему я глупый? — удивленно спросил мальчишка.       — Потому что такие глупые вопросы мне задаешь!       Том вопросительно вскинул бровь. Он? Задаёт глупые вопросы? В этот раз он и вовсе молчал!       — А почему глупые? Обычные. Мне интересно стало, почему ты всегда одна.       — Ты думаешь, наверное, что у меня друзей нет.       — Ну... А они у тебя есть?       Люмера заливисто засмеялась, да так, что у Тома зазвенело в ушах.       — Ещё как есть! Просто ты их не видишь, дурачок!       В этот самый момент Том пришёл к выводу, что девчонка и вправду просто идиотка. Её легкомысленное поведение его бесило, особенно когда она продолжала смеяться, не замечая того, что происходит вокруг. Как можно было игнорировать реальность, в которой они все жили? Том повзрослел слишком быстро, а потому не мог спокойно реагировать на подобное поведение Люмеры.

Март 1934г

      Том ждал Люмеру день, второй, третий, но она всё никак не появлялась. Он даже подумал, что она могла заболеть — ведь идиотка прыгала по лужам, а потом ходила по улице с мокрыми ногами. Ну разве не дура? Конечно же, она дура.       С каждым днем он всё больше привыкал к той мысли, что в его жизни появилась девчонка. Да не просто девчонка — она была интересной. Люмера умела привлекать внимание своим притворно милым изгибом губ, притворно понимающим взглядом и тем, как она оказывалась «разговорчивой» в самые неподходящие моменты. Она словно была актрисой, играющей свою роль, и это совсем не отталкивало Тома, напротив, завораживало.       Том даже задумался, не найти ли её самому, но быстро отбросил эту идею. Он не был безрассудным ребёнком, который бросается в авантюры, как будто это игра. Сдержанность и осторожность всегда были его природными качествами, и он не собирался рисковать из-за каприза.       Хотя он не мог не подумать, что рыжая девчушка с её беззаботностью точно сделала бы именно так. Она бы без колебаний вылетела на улицу, полная решимости разыскать его где угодно, даже если это означало столкнуться с непогодой или другими неприятностями. Она всегда была готова к приключениям, и эта её смелость, конечно, восхищала Тома. Но одновременно с тем и интриговала.       Том успел и вовсе потерять надежду увидеть её снова. Он уже провёл целых три месяца без неё в прошлом году и, как ни странно, пережил это как-то. Время, проведённое в одиночестве, научило его адаптироваться, и он думал, что прекрасно справляется с отсутствием Люмеры в своей жизни. Но вот он размышлял: зачем ему тратить время на размышления о девчонке, которая была просто взбалмошной и неординарной? Почему он вообще должен думать о том, что она может быть достойна того, чтобы он по ней скучал? Это казалось нелепым. В конце концов, вокруг были более важные дела.       Только вот он скучал. Время от времени ему казалось, что, может быть, она наконец смогла заинтересовать его, чтобы он обратил на неё внимание как на друга. Хотя на друзей они были мало похожи. Их связи не хватало той привычной теплоты, которая обычно окружала дружеские отношения. Вместо этого они были просто двумя абсолютно одинокими детьми, которые в этом огромном мире нашли друг в друге хоть что-то похожее на внимание и понимание.       А Люмера его понимала. Он знал, что она понимала, даже когда порой забавлялась, притворяясь идиоткой или делая вид невинного, ничего не понимающего ребёнка. Внутри этого образа скрывался проницательный разум, который всегда улавливал его настроение и чувства. Она могла казаться лёгкой и весёлой, но, как никто другой, умела читать между строк, видеть за его маской того, кто действительно он есть. И Том был благодарен, что она всегда об этом молчала.       И вот он всё-таки увидел её. Люмера шла не одна, а за руку с каким-то мужчиной, и Том предположил, что это был её отец. Она следовала за ним, однако выглядела довольно поникшей и будто без особого желания. Его сердце сжалось от этого зрелища. Она даже не смотрела в его сторону. Но Том отмахнулся от подобных мыслей. Едва ли его должны были волновать их дела. Идут куда-то — пусть идут дальше. Ему какая разница?       Только поглядывать на них не перестал.       На ней он не видел, но всё же был уверен, что девчонка снова надела те белые носки с голубыми бантиками. Со временем они начали особенно привлекать его внимание, напоминая о её беззаботной улыбке и игривом характере. Да, Том сам удивлялся, но в этих бантиках была какая-то непередаваемая легкость, тёплая нота, которая добавляла шарм к её образу.       Одно было неизменно. Он не раз задавал себе вопрос, сможет ли когда-нибудь смириться с тем, что веснушки — неотъемлемая часть её облика. Может быть, когда-нибудь он увидит их не как недостаток, а как что-то, что делает её уникальной. Том надеялся, что в ближайшее время сможет перестать ненавидеть их.       Только Том ещё не знал, что это был последний раз, когда он видел её такой.