Глава 3. Виноватые и невиновные

Мы пьем, веселимся, а ты, нелюдим, Сидишь, как невольник, в затворе. И чаркой и трубкой тебя наградим, Когда нам поведаешь горе…

© В. Сырокомля "Почтальон" ("Ямщик")

      Энакин простёр своё миролюбие до того, что даже вполне искренне улыбнулся Мейсу и поздоровался.       Корун подозрительно покосился, но столь же вежливо поприветствовал в ответ.       — Хорошие новости, рыцарь Скайуокер? — нейтрально спросил он.       — Новостей нет, магистр. Предчувствие. Мы скоро выиграем войну! — воодушевлённо сообщил юноша, принявший, как это с ним иногда случалось, желаемое за предвидимое.       — Дай то Сила, — задумчиво ответил Винду. — Гранд-магистр ждёт тебя, ты знаешь?       — Да, магистр, я сейчас к нему. Он не говорил, зачем я ему понадобился?       Корун покачал бритой головой. Его, не иначе как под влиянием доброжелательности собеседника, тоже слегка потянуло на откровенность:       — Должен предупредить, настроение у него невесёлое. Со Вджуна я не видел его счастливым, но это объяснимо… Завтра снова на фронт?       — Да, магистр Винду, — кивнул Энакин, чувствуя, что за таким очевидным вопросом что-то да кроется. Тепло из души постепенно уходило, как всегда в разговорах с главой Совета, но до привычной глухой враждебности было ещё далеко.       Корун поджал губы.       — Прежде чем возвращаться к своему легиону, завернёшь в сектор Саварин. Магистр Кеноби — с тобой. Там снова были замечены следы деятельности сепаратистов. И… возможно, там даже сам Дуку. Совет считаем возможным поручить вам его поимку.       Энакин так и запунцовел от радости, решив даже сначала простить тот скептицизм, с которым Винду сообщил новое назначение. Победная слава приветственно замахала крыльями.       — Мы привезём его живым или мёртвым, магистр! — с энтузиазмом пообещал он.       — Живым, — недовольно поправил корун, строго буравя его глазами и окончательно возвращаясь к тому образу, которого так боялись юнлинги и падаваны и который так не жаловал свободолюбивый Энакин. — Очень желательно — живым. Граф Дуку не просто ситх, Скайуокер. Он лишь мелкая рыба по сравнению с крупной, он — ключ к раскрытию тайны Сидиуса! Весьма возможно, что даже Гривусу и Вентресс неведомо, под чьим же именем скрывается старший владыка Тьмы…       — А если Дуку откажется сотрудничать? — озвучил юноша вероятный вариант.       — В любом случае его ждут суд и приговор, — сурово возгласил Винду. — Он и его учитель — двое поджигателей войны, ответственные за всю ту кровь, что принесли за эти три года на алтарь своего тщеславия! Пострадавшие от сепаратистов планеты ждут, что виновные предстанут перед судом… Даже Гривус — всего лишь исполнитель, а Дуку как политический лидер должен держать публичный ответ. Я не убил и не смог взять его в плен на Джеонозисе — что ж, теперь удовлетворение нужно не мне, а всей Республике. Очень постарайтесь захватить Дуку живым.       — Слушаюсь, магистр, — поклонился Энакин, пряча поглубже едкие мысли, что, если уж начинать судить Дарта Тирануса и Дарта Сидиуса, не грех бы продрать и Совет джедаев вкупе с Тенями — за то, что при своей мудрости до сих пор этого Сидиуса не обнаружили! Ситхи-то зло, это понятно… А тот же Винду за что хлеб ест?       — Говорят, твой бывший падаван тоже в Храме? — уточнил корун.       — Да, магистр, — уже холодно ответил юноша. Ему не забылось, что Винду одним из первым рубил сплеча в деле Асоки. Одним из первых голосовал за её исключение из Ордена джедаев, даже не озаботившись проверить, действительно ли она была виновна! Уликам не верил — так хоть в Силе бы посмотрел, чувствам доверился…       Впрочем, "чувства" и "Мейс Винду" — вещи несовместимые. Скорее от камня дождёшься сопереживания, чем главный безопасник Храма научится видеть что-то за пеленой своей паранойи.       Винду смерил его взглядом, очевидно размышляя, сделать ли очередной выговор или промолчать. Нормальный бы человек, подумалось Энакину, хоть извинился бы за то, что поверил клевете на бедную девчонку и разрушил её веру в джедаев… Но нет. То ли горд слишком был Винду, то ли ещё что — так или иначе, он ограничился нейтральным:       — Да пребудет с тобой Сила, рыцарь Скайуокер, — и ушёл, метя плиты коридора полами мешковатого плаща.       Энакин неприязненно сверлил взглядом его спину. Потом повернулся и, сердито нагнув голову, точно атакующий рик, зашагал к покоям Йоды. Настроение испортилось, и было теперь всё равно, по-прежнему ли солнце сияет на улице или спряталось за пермакритово-серые тучи.       То, что старый мастер действительно был нерадостен, как и сообщил Энакину корун, не добавило веселья. Тем не менее юноша послушно опустился на один из трёх пуфиков, созданных будто нарочно для того, чтобы сидеть скрестив ноги. Но проявить такую бесцеремонность Энакин, конечно же, не решился — не настолько они с Йодой были близки.       Вернее, близки-то они и в принципе никогда не были. Отношения их ограничивались обычным "рыцарь — гранд-магистр". Йода не избегал его, но и раньше не выделял из числа других джедаев. Это Энакина одновременно и устраивало (поменьше внимания начальства), и слегка обижало: он же Избранный! Разве его вторым наставником для финальной борьбы с Тьмой не должен быть сам гранд-магистр лично?       Но сейчас, сидя с глазу на глаз напротив сильнейшего и старейшего Светлого форсъюзера Небесной Реки, юноша отчётливо ощущал: за все эти годы он пока действительно ничем не заслужил более пристального, чем к кому бы то ни было, доброжелательного внимания Йоды. Даже сейчас — не то что в детстве, когда маленькому Эни и самому неизвестно было, на что он способен. Теперь он могучий рыцарь, удачливый генерал? И что? Таких немало. Избранный? Так Избранность ещё доказать надо, уничтожив ситхов, как и говорится в Пророчестве… Тут Энакин возвращался к мысли, что ради этого он должен быть обучен как можно лучше — как в физическом, так и в ментальном смысле. А тренировать его закономерно следует лучшему джедаю Ордена! И круг замыкался.       — Чаю хочешь? — нарушил затянувшуюся тишину голос Йоды.       Энакин заморгал.       — Простите, гранд-магистр?       — Чаю. Травяного. С сахаром или без, как хочешь ты, — терпеливо разъяснил Йода.       — Без сахара… если можно, — с неожиданной для самого себя робостью, всегда охватывавшей его (как, впрочем, и любого молодого джедая) в разговоре с гранд-магистром, после секундной заминки отозвался Энакин.       Горького чая он не пил уже очень давно. Со времён Татуина. Там с сахаром у рабов было туговато, даже фрукты возможность купить имелась чаще. Как часто бывает с дефицитными вкусностями, сладкое Скайуокеру очень нравилось. И, познакомившись с благодарным за спасение Набу канцлером Палпатином, хозяином на диво радушным, мальчик дорвался до самых разных кондитерских шедевров со всей галактики — сказка, да и только! ("Будто принц, который считал себя простолюдином и вдруг нашёлся… А ну как канцлер — когда помоложе был, в сенаторские времена — взял да и завернул однажды проездом на Татуин?") Но порою — порою хотелось внезапно отрешиться от этой сладости и вновь ощутить на языке вкус даже не кафа без молока, который любит Оби-Ван, а именно горького чая.       Йода, видно, тоже любил эти терпковато-дубильные нотки.       Энакин взял в руки приплывшую по воздуху чашку, изящное произведение искусства из тончайшего белого фарфора с узором из переплетающихся крестом серебряных роз, — только сейчас заметив, что в углу на миниатюрной плите стоит такой же миниатюрный чайничек, явно одного с чашками сервиза.       Пригубил, покатал на языке. Глотнул. Мысли прояснились, робость ушла.       — Вы звали меня, гранд-магистр? — уважительно склонив красивую голову, спросил он.       — Да, юный Скайуокер, — медленно, как-то тяжело кивнул Йода. — Банальным и скучным, быть может, начало речи моей тебе покажется… Историю хочу я рассказать.       "Ругать будет. Знать бы только, за что…" — поджал губы Энакин. Случалось уже не раз такое: когда кто-то из старших джедаев начинал делиться с ним историей о былых временах, больше половины случаев заканчивалось моралью, что вот так-де, падаван или рыцарь Скайуокер, не следует поступать!       — Не ругать тебя хочу я, — обиженно проворчал зелёный магистр; к нему тотчас метнулся быстрый, испуганно-подозрительный юношеский взгляд. — И не читаю я мысли твои. На лице у тебя всё написано. Параноик ты. В таможенники тебе надо.       — Зачем в таможенники? — эхом откликнулся Энакин. — Двойное дно искать умеешь, — Йода дёрнул уголками рта, и от явной вымученности этой улыбки юноша даже не сразу понял: гранд-магистр шутит. Впрочем, старик сразу посерьёзнел вновь, и следующие его слова огорошили Энакина хлеще любого выговора: — Совета у тебя спросить хочу я. Или выслушай хотя бы. Мучит меня история эта давняя. Поныне не знаю, правильно ли поступил тогда…       — Я… я слушаю вас, гранд-магистр, — охваченный состраданием, притихший, словно перед погребальным костром, отозвался Энакин.       Йода помолчал. Держа обеими лапками такую же, как у собеседника, изящную чашечку с узором из переплетающихся розовых стеблей, он изучал рисунок пристально, с упорным вниманием. Юноша про себя предположил, что сервиз — подарок друга. И, очевидно, ныне покойного. Не смотрят вот так, словно пытаясь вызвать далёкую тень, на память о ещё живущем.       …на мимолётный миг показалось странным: Йода, проживший почти тысячу лет и призывающий отпускать умерших близких, способен тосковать! Это Йода-то! Всё равно что торф, давным-давно слежавшийся в уголь, вдруг пошёл живыми зелёными побегами…       — Знал я двух мальчиков, — глядя в пространство, глухо начал маленький магистр. — По тринадцать лет им было тогда. Время становиться падаванами или отправляться в Корпуса обслуживания пришло им. Одному уже нечего бояться было: могучий мастер выбрал его. Второй… тоже талантлив был. Но дни шли, а его не выбирали. Боялся он…       — И завидовал первому? — во время повисшей паузы догадался Энакин.       Голова Йоды вновь печально-утвердительно склонилась. Качнулись уши.       — Сам он не знал об этом, наверное. Добры они были оба — и первый тоже, хоть не все это видели. Второй… он как лампа был. Тёплая, но за стеклом. И потухнуть боявшаяся. А первый — молния яркая, солнце горячее… и пожар подземный! Второе и первое видел я — третьего не предусмотрел. А ведь должен был! В роду его все такие… будто не знал я, из какой семьи его забираю… — И вдруг старый мастер нахмурился на собственные слова: — А если бы и понимал — не полюбил бы разве? Не пленился бы? Наверное, этим вот огнём суровым и пленился…       Энакин сидел тихо, как мышь. Почувствовав на себе пронизывающий взгляд Йоды, он поднял опущенную было голову.       — Лжец я! — вдруг чётко и ясно произнёс маленький гранд-магистр. Молодой рыцарь вытаращил глаза, а Йода повторил, будто перед судом признаваясь: — Лжец я! — Губы его, ороговевшие, словно у старой черепахи, задёргались, прежде чем он явно через силу добавил:       — Отказу от привязанностей учу вас. Да? Ха-ха! А сам-то, сам!.. Но в сторону ушёл я. Верно? Два мальчика те любили друг друга. Верили, доверяли… Но тот, кого не выбрали пока, впечатление на мастеров произвести хотел — ускорить выбор их. Уговорил друга в комнату его учителя пробраться, и руководство к голокрону ситхов нашли они там.       Лёгкий озноб пробежал по спине Энакина, укрытой туникой, табардом и плащом. Он боялся Тёмной стороны — не самих её адептов, а влияния Тьмы на душу. Он был умнее, чем считали многие. Зная, что величайшее сокровище — душа, и веря, что отнять её невозможно, Энакин сознавал и другое: опасны не только и не столько те, кто склоняет покинуть Свет… Опаснее ты сам! Ибо можешь в какой-то миг подумать, что злым быть предпочтительнее.       Это не так. Изрубив убийц матери на Татуине, он постиг ненависть, — а получив видения на Мортисе и Нелваане, понял, каким может стать, если падёт. И от образа воина в глухих чёрных доспехах веяло холодом…       — Второй мальчик предложил первому похитить голокрон. Но первый, падаван уже, отказался. Мастера не хотел разочаровывать. А то бы — как знать! — и сам бы авантюру эту спланировал. Вызовы он любил очень — и бросать, и принимать. Не страшила его Тёмная сторона так, как должна бы страшить. Противником в дуэли, не смертельным врагом она для него была… Но в репутации своей не был он уже волен: учитель у него был! И только с учителем готов был теперь первый мальчик голокрон ситхов открыть.       — А второй — похитил? И погиб?       — Погиб через шестьдесят семь лет он, — сухо ответил Йода. — Долгонько это для влияния одного голокрона, не находишь, хмм? Да, в одиночку вором второй мальчик стал. Понял быстро, что не по зубам ему орешек, но чувствовал уже: обнаружат их. Общая с другом комната у них была… Стал он просить друга воспользоваться связями своими — вину на себя взять. Солгать, будто хотел тот собственное исследование стороны Тёмной провести, подобно учителю своему, и для этого стащил голокрон. Но колебался первый… Быть может, времени на раздумья у него чуть побольше окажись — согласился бы! Увы: раньше обнаружили их. И в отчаянии мальчик-вор, не дав первому и секунды подумать, ткнул в него пальцем — и заявил: "Это всё он придумал".       — То есть сам подбивал, сам украл и сам обвинил? Лучшего-то друга? — издал юноша хохоток невесёлого изумления. — Да ведь это же клевета! Предательство! Вор, который кричит: "Держите вора!" То-то этого второго не выбирали в падаваны: видно, чуяли в нём труса и подлеца…       Йода странно посмотрел на него — насмешливо и горько, чуть прищурив зелёные с искорками, как у дракона, глаза.       — Забавно колесо судьбы поворачивается, — медленно произнёс маленький магистр. — Этого второго мы с почестями в Храме хоронили. И вы, именно вы с Оби-Ваном тело-то привезли… А первому — первому, быть может, ни могилы, ни памятника не достанется! (Энакин даже вздрогнул от мучительного, надрывного горя, зазвеневшего вдруг в словах старого джедая, всегда проповедовавшего сдержанность и спокойствие.) Только слава — поджигателя войны… ренегата… ситха… Если учитель настоящим ситхом его считает. А ведь не считает, знаю! — И вдруг, словно во сне, взмолился к Энакину, который во всём этом сумбуре отчаянно ловил за хвост поразительную догадку:       — Спаси его!       — Кого? — оторопел юноша, чувствуя, что догадка — истина. Чем невероятней сейчас, тем правдивей. Несколько секунд Йода несфокусированно смотрел на него, будто приводя в порядок собственные мысли, и за это время в голове Энакина сложились разрозненные обмолвки:       — Тот, кого мы привезли в Храм… тринадцать и шестьдесят семь — восемьдесят… Это… это был Лориан Нод, да? Да?!       Йода молча кивнул.       Энакина пробило каким-то тёмным, грозным, первобытным ужасом. Выросши рабом, он сам очень хорошо запоминал все обиды, когда-либо причинённые ему и его матери. Редко кто лучше него понимал: взрослые действительно получаются из детей! И ныне, как наяву видя перед собой вражьи антрацитовые глаза, подобные двум пещерам, он посылал Силе протест недоумения и отчаяния. Неужели все смерти, произошедшие за три года войны, — следствие того, что юный Дуку был исковеркан предательством?! Да погибни Лориан Нод героем тогда даже тысячу раз, всё равно этим не искупишь вину…       Ребёнок был обижен. Ребёнок вырос. У него появилось очень много денег и очень много силы. Бомба рванула — и осколками посекло всех, кто не успел или не догадался спрятаться.       — У нас на Татуине говорят, — прошептал Энакин, — большой крайт-дракон живёт сотни лет. Но до самой смерти помнит, кто обидел его при вылуплении из яйца.       — Да, дракончик в дракона вырос, — глухо промолвил старый мастер. — Но не сам, конечно. Помогли.       — И здесь ситх… — стиснув зубы, покачал головой юноша.       — Нет, здесь уже (или ещё) не ситхский след. Хуже. Теперь, осмысляя это, понимаю: действительно хуже!       — Что может быть хуже ситха, гранд-магистр? — изумился Энакин. — Что для джедая опаснее тех, кто искушает его Тёмной стороной?       Йода вновь помолчал. Затем, не отвечая на вопрос — а может быть, именно отвечая, — продолжил прерванное повествование:       — Разбирательство ждало их. Но прежде… прежде… решили мы проверить, насколько напряжены отношения между ними. Зачем? Не знаю. Будто пелена разум застлала… — И, оборвав себя, едко спросил: — Малодушно звучит, да?       — Нет, мастер Йода, — гадая, чем ещё его сегодня удивит гранд-магистр, попытался разубедить его Энакин. — Так ведь действительно бывает.       Йода пристально посмотрел на него. Юноше пришлось собрать немало сил, чтобы напомнить себе: о резне в тускенском лагере зелёный джедай ничего не знает. Знал бы — вышиб бы из Ордена таким пинком, что на полёт до Татуина хватило бы. Избранность Избранностью, а Падение Падением… даже один только риск, предрасположенность … Или не вышиб бы (небезопасно отправлять могучих и своевольных форсъюзеров в свободное плавание: тут история графа наверняка Йоду чему-то научила), а запер бы в тюрьму с мощными блокираторами Силы и держал до скончания века…       Неохота было всю жизнь дальнейшую на цепи просидеть, как собака! А сидеть, учитывая юный возраст и крепкое здоровье Энакина, пришлось бы удручающе долго.       Йода, правда, не обнаруживал никаких враждебных намерений. Он даже мановением лапки подвинул к молодому рыцарю чайничек: травянистая жидкость в полупустой чашке юноши успела подостыть. Но слишком уж привык Энакин, что искренность в Ордене не к месту, что из старших его никто не поймёт до конца (даже Оби-Ван, особенно Оби-Ван!) и лишь критиковать будет… Слишком привык, что Йода и остальные Советники действуют только по Кодексу, чтобы перестать опасаться их. Они не доверяли ему — он не доверял им. Всё честно.       Даже сейчас он сидел и, справившись с первым шоком, думал: не-ет, история всё-таки снова с моралью! Не поступай так-то или этак-то, юный Скайуокер, а то последуешь путём Дуку. Правда, дело осложнялось тем, что виновным в истории с голокроном был не Дуку — он-то как раз стал жертвой… И какая же мораль тогда? Не доверять никому? Не по Кодексу что-то получается, не начал бы Йода в здравом уме учить молодёжь недоверию. Или опять какой-нибудь хитрый педагогический умысел?       Озадаченный, молодой рыцарь смирно ждал продолжения печальной были. Отпив из собственной чашки, Йода поставил её на столик и заговорил вновь:       — Испытание мы им устроили. Капитанами команд-противниц назначили. Противника из строя вывести можно было касанием учебного светового меча. Дуэль у Яна с Лорианом произошла…       — Яна? — тихо переспросил Энакин, привлечённый и даже растроганный тем, как привычно, по-родственному прозвучало имя ситха в устах джедая, с которым они уже не раз дрались не на жизнь, а на смерть.       — Яном его зовут. Не знал ты разве? А ведь грандпадаван его падавана ты.       "Не самое лестный для меня факт, спасибо…"       — Прошу меня простить, магистр, — прохладно ответил юноша, — но я не считал этот факт достаточным для изучения биографии противника.       И солгал. Потому что на самом деле прошерстил Голонет даже на предмет того, какое любимое вино у графа. Вот насчёт узора на фибулах цепочки всё либо руки не доходили посмотреть, либо в ответ на запрос ничего путного не вылезало. Вроде что-то похожее на цветы, рассмотрел-таки на увеличенном голофото Энакин (ага, очень приятно было созерцать все подробности физиономии человека, нагло отчекрыжившего тебе руку!).       Состыковывалось так себе. Грозный владыка ситхов — да вдруг бирюльки с цветочной гравировкой? Или это как крокодил и бабочки на его морде?       — Ну, не считал так не считал, — миролюбиво отозвался Йода. И погрустнел опять:       — Да, дуэль у них произошла. Лучшим на потоке Ян Дуку был… Ранил он бывшего друга, хотя учебный меч для нанесения ранений не предназначен. Плечо ему ожёг. Удар мастерский был: пропустив такой, в реальном поединке отсечённой рукой платятся… И — чуял я в Силе, по глазам Яна видел, — последним тот день для Лориана стал бы, будь мечи боевыми! Ребёнок — а сердце не ребёнка… Как любил, так и ненавидел — всей душой, не вполовину… Не случалось тебе на Татуине суровом драться так, что убить противника хотелось? Задушить, ммм?       — Случа… — ляпнул не подумав Энакин и прикусил язык, кляня себя: вот оно! Болтун — находка для шпиона! Вот так на допросах-то и раскалывают. Заболтают, заговорят, а потом и сам не заметишь, как по капле все тайны свои выдашь. Вернее, не свои (какое сепам дело, кого и как мечтал убить маленький раб Энакин Скайуокер?), а военные и государственные. Приём "доброго следователя", Оби-Ван про такое предупреждал…       Юноша хмуро нахохлился, уставясь в пол.       — А мне, думаешь, не случалось? — буркнул Йода. — Думаешь, безгрешен я? Святым родился, из пелёнок в гранд-магистры, да? Но слушай… Выговор мы Яну за агрессию сделали, а Лориана исключили и в Агрокорпус отправили. За клевету, не за воровство исключили: показать нам хотелось Дуку, что справедливы мы, уважили его обиду! Но сами гнев его этим испытанием заслужили. Счёл он, что спровоцировали мы его, выдать степень ярости своей заставили.       "А разве это не так?"       — Но так оно, в общем-то, и было… — вновь повторила ход мыслей Энакина покаянная речь старика. — Стоял он перед нами — не как перед учителями, перед соратниками. Нет — как пленник, тайны хранящий, перед военно-полевым судом стоит! Боялся, что откажется из-за этой агрессии учитель от него, Тейм Церулиан. И в какое-то мгновение, подставленным себя считая, воистину нас ненавидел… Не знал я тогда, что больше Ян впоследствии никогда нам до конца не поверит.       Энакину уже несколько секунд вспоминалась кое-какая недавняя история, в которой Высший Совет джедаев тоже сыграл неблаговидную роль. Живые и механические пальцы нервно сжимались и разжимались. И, когда Йода замолк, в него упёрся не по-юношески тяжёлый, пристальный взгляд — взгляд старшего брата или отца, чьего ребёнка очень сильно обидели.       — Асока тоже никогда вам больше не поверит, — сказал Энакин голосом глухим и будто ставшим на пару тонов ниже. — Суд… изгнание… на расправу отдали! — молодой генерал коротко, зло засмеялся, и Йода встревоженно поглядел на него, словно признавая знакомое. — Она моя ученица, мастер Йода. Я за неё ответствен. Не перед вами — перед собой и перед ней! Я её спас. Я — не хвалюсь, вы знаете, что это правда! — единственный искал и нашёл доказательства в её пользу… И вот что скажу (и можете даже думать, что я совсем страх потерял): не ваша то заслуга, что я успел вовремя и Асоку оправдали! Вы сказали ей: "Это было испытание на рыцаря-джедая". Хорошо испытание — у расстрельной стены… И знаете, что-то мне очень казалось, что судейские-то собирались расстрелять Шпильку всерьёз! Или вы им сказали, чтобы холостых патронов припасли?       Йода сидел, побледневший до салатового оттенка, неподвижный, точно надгробное изваяние. В глазах его отражалось безмолвное признание вины — но он слушал, слушал, слушал полные гнева и иронии слова… Глаза Энакина приобрели пронзительно-льдистый оттенок, губы дёргались беспомощно и жалко — а голос будто бы странно смягчился, понизившись до пугающе-проникновенного шёпота:       — Ей ведь семнадцать только через неделю после суда исполнилось. Ей было шестнадцать лет, магистр… всего шестнадцать лет! А её хотели расстрелять. Невиновную… Вы так хорошо чувствуете Силу, магистр, — вы, и Винду, и все остальные в Совете… А сейчас вы сказали, что как открытую книгу читали обиду и гнев Дуку. Что ж вы не прочитали в душе, в эмоциях, в мыслях Шпильки, что она невиновна? Что же вы молчите?!       Йоде нечего было ответить. Он лишь сидел — и с ужасом, с болью чувствовал: если Энакин, несмотря на внешнее спокойствие, сорвётся — у него, Йоды, не хватит сил обуздать его! Не хватит, ибо на стороне молодого рыцаря — правда.       — У Асоки светлое сердце, гранд-магистр. И в этом ваше счастье. Потому что такой экзамен, такое испытание может и переходом в ситхи обернуться! Вы сами мне сказали про Дуку… Отвечу вам вот что — отвечу, потому что вы Шпильку обидели: я бы ещё дважды подумал, останавливать ли её. Даже если бы она ушла в стан Дуку! И… — зубы Энакина застучали, словно его била лихорадка, — я бы, наверное, просто отошёл тогда в сторону. Я не был бы ни за, ни против, если бы Шпилька уже действительно подложила бомбу под ваше!..       Он вовремя остановился, закусив губу крепкими белыми зубами. Но слова "…проклятое гадючье гнездо" пронеслись, опережая речь, так отчётливо, словно Энакин и впрямь произнёс их. Он гневался не за себя, не за мальчишеские обиды — за ученицу! А истинный учитель, как пантера — своих котят, защищает падавана до последнего.       И слушателю было непривычно и горько сознавать, что двадцатидвухлетний юноша — импульсивный, своевольный ученик — оказался лучшим мастером, чем он, старый, опытный, сдержанный Йода. Юноша крамольно сказал, что не стал бы отвоёвывать своего падавана у Тьмы… Но и на это учитель учителей не смел возразить. Ибо молодой рыцарь на собственном опыте пришёл к той самой мысли, что покаянно принёс ему Йода после глубоких раздумий о роли своей в истории будущего ситха!       А мысль эта, в которую Йода сам не хотел верить, говорила: "Да, Тьма виновата. Но виноватее — вы, Советники! Вы, наша опора… Жердь, с которой переходили болото, а она вдруг хрупнула и сломалась… Вы, что играли нами, испытывали нас, когда нам нужна была поддержка, — и этой соломинкой переломили банте хребет! Вы мудро, с высоты кресел говорите нам: "Слишком взрослый для оправданий ты", когда мы — перенёсшие первое в жизни предательство и предоставленные самим себе — волей-неволей действуем самостоятельно. Действуем так, как диктует сердце… Но не сердце неопытное, а вы должны направлять, пока мы ещё дети! Зачем вы предоставляете нам судить обидчиков самостоятельно? У нас нет опыта судить! Разве вы не знаете, что зверёнок в дикой природе отвечает на удар укусом?!"       "Слишком взрослый для оправданий ты…"       Почти девятисотлетний учитель учителей вспоминал эту фразу, с таким авторитетом сказанную тринадцатилетнему мальчику — худому, озлобленному, как волчонок. Ян Дуку вынес из того дня главный урок: никто не поможет, кроме себя. Не попросишь о помощи — никто и не почешется сделать первый шаг, даже видя, что с тобой сотворили очевидную несправедливость! Только "испытание" устроят — усядутся со стаканом муджевого сока и будут глядеть, насколько ты выйдешь из себя… как зверь на гладиаторской арене… Йода вспоминал того волчонка, которого бросил учиться плавать самостоятельно — и волчонок выучился! И вырос в волка, и плавал в морях крови, которую выпустил своими клыками!       Йода не хотел этого… не представлял, что до такого может дойти… Был уверен: при поддержке авторитета Советников догмы Кодекса, проповедуя одновременно самоконтроль и всепрощение, справятся даже с наследственной вспыльчивостью и гордостью Дуку — многовековой, родовой гордостью истинных аристократов. Крепкой, как морёный дуб!       …крепкой, как уверенность и самого Йоды в своей правоте. Столкнулись два упрямца, столкнулись на мосту над пропастью… Один озлобился — второй считает, что удержался… Но сейчас этот второй говорит Энакину Скайуокеру — чью ученицу, полуребёнка, отдал на растерзание: "Не знаю, мол, что со мной было тогда! Пелена взор застлала!.." Сам же и оправдывается — великий магистр… многоопытный знаток Силы, читающий в душах, как в открытой книге…       Слепой хранитель знаний! Слепой вожак! Всегда ли слепота возмещается острым слухом? И — разумом, чтобы осмыслять услышанное?       Читал Йода когда-то роман, в котором библиотекарь был как раз слепой. И как раз монах. И как раз не любил нововведения… Закончилось там всё грандиозным пожаром храмины.       А в названии упоминалась роза. На гербе Дуку — тоже розы…       На мгновение гранд-магистру почудилось, что он уже слышит гул и треск огня. В этих звуках, в этом голодном рычании путались мысли — даже о том, как спастись. Сейчас, сидя напротив юноши Скайуокера, которого сам же и позвал (судию своего позвал!), старый джедай вдруг отчётливо понял одно: если стадо погибнет — виноват пастух. Не собаки-охранники даже. Пастух. Ведь "где пастух дурак, там и собаки дуры"…       Энакин тоже молчал. Он постепенно осознавал, что и кому сказал — и что подумал. В Силе плеснуло холодным, липким, противным страхом подневольного человека. Йоде стало обидно и неприятно, что он вызывает у могучего, храброго рыцаря именно такие чувства… Однако страх этот мгновенно сменился знакомым, практически родным магистру мрачным и непримиримым упорством: "Да, я знаю: надерзил. Но знаю также: я прав! Можете делать со мной что хотите, но всё-таки я прав, а вы — нет".       Невозможно сломить человека, вооружённого таким мечом. Невозможно устрашить, заставить отступить… Известно: правда у каждого своя — но в этот раз скайуокерская оказалась правее. Магистру Винду это не помешало бы сделать дерзкому выговор — а то и вовсе приказать сдать меч и сесть под стражу до разбирательства, даром что война… Да, чуял Йода: Мейс так бы сделал! Ведь и Мейс ещё очень молод по сравнению с ним, молод даже рядом с Дуку: скоро исполнится пятьдесят три года. Да ещё и привычка обращать Тёмную сторону на благо Света…       Разве не так действовал магистр Дуку и — догадывался Йода — действует ныне рыцарь Скайуокер? Эффективно ведь, не поспоришь. Ладно сам Мейс не понимает своего сходства с ними, но — гранд-магистр? За что он, Йода, осуждал Яна? Зачем не передал ему, пока не стало поздно, главенства над Орденом? Собирался ведь, много раз собирался… И каждый раз сомневался: а вдруг новый великий магистр заведёт его дорогих воспитанников куда-то не туда? В результате — единственный кандидат в преемники стал революционером, а других достойных нет и не предвидится.       Почему? Потому что все они — ирония судьбы! — слишком верят Йоде…       …а Йода слишком верит Кодексу…       …а Кодекс в поисках Дарта Сидиуса не помогал и не помогает ни черта!       Война идёт. Планеты пылают. Разумные гибнут, а выжившие всё чаще косятся на Храм, всё чаще укоряют джедаев в затягивании кровопролития. Канцлер уже весь издёргался — нервный, как ситх! Каждый день отчёта требует. Либо "А вы точно уверены, что второй ситх существует?", либо "Прошу вас, магистры, найдите же его! Три года уже воюем… Неужели судьба всей Республики зависит от одного-единственного террориста, который даже на глаза нам показаться не смеет?"       И неизвестно ещё, что обиднее: когда Палпатин сомневается в существовании Сидиуса — или когда разуверяется в силе джедаев… Так и так они некомпетентными выходят: либо в плане главенства над войсками, либо в плане знания Великой!       "Самые лучшие, самые талантливые не верят нам, — горестно думал старый учитель учителей. — Ян… канцлер… юный Энакин…"       Первый уже отшатнулся от него — с ненавистью и отвращением не столько к самому Йоде, сколько к себе за уцелевшую-таки ученическую любовь. Второй — сомневается и тоже вот-вот отвернётся, того и гляди открыто заявит о недоверии к джедаям… Третий — сидит сейчас перед Йодой и, хоть и тревожится за своё будущее после таких резкостей, ещё не остыл от гневного запала. Как же поступить?       Мейс Винду, нетерпимый к нарушениям внутриорденской субординации, велел бы встать и выйти вон! И с ним Ки-Ади-Мунди, и Сэси Тийн, и Пло Кун…       …но Йода — после стольких неудач, после стольких опровержений своей главной, глубинной, даже сейчас не покидавшей его веры — поступил иначе. Он медленно слез со своего низенького креслица. Подошёл, постукивая клюкой, к рефлекторно вставшему Энакину, который смотрел по-прежнему непримиримо и угрюмо. Жестом попросил юношу наклониться. Тот, не понимая, в чём дело, молча встал на одно колено — и Йода тихо обнял его за голову, прижавшись лбом к его высокому и чистому лбу, зарывшись тупыми когтями во вьющиеся русые волосы.       Простил, потому что знал, что и сам нуждается в прощении. И — в помощи.       Ошарашенный Избранный добрую четверть минуты не знал, что и подумать. А потом встрепенулся, упал уже на оба колена — гнев с боязнью разом выветрились, как и вовсе не бывали — и, бережно обхватив хрупкую старческую фигурку за плечи, воскликнул с неподдельной тревогой:       — Магистр Йода, что с вами?! Вам плохо?       — Нет, — почти неслышно прошептал Йода; юноша чувствовал на лбу его тёплое дыхание, вылетавшее со словами. — Пока держишь ты вот так — нет… Прости меня, Энакин. За её боль, за свою — прости. И за то, что не предупредили об инсценировке смерти Оби-Вана, за то, что горе твоё как ширму использовали, — прости! Знаю, что виноват… знаю… Страшно мне! — шёпотом вырвался вдруг у Йоды отчаянный крик, и гранд-магистр в порыве потряс молодого рыцаря за плечи.       Было бы ложью сказать, что страшно не стало теперь и самому Энакину. Если уж напуган сам Йода!..       — Я позову магистров, — пообещал юноша, сам лишь смутно понимая, что говорит.       — Нет, — удержал его старый мастер. Короткопалые лапки с широкими тупыми когтями сжались на плечах Энакина крепче. — Думаешь ты, помогут они, хмм? Верят они мне — и поэтому именно не помогут! Хочешь, тайну открою? Открою, пока сам не додумался ты, — а то поймёшь, и хуже будет. А может, всё равно будет… Скажу сейчас: потом не решусь уже.       Энакин наклонил ухо к его губам. Йода, доверяющий ему, бунтарю, тайну, — чудеса…       Зелёный джедай помолчал, видимо перебарывая внутреннее сопротивление. Наконец собрался с силами и, пошевельнув дыханием волосы на виске слушателя, прошептал — раздельно и чётко: — Я Орден погубил. — И сжал губы в нитку, будто створки раковины наглухо закрыл.       Энакин уставился на него, приоткрыв рот. "Мама… — подумалось юноше. Он побаивался сумасшедших и уже прикидывал, как бы тактически отступить и скинуть попечение об учителе учителей (столько силищи, знаний и опыта — а ну как буйствовать начнёт!) хоть на того же Винду. — Да тут не я и не магистры, тут психиатр нужен! Ой, не вовремя…"       — Не сумасшедший я! — обидевшись, больно въехал ему палкой в рёбра Йода, явно начиная буйствовать и подтверждая пессимистичный диагноз Скайуокера: как известно, безумные отрицают свой недуг. — В психушку не надо меня! Или считаешь…       Старичок запнулся и вновь выговорил торопливо и с усилием:       — …Кодекс менять не пора?       Юноша быстро взглянул на него. Зачесался язык бестактно уточнить: а Йода ли это? Но глаза гранд-магистра — болотно-зелёные, болезненно-взбудораженные, со смесью испуга и возбуждения от неожиданной смелости — не лгали.       Сила знает, что было тому причиной, но… случилось невероятное! Замшелый Йода подумывал изменить Кодекс!       — Я к вашим услугам, гранд-магистр, — страшась спугнуть удачу, Энакин поклонился почти до земли и несколько секунд оставался в таком положении. — Рассчитывайте на меня!       Старик помолчал снова. И молодой генерал вдруг почувствовал: Сила, словно вода набуанского озера под ветром, рябит мелкой дрожью ожидания. Тревожно, нет ли — не понять.       — Страшно меняться мне, — наконец, глядя в пол, произнёс Йода полушёпотом. — Лет девятая сотня к концу подходит. Привык. Закостенел. А чувствую — надо! Двигаться надо! Ползти лекарство искать, как зверю отравленному… Иначе повторится история. И дерево, подрубленное им — жестоко, с силой, под самый корень подрубленное! — окончательно рухнет.       "Отойди в сторону, мальчик, или тебя придавит падающим стволом!"       Как наяву, зазвучал в ушах знакомый грозный бас. Энакин вздрогнул и встряхнулся, прогоняя наваждение.       — Я не дам, — упрямо сказал он, на какой-то миг отвечая не столько Йоде, сколько тому, призрачному, Тёмному собеседнику. — Даже если просить отойти будут! Я защитник, а не тыловая крыса! — Он заставил себя вернуться к реальному разговору, успокоился и заверил уже старого джедая: — Я помогу вам. Рассчитывайте на меня. Скажите, что надо делать, и я сделаю!       Йода грустно улыбнулся ему — как луч осеннего солнца сквозь облака проглянул.       — Самому тебе думать об этом придётся. Пути искать. Главное, чтоб не струсил я. Напомни мне об этом, когда… когда вернёшься. А если забуду я, если стану от слов своих отрекаться… — он повернулся, проковылял к какому-то шкафчику (такому же низенькому, как всё в комнате, под стать его росту), достал что-то, вернулся и протянул найденное Энакину: — Покажи её мне тогда.       Юноша бережно принял и с любопытством изучил вещицу.       На серебряной цепочке — серебряная же подвеска. Даже кулончик. Фигурка какого-то красивого, стройного, поднявшегося на дыбы копытного зверя с развевающимися гривой и хвостом. Рубиновые ноздри будто раскалены. Глаза — очевидно гагатовые, чёрные, как ночь, — таинственно сверкают… Энакину показалось, что он когда-то, ещё в учебнике по зоологии, видел изображение подобного зверя, — но, конечно же, давно забыл, как он называется. Наименование вроде довольно простое было. И, если он правильно помнит, животное это в Небесной Реке не то чтобы сильно распространено. Красивая редкость…       — Погубить это может тебя. А может и оборонить, — произнёс Йода, и у Энакина, когда он осознал первую часть фразы, в груди пробежал холодок. Гранд-магистр меж тем вытянул из-под низкого ворота своей глухой коричневой туники такую же фигурку: — Вторая у меня есть. Вернее, первая. Друг мне их подарил. На счастье. Сказал: "Вторую отдайте тому, кому больше всего, на ваш взгляд, понадобится удача". Многим не худо показалось бы удачи ещё чуть-чуть… и многим — больше, чем тебе сейчас. Не знаю, что говорит во мне, не знаю, на победу или на смерть тебя отпускаю. Но — возьми! Пусть Великая говорит через тебя, коли будет на то воля её…       Смущённый, Энакин застегнул на шее цепочку — она уютно легла на кожаный шнурок, с которого на грудь юноши свисал маленький медальон с особенно хитрым замочком, — и точно так же, как этот медальон, осторожно заправил кулон под тунику. Мало ли, вдруг и впрямь поможет? Кому как не уроженцу Татуина знать про необъяснимую, но могучую, не на шутку действенную магию талисманов!       И тут он вспомнил начало разговора, подумал, засовестился и засомневался, не вернуть ли подарок.       — Магистр Йода, — начал он, вновь приподняв цепочку и готовясь расстегнуть тонкий замочек, — я не думаю, что в деле, на которое я отправляюсь, талисман будет действовать в полную силу. Если… если вы ещё привязаны… к графу Дуку… Заберите тогда. Нехорошо это.       Отполированная столетиями клюка из дерева гимер легла на живое запястье молодого рыцаря, коснувшись кожи, и удержала возившиеся над цепочкой пальцы.       — Не отвергай, — без суровости, но твёрдо произнёс Йода. — Видение у меня было на Коррибане. Убил Дуку ты. Значит, судьба его это. Гибель от меча почётна для всякого, для аристократа особенно. Если в секторе Саварин встретишь его всё-таки — не бери в плен. Убей… Да, не смотри так! Сам я прошу тебя: убей!       Жутко было слышать этот сдавленный от муки голос… А голос продолжал:       — Мейс считает — выдаст Дарта Сидиуса пленный Дуку. А я считаю — не выдаст! Именно потому, что доказать захочет: хоть он и обессилен, а мы его судьбу определять властны, — приневолить его не сумеем мы никогда.       Энакин тихо-тихо, как мышь, слушал эту речь — про себя решая, что убивать вожака сепаратистов ни в коем случае не станет. Постарается обязательно взять в плен. Йода, видно, всё-таки немного не в себе — а ну как передумает? Ездил же он на Вджун убеждать Дуку, даром что три года войны целый горный хребет трупов между ними нагромоздили! Вот и сейчас — граф, сволочь вражья, ранил его на Вджуне, а Йода всё равно вспоминает отрочество нынешнего ситха… Привязан, значит.       А если Энакин наконец Дуку зарубит ("Получится-таки, ура! Я сравнялся с ним в мастерстве, превзошёл даже! А вдруг… вдруг снова двойник будет, как на Металорне? Мне обманки второй раз не надо!") — мало ли, затоскует и обидится Йода?       С живым ещё поговорить можно, да и расстрелять его всегда успеется. А вот жмурика уже не воскресишь! И в результате окрысятся на бедного рыцаря Скайуокера и магистр Винду, и гранд-магистр Йода… И кулончик не поможет.       "Надо с канцлером посоветоваться… А вот насчёт "приневолить не сумеем" — ещё как сумеем! Орудие — у меня на поясе!"       Тут Энакину пришло в голову, что шрамы от ожогов так просто не спрячешь. Не сотрёшь и память пытаемому. И если в обычной армии на третьем году ожесточённой войны применение оружия не по назначению было бы воспринято всего лишь как обычный допрос с пристрастием, то в Ордене джедаев подобные действия будут равносильны переходу на Тёмную сторону… А это значит, что пытать Дуку даже вредно. Выдаст Сидиуса — так всё равно шиш Энакину, а не награда. Не выдаст — вообще зазря руки и совесть марать…       А всё-таки так хочется выступить единоличным спасителем Ордена и Республики! Вернуться в Храм — сапоги печатают шаг по ступеням, широкий плащ развевается за спиной — и будто нехотя, будто лениво бросить этому снобу Винду и остальным: "Вот кто Дарт Сидиус!.."       Тык, тык палкой в рёбра.       — Меня не слушаешь ты, — обиженно сообщил Йода, и Энакин виновато потупился: укор был справедлив. — А хотел я сказать тебе ещё кое-что. Да, прав ты: привязанность из сердца вырвать не могу я. Лгу сам себе… Прости… все простите… Орденом рискнул я, ибо дорог мне по-прежнему ученик мой лучший! На Вджуне врагами расстались мы с Дуку, больше врагами, чем когда бы то ни было. Бесполезны слова были. Не помогла и Сила. Рок будто против нас был — нас всех! Ведь никто не виноват… все хотели как лучше! — гранд-магистр усмехнулся с невыразимой горечью. — А сплелось это в жестокую сеть, добычи от которой только Дарт Сидиус и дождётся.       Снова странности, недомолвки, загадки… Кто-то в срыве вджунских переговоров виновен, но при этом никто не виноват. О чём это Йода?       — Понял я тогда сполна, что ученица твоя оклеветанная на суде чувствовала. — Молодой рыцарь болезненно дёрнулся и нахмурился, но вторично поминать старое не стал, раз уж Йода сам кается. — Не знаю, почему именно тебя выбрал я посланцем. Наверное, потому что обижен будешь, если снова через голову твою решат вопрос, тебя касающийся. ("Ещё бы!" — подумал юноша, которому опять содрали корку с полузаживших воспоминаний о фальшивой гибели Оби-Вана.) А передай ты Дуку вот что — передай, если удача в бою сопутствовать тебе будет: "Невиновен Йода. Силой клянётся — невиновен!"       — Невиновен в чём? — очень серьёзно переспросил Энакин, взволнованный страстным убеждением, прозвучавшим в голосе Йоды.       — Неважно. Передай — и всё! — отрезал гранд-магистр. И, как бы извиняясь за резкость, добавил примирительно: — Не поймёшь ты. Молодёжь смеётся над таким.       "Я не буду", — мысленно пообещал юноша, но настаивать не стал. Не лишённый доли самокритичности, некоторую несдержанность за собой он знал. Знал, что может искренне пообещать о чём-то не говорить, а потом в гневе, чисто чтобы насолить, выдаст секрет. Не хочет Йода делиться тайной, опасаясь за её сохранность, — обидно, конечно. Но это право Йоды. Он, Скайуокер, тоже кое в чём не признавался ни Падме, ни Асоке, ни Палпатину — куда уж там Оби-Вану! Не верилось и спустя годы, что такое совершил…       И, в отличие от тайны Йоды, у него-то скелетик в шкафу был совсем не забавный.       — Передай это ему в любом случае, — пробился сквозь белеющую мглу голос Йоды. — Даже если проигрывать будешь. Опасное дело поручаю я тебе… Как и конь серебряный, погубить тебя моё послание может — но может и меч Дуку удержать.       "Серебряный… конь… Ага, эти звери называются конями. Да, помню, они ещё на лесистом спутнике Эндора водятся, и вроде даже датомирские ведьмы на них ездят или ездили когда-то… Постой! Я что — должен передать могущественному владыке ситхов слова, за которые он может меня зарубить?!"       Тут и у менее параноидального человека, чем Энакин, возникло бы подозрение, что его либо используют втихую (впрочем, от Советников это уже не сюрприз), либо по-тихому же пытаются убрать. То-то Йода и сейчас дружески вспоминает о Дуку… Ситх их знает, чем на самом деле закончились переговоры на Вджуне и не просто ли так зелёный тролль получил столь пустячную рану — неглубокий порез плеча! Инсценировочку-то любят магистры… Но мысль, что Йода, чего доброго, и есть Дарт Сидиус (потому и скрывается так успешно, что опыт девятисотлетний имеет), показалась юноше совсем уж несправедливой и дикой. Хотя… чем ситх не шутит, пока джедаи спят: убрать Избранного — первоочередную угрозу своим планам — Сидиус должен пытаться прежде всех других дел!       "Надо быть настороже", — пришёл к оптимальному пока решению Энакин. В конце концов, может, Йода и не Сидиус вовсе, а просто старый и немножко ненормальный джедай с кристально чистыми намерениями… Крифф его знает — вдруг действительно вздумал извиниться перед Дуку за какую-то реальную или воображаемую вину? Ага, а злобный граф возьмёт да и не простит — а самому Энакину, как гонцу с дурными вестями в древние времена, башку с плеч долой!       Всё было бы очень смешно, когда бы не было так грустно, подумал юноша. Если б голову научились заменять протезом — куда ни шло! Но ведь единственная и неповторимая, зараза… а он ещё на Падме всласть не нагляделся. И не наглядится, не налюбуется, пока жив… И ему всего двадцать два года — а разве правильно человеку умирать в двадцать два?       Тем не менее его попросили об одолжении — физически несложном. Уж не отсохнет язык несколько слов произнести! Да и руки-ноги надёжны, не подведут в бою… Йода волноваться будет, ждать ответа, быть может. Даже если он всего лишь полубезумный старичок, живущий печальными воспоминаниями о былой дружбе, — Энакину стало его жаль. По натуре незлой, сын Шми Скайуокер был лёгок не только на сострадание к несчастным, но и на помощь им.       Но всё-таки вопрос довольно сложный и щекотливый. Да и неясным осталось, убивать ли предводителя сепаратистов или везти на честный и справедливый ("Ага, особенно с Асокой! Её чуть не засудили, а если ещё и Дуку оправдают!..") республиканский суд. А потому юный рыцарь, в смешанных чувствах распрощавшись с Йодой — фигурка учителя учителей снова приобрела сходство с печальным замшелым пеньком, — поступил так, как поступал всегда в непонятных обстоятельствах. И уж тем более грех не сделать это, находясь на Корусанте!       "Надо посоветоваться с канцлером".