Глава 2. Наследство

Раз у отца, в кабинете,

Саша портрет увидал,

Изображен на портрете

Был молодой генерал.

«Кто это? — спрашивал Саша. —

Кто?..» — Это дедушка твой. —

И отвернулся папаша,

Низко поник головой…

© Н.А. Некрасов "Дедушка"

      У Энакина настроение на этой неделе было получше, чем у Асажж, однако всё равно в сердце что-то неприятно зудело и покалывало. Верная татуинская чуйка настойчиво твердила: что-то будет! А вот сказать конкретнее затруднялась — впрочем, как всегда. Иначе, по скромному мнению юного рыцаря, с умением отчётливо прозревать будущее он действительно был бы величайшим джедаем своего времени. Сильнее и самого гранд-магистра Йоды!       Ведь, как убеждался Орден, даже многомудрые Советники — особенно Йода с его неизмеримым опытом и заносчивый Винду, так хвалящийся способностью подмечать "уязвимые точки", — порой оказывались самым плачевным образом бессильны. Вот когда, спрашивается, они отыщут-таки этого гада Сидиуса, о котором Дуку (хатт его знает, зачем) предупредил Оби-Вана ещё на Джеонозисе? Или обязанность сидящих во всех четырёх Советах или состоящих в разведке — только в том, чтобы с умным видом штаны и подмётки протирать?       Ну да, иронично признавал Энакин, здесь он им действительно пока не ровня. Бездельничать и халтурить он в принципе не умеет. Рабов, знаете ли, от этого быстро отучают, даже если кто-то успел выучиться… Да и свободному на Татуине лучше трудиться в полную силу: пустыня — хозяин суровый. Того, что ещё может простить покупатель, пустынный климат не простит.       За два дня до того, как Асажж Вентресс удостоилась чести пилотировать солнечный парусник графа, рыцарь-джедай Энакин Скайуокер сидел в своей комнате в Храме и думал… нет, не о вечном.       Двадцать два года — возраст не совсем подходящий для таких мыслей, даже если ты офицер в период ведения боевых действий. Но думы юного генерала, нежданно вырвавшегося-таки в недельный отпуск после очередных трёх месяцев передовой (роскошь, между прочим: обычно приходилось месить грязь не меньше полугода), были к этому довольно близки.       Внешне по нему нельзя было сказать, но… герой Республики, Рыцарь без страха и упрёка, очень устал. Собственные нервы казались ему сейчас куском масла из голубого бантового молока — слишком тонким кусочком, размазанным по слишком большому ломтю. Только природная лёгкость характера ещё держала его на плаву.       В целом война шла неплохо, но хуже, чем хотелось. Вновь и вновь Энакин возвращался мыслью к одной дилемме: то ли этот Дарт Сидиус так возмутительно хитёр и силён, то ли всё-таки Советники и Тени разучились ловить мышей… Ну в самом деле! Ни одной серьёзной зацепки, а те, что есть, — нетопыркам на смех! За три года открытой войны джедаев (чей Орден исчислялся сотнями и тысячами разумных) и ситхов (чей Орден сейчас принципиально включал только двоих) исход противостояния должен был решиться уже раз двести…       Но КНС соглашалась отступать только со скоростью сонного хатта — а Дуку, при всей неприязни Энакина к нему, был везуч просто до неприличия. Ладно бы Дарт Сидиус, в конце концов, этот трус и носу на фронт не казал, — а вот отступнику надо было отдать должное: фортуна лично ему благоволила. Скайуокер, к огорчению своему, не мог припомнить ни случая, чтобы графа — хоть бы даже вскользь — зацепил плазменный заряд или какой-нибудь самый завалящий осколок.       Дуку вообще запускал в молодом джедае подспудную реакцию неприязни, практически ненависти — и восхищения, едва ли не преклонения. Пьянящего, терпкого, как выдержанное вино, которым юношу порой угощал канцлер Палпатин.       Это было странно. Такой нездоровый, недостойный республиканского генерала выверт собственного сознания вызывал естественное любопытство. Отторгал — и в то же время заинтриговывал, будто биолога, встретившегося с опасной, но неведомой науке тварью. И, возможно, потребовал бы даже более серьёзного анализа: загадки Энакин с детства любил…       А заодно не привык оставлять в собственной душе что-то непонятое и неразъяснённое. Хозяин он себе или кто? В своём дому или нет? Уж душу-то у него никто при всём желании не отнимет и в рабский ошейник не заключит. Душа — единственное в целом свете, что свободно всегда.       Но редко, так редко на войне было время прислушаться к себе, дать смотр своим чувствам! А если и оно вдруг и появлялось, то именно те вопросы, которые Энакин хотел обдумать "на досуге", — те ниточки, те мельчайшие зацепки, камешки в потоке сознания, столь удивлявшие его самого… Они почему-то не вспоминались. Как в сказке про дудочку и кувшинчик, которую ему однажды рассказала Падме: либо у тебя есть дудочка, показывающая все ягоды в лесу, либо кувшинчик для сбора трофеев. А чтоб всё сразу — да как бы не так.       В конце концов, кто бы на месте генерала Скайуокера — торопящегося жить юноши, любящего и любимого мужа красивой женщины — стал бы во время кратких военных встреч думать не о том, как бы порадовать супругу, а о старом и злобном главе вражеского государства?       Вот то-то и оно. Когда же Энакин возвращался на фронт, то при виде лощёного, прилизанного аристократа (назвать величественного старика "аристократишкой" всё равно язык не поворачивался) мысли с завидным постоянством варьировались только в диапазоне от "Ну, сейчас-то я ему руку отчекрыжу, будет знать…" до "Зарублю, слимо, к хаттовой матери!!!"       Судя по неизменно презрительной почти во все три года войны гримасе Дуку, тот если и готов был умереть, то уж точно не от руки "деревенщины".       Такого слова ситх, правда, не говорил. За исключением давнего поединка на Татуине, он вообще почти не касался происхождения Избранного даже намёком, проходясь только по манерам юноши. Да и тогда ни разу не повышал голоса, словно с искренним желанием вразумить читал лекцию по правилам хорошего тона… Но в этом благородстве молодой джедай, иногда отнюдь не лишённый своеобразной бедняцкой проницательности, верно угадывал нарочитое снисхождение, — и оно бесило даже больше оскорблений.       Понимал ли это Дуку? Может, да — а может, и нет… Наверное, думал, что ощущать-то чужое пренебрежение безродный Скайуокер, разумеется, ощущает. Но не способен понять и чётко сформулировать: да на что он, собственно, разозлился? Как… как примитивное, неразумное, и близко не поднявшееся до ступени человека существо! Зверь, проще говоря. Цепная акк-собака, что, не учась на ошибках, захлёбывается рычанием и лаем в ответ на любую провокацию. Уж и охрипнет давно, а всё равно лает…       Энакину было всерьёз обидно. Тем обиднее, что он искренне, когда никто не видел, старался оттачивать манеры. Причём даже не такие, как у Падме, Палпатина или Оби-Вана, — нет! Близкие могли и старались преподать ему ценные уроки — но, пускай исправно впитывая эти знания и откладывая их про запас, юный джедай каким-то инстинктом чуял свой внешностный и поведенческий идеал в другом…       С самого Джеонозиса, едва приняв из когтистой лапки Йоды отсечённую падаванскую косичку, новоиспечённый рыцарь стремился походить на Дуку. Парадоксально, дико, непатриотично — но это было так. Кое в чём он уже понял, как надо действовать, и косые взгляды ревнителей Кодекса только убеждали его в этом. Не сказать, чтобы молодой генерал совсем пошёл в разнос, но…       Он велел себе отринуть робость, от остатков которой никак не мог избавиться в падаванские времена. Привычка клонить голову перед сильнейшими, но нелюбимыми (главным образом перед Винду), которые вызывали у него отнюдь не восторг, а лишь глухой ропот раба на хозяина-самодура, — всё это отлетело вместе с отрубленной рукой. Могучие инстинкты — древнее, чем разум, древнее, чем сама любовь, какой юноша любил добросердечного канцлера, — взбурлили в сердце Энакина.       Он почувствовал, что тоже хочет быть вожаком.       А вожак был тот, кто нанёс самонадеянному щенку первое настоящее поражение. Первый полоснул клыками — не уступив и куда более опытным бойцам, чем сам Энакин! Сам Оби-Ван, "Убийца ситхов", сам гранд-магистр Йода не смогли одолеть Дуку! Это было действительно весомое доказательство силы графа… Значит, следовало равняться на него, если хочешь занять достойное место под солнцем. Так учил и Татуин: будь добрым, раз хочешь, — но добро может оставаться в живых, только если оно с кулаками. И, конечно же, с мозгами.       Кулаки и мозги уже, к счастью, имелись. Но тайна оставалась тайной: как именно равняться — так, чтобы при этом не превратиться в "презренного ренегата"? Энакин не до конца понимал. Но стал он с тех пор не той самой акк-собакой, что готова огрызаться на каждого встречного и поперечного и при этом отчаянно ищет одобрения хозяина. Он был волком — пусть пока и слабее льва и тигра, то бишь Винду и Йоды… Ведь известно: из этих троих зверей лишь волк в цирке не выступает!       А то, что Орден — уже давно лишь цирк, пляшущий под сенатскую дудку и прогибающийся подо все его капризы, стало юноше ясно после гибели мамы. Впрочем, Энакин признавал, не пытаясь обелять себя: он виноват в первую очередь сам. Следовало, накопив гораздо больше денег на полулегальных гонках, поспешить на помощь ещё годы назад, увезти маму (только придумать себе алиби и надеть маску — а то узнают, и магистр Винду опять морду скривит) и даже купить ей жильё на какой-нибудь защищённой планетке… А то и вовсе уйти из Ордена, и — ищи ветра в дюнах!       Мечты… Ненужные уже, запоздалые мечты.       Да. В том, что его маме не помогли, виновен он — мечтатель, решивший сперва путям джедаев обучиться, а потом…       Глупец! Или смел забыть? Татуин —планета-пустыня, высасывающая жизнь, как солнца-близнецы и ночной холод высасывают воду и тепло из тела, — Татуин не любит слово "потом". Не тогда, когда речь идёт о спасении жизни. Нет там такого, нельзя себе сказать, если ты не убийца: "Заверну, мол, на обратном пути"… Конечно, к моменту приезда сподобившегося-таки сына Шми была уже несколько лет как свободна. Но — вольному или рабу, опасность от тех же тускенов всем грозит одинаковая.       Да. Он за смерть мамы в ответе.       …Но вот кто ответствен за то, что и поныне существует рабство? (Прожив уже несколько лет свободным, хорошо понимаешь, чего был лишён раньше — и чего по-прежнему лишены многие твои собратья, оставшиеся на Татуине.) Кто — при своей силе, при практически всесокрушающем оружии — не хочет раз и навсегда пройтись по картелям хаттов и другим рабовладельческим гнёздам огнём и мечом?! Или правда уже не на стороне несчастных? Коли так, кого же тогда клялись защищать джедаи?       И… в чём же тогда истинная демократия, истинная "власть народа", когда сознающих противоречие её названия и сути — по пальцам одной руки перечесть и ещё останется? Энакин… редкие набуанцы: Падме да Палпатин…       Тут мысль юноши предательски поворачивала в сторону того, что и молодая королева, и канцлер из благодарности за спасение родины (а королева — ещё и за личную свободу и даже жизнь) могли бы невзначай раскошелиться на выкуп Шми Скайуокер. Причём гораздо раньше, чем это сделали другие неравнодушные, но только ничем не обязанные Энакину лица. Ведь необходимая сумма для политиков процветающей планеты не так уж и велика…       Энакин тут же старался забыть об этом. Возвращался для собственного спокойствия к более абстрактным, менее достижимым вещам — свободе всех рабов, а не одной отдельной невольницы (которую к тому же выкупили без его помощи — и юноша, ревнуя к спасителю, был всё-таки искренне рад, что мама успела вкусить побольше счастья). Святая мечта, как ни малодушно это было, помогала забыть, что пока ты ничего не можешь. Договориться с совестью: "Ну да не страшно, как-нибудь потом… У Сената силы есть — вот пусть Сенат и действует".       А ещё мечта помогала не думать, что в этом мире, даже имея сто друзей, ты можешь надеяться только на себя. Что ты всё-таки… одинок. Что никому, по правде сказать, нет до тебя дела. Каждый, как и у зверей, сам за себя!       И именно это, увы, — правильная стратегия. Ведь и собираться в стаи животных заставляет самый обычный здоровый эгоизм: так просто-напросто повышаются шансы выжить. Каждый сам за себя… всегда каждый сам за себя! Не справишься со своей проблемой ты — не справится за тебя никто.       Энакин и рад был бы думать иначе. Рад был бы не быть циником — но все примеры из его рабской, а затем и джедайской жизни подтверждали обратное. Даже Квай-Гон, навсегда оставшийся в памяти юного татуинца лучом тёплого света, признался: он вовсе не собирается освобождать всех рабов… Он вообще прибыл не за этим.       О таком вспоминать тоже было неприятно. Чтобы не утратить те немногие психологические якоря, которые у него ещё оставались, Энакин старался забыть, задвинуть в самый незаметный угол недостатки живых и умерших близких.       И — в лучших традициях защиты как нападения — вновь сосредоточивался на равнодушии Совета джедаев и вообще гнили нынешнего политического строя.       Увы, стоило признать: хотя и со слегка преувеличенной значимостью, справедливое основание для гнева и отчаяния имелось! Или местечковая помощь — капля на пожаре — хоть что-нибудь значит, когда покрывающая рабство система по-прежнему сытно жрёт и сладко пьёт? Значат ли хоть что-нибудь в таких условиях и сами Энакин и Палпатин? Им ли вдвоём — ибо даже Падме, увы, поддерживала мужа не во всём — сломать колесо государственной системы?       Поневоле опускались руки… И поневоле мысль возвращалась к тому высокому суровому человеку, которого маленький Эни-Небесный-Скороход — было, было это ещё задолго до Джеонозиса, всего лишь на второй день падаванства! — встретил на пути к храмовым ангарам.       Да что там "встретил"! (Юноша, при всех своих терзаниях, не сдержал улыбки — быстро, правда, растаявшей.) Врезался дуриком, тараном, когда — прирождённый механик и пилот, дорвавшийся наконец до нормального летающего железа, — в счастливом возбуждении от ангаров мчался.       …в те дни только техника могла отвлечь несостоявшегося падавана магистра Джинна от боли похорон. Только нежная кислинка машинного масла умела надёжно перебить тот душный, невыносимо-сладкий аромат погребальных благовоний и запах горящего на костре тела… Энакин бросался к любимым механизмам с такой болезненной страстью, какой не испытывал никогда до первой в его жизни потери. И радовался он новым открытиям так сильно лишь оттого, что иначе оставалось только завыть.

***

Тринадцать лет назад

      — Ой! Извините-пожалуйста-простите-я-нечаянно!..       Светловолосый мальчик лет десяти, отшатнувшись и едва не упав, весь сжался — мышонком из-под веника смотрит на высокого джедая в приметно тёмных, будто траурных одеждах. Джедая, хотя тот совсем не похож на встречавшихся Энакину ранее воинов Ордена. Покрой туники и плаща, застегнутого на груди светлой цепочкой, — необычные для Храма, но на поясе блестит рукоять светового меча. Тогда взволнованный мальчик так и не замечает, что она изогнутая.       Конечно, световые мечи и тёмные одежды, как знают все в Храме, носят и ситхи. (О ситхах думается с болью и гневом: они начали войну, в которой погиб Квай-Гон!) Но этот человек не ощущается врагом, да и не может ситх беспрепятственно разгуливать по Храму…       Тем не менее дорогу ему явно лучше не заступать. Это ощущение сквозит ещё отчётливее, чем при разговоре с противным магистром Винду. Даже напротив, магистру Винду так и хочется чем-нибудь насолить — чтобы не смотрел, развалясь в кресле, как на врага народа… А этот — о, этот сильнее даже Винду! Если надменный, подозрительный корун — сарлакк, то этот джедай… большой крайт-дракон. Большие крайты, случается, едят и сарлакков — а наоборот не бывает.       Мужчина суров на вид, как скала. Он и так, кажется, не в очень хорошем настроении: чем-то обижен, раздражён, а то и вовсе взбешён не на шутку. Уж Скайуокер-то, бывший раб, считывать сильные эмоции по мимике и манере держаться давно научился… А удар из-за поворота головой в живот никому не прибавит веселья.       — Ничего страшного… — короткий взгляд на косичку, — падаван.       Он, Энакин, оплошал. Но на него (в новинку для раба!) вроде как не гневаются и наказывать не собираются. Глубокий вибрирующий бас, приятно резонируя где-то в маленькой, но твёрдой груди Энакина, завораживает и успокаивает. Седеющий черноусый мужчина слабо, но ободряюще улыбается — хотя ему, чувствует вдруг Эни, сейчас совсем-совсем не до улыбок… Это не досада на внезапный удар — это вообще не досада!       Это — какое-то сильное горе.       Мальчик, не смея возвратить вымученную добрую гримасу (вот так, одними глазами, улыбалась и мама, измученная дневной работой, но всё равно желавшая поддержать сына), приходит в себя и торопливо-смущённо отступает с пути джедая. Тот, кинув ещё раз ободряющий взгляд — мол, не бери в голову, не сержусь, — широким шагом проходит мимо, и длинный плащ хлёстко взвивается за его спиной.       Рабов не учат лезть не в свои дела. Раб вправе ждать удара за то, что без приглашения сунулся вольному в душу. Высокий джедай — не мастер, даже не знакомец Энакина… но ведь и Энакин всегда был нестандартным рабом. Он помог Падме и Квай-Гону! (Маленькое, одинокое, но отважное сердце вновь сжимается от боли: он-то сам пережил войну — а Квай-Гон, его единственный заступник перед неприветливым Советом, умер, и даже Оби-Ван не заменит погибшего…) Он потому и стал джедаем, что не ждёт просьбы, а предлагает помощь сам!       И, робея от собственной смелости, сдавленным голоском он окликает уже ушедшего вперёд мужчину:       — Вам плохо?       Джедай замирает на полшаге, будто сомневается, его ли зовут. Несколько мгновений молчит — колеблется, отвечать ли. Наконец, повернув голову, тяжело роняет:       — Да.       И, срываясь, с места, идёт ещё быстрее, практически бежит — словно боясь, что его окликнут вновь… Энакин не уверен, стоит ли навязываться, но интуиция ("Сила", — мягко поправляют в голове голоса Квай-Гона и Оби-Вана) буквально криком кричит, что он вот именно сейчас действительно нужен! Он — словно последний винтик, и на нём всё держится… Энакин не знает, даже приблизительно не представляет, что такое это "всё". Но — видит, видит будто в замедленной съёмке какой-то катастрофы: вылетит этот винтик — и произойдёт нечто ужасное…       Он не понимает, зачем, но он должен остановить этого джедая. Должен — и всё.       С криком: "Постойте, постойте!" — он бежит вдогонку, отмахиваясь от пугливого рабского шёпота, что не нужно лезть не в своё дело.       Мужчина сперва не реагирует на зов, потом неохотно замедляет шаг. От него веет явным раздражением. Но теперь он похож на… да, не на дракона, а на маленького пустынного лиса, которому защемило лапу обломком скалы. Когда приближаешься — лис шипит, вздыбливает шерсть, скалит мелкие острые зубы: "Не подходи! прочь! не нужен ты тут!" Но на самом-то деле, поймёт любой человек, — нужен.       Навязываться, конечно, обычно не следует… Но бывают случаи, когда и невысказанную, даже гордым взором не выданную мольбу важно слышать. Энакин такое слышать умеет. Мама — тоже. Ей нравится, что он отзывчив.       — Я могу помочь!       — Чем? — резко разворачивается к нему мужчина, и взгляд тёмных глаз ожигает Энакина. — Я тебя не знаю и никогда раньше не встречал. Как и ты мне, я тебе наверняка не знаком. Чего ты хочешь, падаван? Что тебе от меня нужно?       Сыплет резкими репликами — иглами стреляет, как дикобраз… Но Энакина таким не отпугнёшь: это защита, а не атака. Более того — чуйка ("Сила!") не врёт: так, как сейчас, защищается уже раненый зверь. Не так давно маленький раб Скайуокер ещё охотился на колючих грызунов, стараясь только добивать добычу без лишних мучений. А сейчас перед ним человек — и, понятное дело, действовать надо иначе. Энакин не учился этому, у него нет чёткого плана, но всё же он попытается…       — Вам плохо, — повторяет Энакин с упорством, на которое способны только дети. — Вам нужна помощь.       Джедай явно из вежливости, из нежелания обижать незнакомого ребёнка сдерживается, чтобы не уйти теперь уже без оглядки. Губы его подёргиваются, мрачно сжимаясь, настойчиво-хмурый взор сверлит: "Уходи!" Но Энакин не уходит. Чует: нельзя.       — У меня… погиб… ученик, — наконец через силу произносит мужчина.       И, сжав губы в болезненную гримасу, смотрит с ненавидяще-безнадежным вызовом: ну?! Чем ты сможешь помочь, глупое дитя, когда случилось непоправимое?!       — А у меня — мастер… — тихо и безудержно, как последний выдох умирающего, слетает с губ Энакина, прежде чем он успевает придумать ответ.       И это оказывается лучшим ответом.       Строгое лицо мужчины дрогнуло. Трепетнули раз-другой ресницы. В глазах — растерянность… смущение… понимание… Складка губ становится мягче. Видимо смешавшись от своей предыдущей резкости, он несколько секунд молчит — думает, что сказать, что сделать…       А потом очень медленно, словно в полусне или сомневаясь, преодолевает расстояние до Энакина, опускается на одно колено — и, не обращая внимания на идущих мимо редких джедаев, протягивает руки в безмолвной поддержке.       Замешкавшийся с непривычки, Энакин делает в памяти зарубку: ещё одно отличие. Никто из Совета так бы не поступил. Они вещают про Свет, помощь, доброту — однако, не зная боли одиночества, они никогда вот так не протянут рук. Он видел Советников пока лишь раз, в первый свой вечер на Корусанте — но, какие у них сердца, понял сразу. Незлые, и вправду незлые сердца… Вот только этого мало.       Энакин чувствует: мужчина, разумеется, тоже не строит иллюзий, будто объятия излечат. Каждый останется наедине со своим горем — но… всё равно… Простая истина, которую знают они оба: помогая другому, о собственных печалях забудешь хоть на миг.       Энакин несмело подходит к нему. Кладёт снова замёрзшие ладошки (он до сих пор не привык, что здесь и днём холоднее, чем в полночь в татуинских песках) на широкие плечи, прикрытые плащом. Прижимается щекой к приятной ткани туники — как с пытавшимся утешать его ночью Оби-Ваном. Только материал орденских пижам всё равно грубее, чем этот… И, сдерживая всхлипы — опять как со своим юным мастером, которому даже горше, чем самому Энакину! — плачет в тоске, слыша глухой быстрый стук чужого сердца. Плачет — в обиде на жестокую судьбу, вспоминая не остывший ещё в его собственном сердечке погребальный костёр и ощущая жар твёрдой груди джедая.       "Почему люди умирают? Почему их убивают? Не хочу… зачем… не надо!"       Незнакомый джедай не плачет. Только дышит часто и судорожно — и обнимает Энакина хоть и осторожно, но крепко. Почти до боли в стиснутых стальными пальцами плечах. Так крепко, словно чужой маленький ребёнок — единственное, что может сейчас удержать этого большого и сильного человека на белом свете.       "Нельзя его отпускать", — чувствует Энакин. Слышал он однажды, как фермер, у которого во время его отъезда в город всю семью убили тускены, некоторое время постоял вот так над пепелищем, а затем взял винтовку, патроны, сел на спидер — и, не слушая никого, отправился в пески. Там, конечно, и сгинул. В плену ли дикарском, от голода ли и жажды, песчаной ли буре сдался — кто знает?       Только сначала в том направлении, в двух днях езды, нашли разорённым и сожжённым небольшое тускенское становище — всё точно так же, как делали с фермерами и сами тускены, когда не брали в плен на ритуальную пытку. Большинство мужчин племени, очевидно, в то время отсутствовали — пошли в очередной набег… Что ж, грозная картина ждала бы их по возвращении: оставшиеся, четверо часовых, были застрелены. Дети и женщины — зарезаны или забиты прикладом… Всего двадцать семь трупов. А вернувшихся упокоила сама поисковая группа, устроив засаду там же, на месте побоища. Пытавшихся ускакать догнали на спидерах — куда банте против машины! Не хватало ещё, чтобы закрутился очередной виток ответной мести. Рассвирепели бы дикари вконец — хотя, небо свидетель, первыми невинную беззащитную кровь пролили они! Да и вообще, поклянётся любой татуинец — часто собственными ранами, могилами убитых и замученных близких поклянётся: хороший тускен — мёртвый тускен.       Так-то оно так, думал маленький Энакин. Но… никому, кроме матери, никогда не рассказывал, что однажды совершил фактически преступление — спас одного из этих песчаных бродяг, которому на охоте привалило ногу камнем. И тускен в ответ защитил мальчика, объяснил его заслугу, когда явились на помощь соплеменники… Значит, и дикарям тоже были знакомы благородство и честь?       Энакин, конечно, не оправдывал и не понимал того, как могут тускены убивать тех, кто не в силах дать отпор. Дикие, одно слово… Но не понимал, страшился понять и другое: одно дело дикари — а до какого же состояния должен дойти цивилизованный, чтобы по их примеру опозорить себя? Чтобы вот так же — пусть и в справедливом возмездии, пусть и по закону "око за око" — убивать женщин и детей?!       Да и может ли такое отмщение, когда за грехи преступников платят их родные, быть справедливым? И можно ли оправдать эту бойню тем, что дети не вырастут в следующее поколение песчаных убийц? (А ведь выросли бы уже потому, что другого воспитания тускены не знают.) Тем, что несколько твоих пуль, ударов ножа или приклада спасли десятки семей на годы вперёд от мучительной ритуальной смерти?       От справедливости до беззакония, почувствовал тогда Энакин, — меньше шага. Можно ли оправдать убийство врага спасением друзей… если в момент убийства ты отнюдь не думал о том, что оказываешь им услугу? Это ведь будет ложь самому себе — это потом твой поступок оправдают его пользой! Но ты уничтожал тускенских женщин и детей лишь потому, что хотел отомстить за своих женщин и детей. Причинить боль в отместку за свою боль. И всё.       …легко было судить других. Но однажды пришёл день — вернее, ночь и тусклый рассвет за нею, — когда сын Шми Скайуокер сам изрубил всё племя дикарей, пытавших до смерти его ни в чём не повинную мать. Сводный брат с женой и отцом, когда он хмуро и рвано рассказал им о своей мести, смотрели не без ужаса. Но — Сила не лгала — судить не хотели: как-никак, уничтоженное племя теперь уже никому не причинит вреда. Ведь и они могли оказаться на месте Шми! Они — или их друзья, соседи. И всё-таки…       "Это страшно, Энакин… Женщины, дети!.. — сказал брату тогда молодой Оуэн Ларс, получив в ответ хмурый и непримиримый взгляд. — Но если бы мою Беру и моего отца вот так пытали и убили… Если бы у меня были дети или племянники, и вдруг я из-за тускенов и их кровавых обычаев тоже остался бы один в целом свете… Если бы ни за что, без вины тускены у меня отняли моих любимых, — знаешь… Я бы, наверное, тоже убил их женщин и детей — и пусть хоть в ад попаду за это! Не смог бы я тогда контролировать себя, не смог бы! Но — не приведи боги мне дожить до такого… — и явственно прозвучало непроизнесённое окончание фразы: — позора".       Энакин и не пытался утверждать, будто убийство слабых жертв было достойным воина деянием. Он вообще в первые дни даже не делал попыток оправдаться чем бы то ни было, кроме действительно верного обоснования: возмездия. Хотел убить — и убил! Ему было плевать на Кодекс, тем более что Падме простила. (Видно, представила, что чувствовала бы сама, если бы её мать запытали дикари… Вряд ли она, даром что демократка, не отомстила бы за гибель родных! Энакин знал: в мягких ножнах был стальной клинок.) А потом, став рыцарем и понимая, что надо волей-неволей соответствовать, он уже начал оправдывать разорение тускенского лагеря пользой, которую это принесло окрестным фермерам…       …Но это всё было потом. А сейчас девятилетний Энакин, выплакавшись, вымочив слезами чёрную как ночь тунику джедая, поднимает взгляд — и, дважды хлюпнув носом, жалуется тоскливо, надрывно, невпопад:       — Он был добрый! Он хотел маму выкупить, не только меня… Это Уотто ему не позволил, а ведь он хотел… нас обоих выкупить хотел! Он был добрый! А его убили! — звенит детский голос. — Почему они не послали армию? Армия бы убила ситха!       Что-то меняется в Силе. Джедай, напрягшись, чуть отстраняет от себя Энакина. Пронзительно вглядывается ему в лицо.       — О ком ты говоришь? — спрашивает глухо.       — О мастере Квай-Гоне! — жалобно отвечает Энакин.       И не может прибавить больше ни слова, птичкой замерев под страшно-пристальным, пронизывающим, как раскалённые спицы, взором и рефлекторно отшатнувшись, когда высокий (о, какой же он всё-таки высокий!) мужчина отпускает его и порывисто встаёт. Даже не так: вскакивает — колонной выросши, казалось, под самый потолок.       — И-извините, я не хотел, я больше не буду, простите, пожалуйста… — вновь обретя дар речи, шёпотом тараторит Энакин, не понимая, в чём провинился (и не будучи уверен, провинился ли), но по привычке считая за лучшее проявить покорность и готовность исправить содеянное.       Джедай обрывает его лепет даже не словом — жестом. Досадливо машет рукой, заставляя опасливо притихнуть, как выключенного.       Несколько мгновений он смотрит на Энакина в каком-то вопрошающем отчаянии. А мальчик не знает, что и подумать… и вдруг его осеняет:       — Вы… вы мастер Квай-Гона? Да?!       Старый джедай улыбается — но не так, как в первый раз. Не глазами, а одними губами. Выстраданно. Криво. Мертво.       — Звался им когда-то, — сдавленно отвечает он.       И вновь на худом, обрамлённом короткой седеющей бородкой лице его мелькает досада, когда он заметил, с какой привязанностью смотрит на него Энакин. Мужчина поспешно отвёл взгляд — и у мальчика создалось непонятное ощущение, будто этому суровому, величественному джедаю… стыдно стало за что-то. Именно перед ним, Энакином, стыдно!       Снова борьба чувств в тёмных глазах. Но наконец джедай вспоминает что-то, и миг сомнений проходит — незаметный, невозвратный! (Лишь много позже, случайно наткнувшись на него в воспоминаниях, Энакин поймёт: мгновение то, похоже, было одним из роковых.) Красиво очерченные губы кривятся в невесело-сочувственной усмешке:       — А ты, видно, умный мальчик, раз догадался сразу, что́ должны был сделать Совет и Сенат. Как всегда — верные мысли приходят в голову не тем, кто облечён властью для их исполнения. Ну ничего, ничего, дайте срок…       И, будто очнувшись, резко меняет тему — выражая при этом интерес более сильный, чем тот, что испытывает в действительности (мельчайший, почти незаметный оттенок интонации! но Энакина не обманешь: рабы различают и не такое):       — Ты — тот самый… Энакин? С Татуина? Ребёнок-гонщик, победивший в Бунта Ив? Квай-Гон говорил, что ты помог им выбраться с планеты…       — Да… мастер, — несколько недоверчиво отвечает мальчик, задетый ноткой наигранности в начале. Но тут же по доброте душевной извиняет джедая: ученик ведь умер — всё равно что сын! Тут не до найдёнышей с Татуина, старый воин просто старается соблюсти приличия. И неожиданно приятно становится при мысли, что Квай-Гон с учителем, очевидно, были до самого конца близки и дружны: взгляд мужчины при упоминании о помощи Энакина Джинну сквозит благодарностью.       Собеседник снова вспоминает какую-то обмолвку мальчика и переспрашивает уже искренне:       — Ты сказал, что Квай-Гон пытался выкупить твою мать, — имя погибшего он произносит очень быстро, почти неразборчиво. — Вы были рабами?       Тон ровный. В нём нет излишней, обидной жалости, которая невольно мелькнула в похожем вопросе Падме. Мужчина просто ждёт ответа.       — Да… сэр, — не без достоинства отвечает Энакин. И добавляет с недетской твёрдостью: — Мама и сейчас рабыня. Но я её выкуплю.       — А где деньги возьмёшь? — вот сейчас лёгкое сочувствие, но иронии нет. Старый джедай как будто даже рад отвлечься.       — Найду, — не дерзко, но смело смотрит ему в глаза Энакин. И мысленно добавляет: "Найду, даже если вы меня Совету сдадите".       Секунду-другую мужчина просто смотрит на него. Затем, понизив голос, с ударением на первом слове говорит:       — Формально джедаям запрещено владеть имуществом. За редким исключением: если ты не наследник секторальной власти.       Энакин, не упустив намёка, хмыкает. Наследник он только хибары на Татуине — уютной и опрятной, но всё-таки не власти над целым сектором. Он и сейчас, свободный друг свободных королевы и канцлера, не может представить себе, каково это — решать судьбу чего-то большего, чем планета или даже система планет.       — Есть много способов заработать, не нарушая закона, — шепчет он, поняв, что джедай на его стороне. — Одним из них выкупился я. И я уже проверил: на Корусанте он тоже есть.       Если мужчина и понял, что речь о гонках, он ни поддерживает, ни отговаривает. Лишь замечает будто бы между прочим, будто бы даже не совсем по делу:       — Лет за десять на приличное жильё во Внешнем Кольце заработать можно. Намерение у тебя похвальное. Надеюсь, ты не собираешься остаться в Ордене, осуществив свою мечту?       Энакин моргает, недоуменно смотрит на него. Как можно отказаться от возможности стать джедаем?!       — Почему же, сэр? Я хочу дослужиться до магистра! Я буду навещать маму, она станет мной гордиться! Энакин Скайуокер — магистр! Орден — это же…       — Это университет, диплом которого даёт блат по жизни? — вскидывает чёрную бровь учитель Квай-Гона, и Энакин обиженно нахохливается. — Безусловно… Там, где привыкли, что Орден поможет, а не посмотрит и улетит. (Мальчик, закусив губу, потупляет взор: не погрешить бы против истины — на Татуине, увы, всё именно так!) Но, как ты сам говорил, Совету следовало отправить армию, чтобы она убила ситха. Следовало отправить отряд по меньшей мере из десяти рыцарей и магистров — а не единственную пару "мастер-падаван", которая одолела ситха ценой смерти мастера! Не говоря уж о том, что с их-то мудростью проглядеть возвращение врага — хотя их предупреждал в том числе и я, и ведь делал это неоднократно, десятилетиями! Не боишься, дитя, — точно так же они проглядят и твою смерть? Не боишься, что тебя кинут, как Квай-Гона?       Юный татуинец, мимолётно подняв на него взгляд, снова отводит глаза. Сам понимает: малодушно. Старый джедай подтверждает правду: он, Энакин, сам же с первого раза увидел оплошность Совета. Но слава, грядущая слава всеобщего заступника со световым мечом!..       — Храм — это дом, который скоро рухнет, — мрачно предупреждает мужчина. И следующие слова, странно и грозно звучащие как обещание, заставляют поёжиться от ледяной дрожи: — А не скоро, так ему помогут! У тебя ещё есть шанс не погибнуть под обломками. Ты, очевидно, неглуп, хоть и идеалистичен. Последнее в твоём возрасте не грех… Ты говоришь, мать будет гордиться тобой. Но — чего именно она от тебя ждёт? Того, что ты прославишь её фамилию? Того, что отблеск твоей известности падёт и на неё?       Странные речи, странные предположения… Когда это мама, бесправная рабыня, думала об известности?       — Я вас не понимаю, — искренне говорит Энакин.       Взгляд тёмно-карих глаз чуть смягчается. Помолчав, будто не очень веря в саму такую возможность, мужчина тихо доканчивает:       — Или… или она просто хочет, чтобы ты был счастлив? Она хочет видеть тебя джедаем, потому что джедаем мечтаешь быть ты?       — Да! Конечно! — радуется Энакин. Теперь-то ещё бы не понять! То, что мама желает ему счастья, он осознал почти сразу же, как научился ощущать окружающий мир.       Наставник Квай-Гона вновь опускается на колено. Тяжело кладёт обе руки на плечи Энакина, заставляя хрупкую ещё, хоть и сильную, и коренастую фигурку даже слегка подогнуться:       — Получи здесь заочно какую-нибудь специальность и возвращайся на Татуин. Привык добиваться всего своими силами? Это хорошо. Выучись и возвращайся к матери, она будет ждать тебя уже свободной.       — Вы?!.. — в счастливом неверии вскидывается Энакин, напрочь забыв поначалу о странности совета. Он уже усвоил, что джедаи работают не по части освобождения рабов и спасать Татуин из-под склизкой, смрадной лапы хаттов не собираются. Но этот человек… как добрый волшебник, хоть на вид не скажешь…       — Не беспокойся. Мне это — пара пустяков. У меня-то деньги есть — достаточно, чтобы я мог помочь даже незнакомому человеку, особенно тому, кто научил сына отзывчивости… Но речь сейчас о твоей судьбе. Если ты сможешь обеспечить себя и станешь жить неподалёку от матери (или хотя бы наезжать почаще, что джедаю делать крайне проблематично, когда он не хочет проблем с Советом), поверь — поверь, мальчик! Она будет довольнее, чем если бы ты размахивал световым мечом в тысячах парсеков от неё! Она желает тебе счастья и жертвует возможностью видеть тебя ради твоей же карьеры — цени такую мать. И не принимай её жертвы.       Энакин понимает, что хочет сказать мужчина. Но всё-таки… разве не будет мама счастливее, если её сын станет одним из знаменитых воинов, волшебных хранителей добра?       — Приносить пользу миру можно тысячей способов, — будто угадывает его мысли старый мастер. — Бытие джедаем — лишь один из них. Любишь технику? Получи диплом инженера. Любишь летать? Пилоты тоже нужны. Любишь защищать мир с оружием в руках? У нас ещё есть антипиратские флоты. Конечно, — мрачно хмыкает мужчина, — в Пространстве хаттов они не действуют… Но я даю тебе слово: будут действовать! Максимум через пятнадцать лет — будут! Довольно этим размазням, — резко мотает головой в сторону Зала Совета, — довольно сенаторам заниматься болтологией, смаковать свои обиды и ничего не делать!       На мгновение он замолкает. И следующие слова звучат шёпотом — свистящим, как выход пара из переполненного котла или шипение изготовившейся к броску змеи, и в них сквозят упорство, ледяное презрение и какая-то недобрая для желающих мешать ему радость:       — Но я — я действовать буду! Даже если это станет уничтожением всего, чему я клялся ранее. Пусть Сила покарает меня за предательство, но поможет в том, чему я верен!.. — И вновь он будто спохватывается, что может выдать лишнее. И переходит на иносказание, одновременно укротив вдохновенную бурю во взоре: — Лес рубят — щепки летят. Лишь выкорчевав трухлявый, отравляющий гнилью уже саму почву пень, можно на его месте посадить новое, молодое, здоровое дерево. А ты… Отойди в сторону, мальчик. Или тебя придавит падающим стволом.       И, поднявшись, резко развернувшись и мазнув Энакина краем плаща по лицу, он идёт к ангарам. Уже не оглядывается. Мальчик, рефлекторно потирая щёку, зачарованно смотрит вслед — забыв, что пытался остановить его.       …лишь через пять минут, отмерев при чьём-то оклике, он понимает, что старый мечник так и не представился ему…       …лишь через день он слышит краем уха, что Орден покинул какой-то "сам магистр Дуку!" — двадцатый Потерянный. Маленький Эни не ассоциирует его имя с мастером своего грандмастера и ни у кого о "прадедушке" не спрашивает, уважая желание осиротелого воина побыть в покое. Не его дело лезть в чужую душу. И так наговорил, наверное, слишком много…       Будто чья-то злая воля удерживает его от излишнего любопытства.       …лишь через месяц, зайдя в архивы за материалом для домашнего задания по истории, он видит в холле среди бронзиевых бюстов, первым ко входу, один новый — блестящий, со знакомой бородкой. И узнаёт портрет наставника Квай-Гона. Но ничего о нём не спрашивает и тогда. Только имя слышит — Ян Дуку…       Нет, неверно говорить, что он совсем не пытается связаться с бывшим магистром! Просто сначала решает спросить совета у добродушного канцлера Палпатина. И друг-набуанец, услышав сомнения мальчика, поддерживает его прежнее намерение — не тревожить Дуку. "Он потерял ученика — фактически сына! Ему не до нас, Энакин. Не береди его раны. Дай ему перетерпеть эту боль…"       А потом за делами всё приедается и забывается. Ну да, есть у него где-то "прадедушка"… Но, раз Дуку не делает попыток общаться, загруженному учёбой и азартно исследующему Храм "правнуку" тоже это не нужно. Друзья и поближе найдутся.       …лишь через десять долгих лет — не зная, выполнил ли странноватый магистр своё обещание выкупить Шми, но честно обустроив тыл, то есть получив втайне даже от Оби-Вана диплом авиаконструктора (предмет заслуженной гордости) — Энакин прилетает на Татуин после видений о смерти мамы. И с облегчением и благодарностью узнаёт от Уотто: да, все эти десять лет Шми Скайуокер жила вольной. "Её выкупил какой-то верзила-человек — даже выше тебя, Эни, молчун мрачноглазый такой". И на ней, уже свободной, женился столь же простой и работящий фермер Клигг Ларс…       А потом жестокий алый клинок отсекает Энакину руку по середину плеча. И юноша уже не может сопоставлять фамилию графа и лицо того, кто всё-таки помог — помог, не поленился! — его матери. И с тех пор предпочитает считать, что Шми выкупил Клигг Ларс. Мама же была там счастлива? Её ценили, уважали, любили? Ну и вот…       Он не хочет быть в долгу у врага. Он не знает, как с этим правильно быть в разгар войны, и не уверен, что когда-нибудь узнает. Так и так подлецом себя почувствуешь. Но истинное воспоминание уже довольно успешно вытесняется поддельным. Юноша почти верит: его маму освободил фермер Ларс.       Алый меч не убил Энакина. Но того доброго, хоть и сурового волшебника — убил. Быстро и мучительно. Рыцарь-джедай, генерал Скайуокер ещё помнит о казусе на дороге к ангарам, помнит даже, что расстались они с грандмастером его мастера вроде как не врагами — но саму беседу и те светлые слёзы свои считает уже только сном…       Мало ли как время искажает и дополняет память, не правда ли?

***

      Вновь Энакин возвращается к образу своего обидчика. Вновь пытается понять, насколько зазорно стремиться хоть в чём-то походить на него. Вновь и вновь проклинает судьбу, чья игра ставит честного человека в такое мучительное положение. Ну это же правда: граф Дуку — убийца, подлец, мерзавец, для которого нет ничего святого! Предатель не только и не столько джедайских догм (ситх с ними, с догмами), но и памяти собственного ученика! Разве не одобрил бы Квай-Гон, отомсти за него Энакин?       А вот Энакин-то и не знает. Не уверен. Уже не спросишь — никогда. Убьёшь, а вдруг ошибёшься? Понадеешься на благодарность, а от тебя на том свете лишь отвернутся и грустно вздохнут… Он ведь тоже не стал бы бросаться на шею убийце Оби-Вана, перейди Оби-Ван на Тёмную сторону! Даже… даже если бы (страшно представить!) его Падший мастер убил Асоку. Невозможно вот так любовь, вскормленную годами, из сердца вырвать.        И к тому же "подлец и мерзавец, для которого нет ничего святого", просто не смог бы воспитать Квай-Гона Джинна таким, каким тот стал. Человеком, который, помня о запрете Кодекса на семейные и прочие привязанности, всё-таки хотел сперва на выигрыш от гонок выкупить и мать Энакина… Зачем, спрашивается, хотел? Совету в пику? Или чтобы иметь рычаг влияния на будущего падавана?       Энакин съездил бы по морде тому, кто посмел бы так рассуждать!       Квай-Гон, пусть и не собираясь освобождать всех рабов Татуина, попытался поступить тогда как человек. Воспитанный в Храме — без отца, без матери, — всё же почувствовал, насколько сильно Избранный любит свою мать… И, очевидно, понял элементарнейшую истину: быть Светлым это не только не мешает, но и помогает! Да, потом Джинн сдался обстоятельствам в виде упрямства Уотто — но не без борьбы… А перед лицом Великой, верил Энакин, старание в счёт идёт.       Граф Дуку тоже пытается бороться (по крайней мере, декларирует это) с теми же несправедливостями, что не по нутру и Энакину. Юноша, когда ему удавалось временно отрешиться от ослепляющей ненависти, украдкой смотрел политические выступления главы КНС по Голонету. Сдержанно бесился — но, тренируя заодно волю, смотрел. И думал: с таким взглядом врать невозможно. Дуку в этих выступлениях говорил о том, что намеревается уничтожать гниль Республики любой ценой, — и Энакин чуял: правда. Во всём. Сколь бы ни было страшно — во всём!       Как-то раз Оби-Ван, застав ученика за этим занятием, подивился, но поглядел тоже минуту-другую на графа и тихо заметил: "У него взгляд фанатика… Скрытого, но — фанатика".       А фанатики верят в то, что говорят. Значит ли это, что в душе учителя Квай-Гона ещё остался Свет? Пусть и отблеск мирового пожара…       "Это ничего не меняет. — говорил себе Энакин. — Магистр Дуку боролся за свет и мир, иначе Квай-Гон не был бы его учеником. А граф Дуку — за царство Тьмы. Йода говорит: раз стоит ступить на Тёмную сторону — навсегда твой путь предопределит она… Уймись. Спасай своих. Мастера твоего грандмастера уже не воротишь".       Да, на Джеонозисе перед ним предстал не магистр Дуку, а лорд ситхов Дарт Тиранус. Образ же старого джедая занял место где-то рядом с Квай-Гоном — затерялся в потёмках воспоминаний, что окутывают всех мертвецов, когда-то проявивших к тебе доброту (или бывших родственниками твоих друзей), милосердно-мягкой пеленой приязни… Война показала Энакину, что такое ситхи. Показала: это враги — но такие, которых всё же следует ценить за отвагу и силу.       Ведь как ни крути, а молодой генерал на правах участника событий первым припомнил бы в споре: граф Дуку ушёл с поля, честно отвоевав его в трёх последовательных дуэлях. Пусть и намеревался бежать, но заслужил право… нет, не на жизнь вообще: у тех, кто разжигает войну, нет такого права! Однако, подобно зверю, ситх доказал, что до конца того долгого дня всё же достоин дожить.       Жертва переиграла охотника. Это случается, признавал Скайуокер, в котором суровое татуинское детство сильно способствовало пониманию законов биологии. Пустыня не знала "хороших" и "плохих". Она знала только умение выживать. Она была глуха к высоким материям. Не стал сегодня жертвой тускенов, охотников за головами, братков дона Джаббы, работорговцев, крайт-драконов, вомп-крыс, теплового или солнечного удара, жажды, обломка скалы, песчаной бури или ночного холода? Молодец. До завтра, возможно, ещё доживёшь. Точка.       Этот образ мыслей на Татуине накрепко усваивали даже самые неконфликтные и мягкосердечные. Хочешь быть добрым? Пожалуйста! Но только без воли к жизни ты будешь всего лишь мёртвым добряком — и никакой пользы своим близким не принесёшь. А ведь воля к жизни способна толкнуть и на такое, отчего руки потом до конца жизни песком от крови не ототрёшь.       Юноша не задумывался о том, насколько татуинская философия вязалась с постулатами Кодекса и вообще Света. Она давала дополнительные шансы выжить и защитить своих. А он покамест не намеревался умирать во цвете лет или оставаться один — осиротелый, как единственный дуб в вырубленной роще…       И укрепиться в этой мысли ему — как ни дико, как ни кощунственно было бы слышать такое правоверным джедаям — помог именно ситх, Дарт Тиранус! Пусть и в самой что ни на есть неприятной манере, граф преподал важный урок: как держаться по жизни, если не хочешь наверняка быть затёртым, затоптанным и забытым.       А уж охотники затереть найдутся — тот же Винду, за примером не ходи… И ладно бы корун просто завидовал, ладно бы даже боялся склонности Энакина к Тьме, если бы сам был до хруста Светлым! Это ещё можно понять… как говорится, паранойя не грех… Так ведь сам с Тёмной стороной заигрывает и считает себя единственным, кому это удаётся. А всем остальным, кроме собственных учеников, Ваапад изучать запрещает. И при этом — сильный и мудрый такой, знаток балансировки на грани Тьмы, — магистр Винду тоже до сих пор не нашёл Дарта Сидиуса!       Хорошо-о работает Охранка…       Да и насмешливого ренегата Дуку, сладко улыбающегося прямо ему в лицо, сей знаток Ваапада ни на Бепуре, ни на Боз-Пити задержать не сумел. Граф, конечно, редкая сволочь, и эта его любезная улыбочка Скайуокера самого до дрожащих рук бесит… Но — так его, этого сноба Винду, так его!        А ведь помнится по обмолвкам старших, по рассказам хранительницы архивов Джокасты Ню, будущий ситх ещё в бытность джедаем давал Винду прикурить. И остальным любителям заседать в Зале — тоже, когда они его за неджедайские методы распекали. Конечно, Дуку при этом и сам в Совете состоял… Но, верил Энакин, если ты действительно прав, чины ничего не решают.       Он сидел, слепо глядел на пейзаж экуменополиса за окном и не замечал, что мысли его текут по второму кругу. Уж больно хорошо думалось.       Здесь, в столице, было с отвычки на удивление тихо. И — что являлось совсем уж редким везением — про генерала Скайуокера на добрый час все будто забыли. С канцлером он виделся вчера, а от жены, собственно, в Храм и приехал — когда ему позвонили, что с ним хочет поговорить Йода. Гранд-магистр, очевидно, оставил распоряжение заранее, потому как убыл в Сенат и всё ещё не возвращался. Молодой рыцарь тогда мысленно поворчал на пренебрежение его временем, но покорился.       К Асоке — та вернулась с фронта вместе с ним и, снимая благодаря Падме хорошую меблированную комнатку в ближайшем районе, всё равно сутки напролёт пропадала у юнлингов — он решил зайти уже после беседы с начальством.       "Начальство"… Если магистры до сих пор не нашли старшего ситха, если поверили — до ужаса быстро и легко, даже охотно! — в виновность чистой сердцем Асоки, так ли уж тогда неправ… Нет, нет! Так и до госизмены недалеко. Но и кланяться слишком низко не следует.        Скайуокер охотней тем же юнлингам поклонится. Ведь не в последнюю очередь — признавалась Шпилька — благодаря памяти об их доверчивых личиках и лучистых глазах она не ушла насовсем. Не покинула мастера, ставшего ей старшим братом, наедине с пронзительным ужасом войны… Отринув принёсший её в жертву Орден, она не забыла о невиновных детях и о человеке, который единственный пытался её спасти — и спас!       Как же это прекрасно — успеть вовремя… Не убивая никого, кого-то спасти…       После арены и дуэли юноша постепенно отучался от боязни смотреть Советникам прямо в глаза, отстаивая свою точку зрения. Они считали это гордыней, вызванной получением рыцарства и начальства над легионом клонов… неодобрительно косились… Укоряли теми же самыми, что и десять лет назад, словами — то напрямую, то через Оби-Вана… Энакин сжимал губы в нитку, молча принимал недовольство "хозяев" (как-никак, эти разумные всё ещё были сильнее его — что скопом, что по отдельности), но ближе к третьему году войны уже не клонил гордой головы.       Посадку головы он, кстати, тоже тренировал. Ему теперь ясно виделось некрасивым, когда он вдруг замечал, что опять стоит покорно понурившись, слушая выговор от Оби-Вана или Совета. Поза признания слабости… Рабская поза! Видели бы в первые два года войны Рекс и остальные парни из Пятьсот первого, как их бравый генерал, находчивый, самостоятельный в боях, на ковре у Советников превращается в побитую туку… Причём чаще даже не тогда, когда проигрывает операции, а как раз тогда, когда выигрывает — но не так, "не по Кодексу"!       "Вновь поддался гневу ты, юный Скайуокер…" — очень своевременно и удобно забывая, что победителей не судят, любит ездить по мозгам Йода. (Где он там, кстати, в Сенате запропастился?) Как будто на войне можно без гнева! Не взъярись Энакин, не осмелься на бросок, база бы взята и не была, или сепаратистское оружие не уничтожено, или парни не спасены… Он же не очертя голову, а продумывает сперва! Но ревнителям Кодекса всё равно.       Винду молчит — но по глазам недвусмысленно видно, какого он мнения о качестве и доле Света в душе Энакина. Да и когда слово молвит, лучше не становится. Оби-Ван стоит плечом к плечу с бывшим падаваном — однако не отстаивает его правоту. Согласен со старшими? Или… просто не хочет спорить — как не спорил, не отстоял дружбу, когда они приказали ему инсценировать свою гибель и не предупреждать Энакина с Асокой?       Да и потом: "Магистры правы, Энакин. Излишняя импульсивность в условиях войны запросто может привести на Тёмную сторону… Сдерживай себя". И этот — и Оби-Ван видит в нём бомбу замедленного действия! Такое чувство, обиженно думает Энакин, что из всех близких его не боится и не боялся никогда только Палпатин, даром что не форсъюзер… Хрупкий пожилой человек, перед мощью Избранного абсолютно беззащитный! А ведь не боится. Видит в нём человека, а не детёныша крайт-дракона, за которым глаз да глаз — вдруг взбесится да всех поубивает! Не боится добряк канцлер, растроганно вспоминает Энакин. Вот что значит — совесть у человека чиста… Даже удивительно, как при таких суровых испытаниях Палпатин сохранил чистоту души.       Да, с этой стороны Энакин за тылы спокоен.       А счастливцы те военные, что не владеют Силой! Клоны, флотские офицеры… Им можно драться, не задумываясь, Тёмные ли они, Светлые ли… Эффективные — вот лишь что важно.       Далеко не в первый раз Энакину кажется: лучше ему было бы простым механиком на Татуине. Продать бы Уотто его бы не продал — не дурак отказываться от пары золотых рук. А заговаривать о продаже Шми, даже только ради угрозы, старый барыга несколько побаивался — с тех пор, как маленький Эни однажды молча, но как-то очень недобро глянул в ответ…       Выкупиться и скопить на выкуп Шми было бы, конечно, долго — но упорный мальчик рано или поздно нашёл бы способ избавиться от чипов и сбежал вместе с мамой. А выиграв свободу с помощью Квай-Гона, так и быть, подработал бы на вызволение мамы честно — ремонтом, гонками… Как ни говори, а дружить с законом всё-таки всегда лучше. По крайней мере, для честного человека. Зачем наживать лишние проблемы, будь закон действительно всеведущ и справедлив?       Но, во-первых, в Пространстве хаттов человеческий закон был слеп на оба глаза, криворук и хром на все четыре ноги. Во-вторых… безвестный за пределами Татуина, пусть и самый популярный там гонщик вряд ли имел хоть какие-нибудь шансы жениться на девушке из аристократической семьи, сенаторе целой планеты Набу! Живи Падме с рождения на Татуине и будь одного со Скайуокером социального статуса (в смысле, свободной, а уж он-то освободился бы), Эни безо всяких проволочек предложил бы ей руку и сердце. Лучше Падме — не найти! Она добрая, красивая, смелая и вовсе не тщеславная…       А вот сам Энакин был честолюбив (и в этом заключалась третья причина, почему он находил и преимущества в бытии джедаем). Хотел быть лучшим гонщиком… лучшим механиком… А когда был принят в Храм — лучшим форсъюзером и мечником. Хотел стать тем, кем восхищаются все, тем, на кого равняются… Падме, любуясь, не раз говорила ему о его красоте, однако привыкший к своей подростковой угловатости бывший падаван только смущённо-неловко пожимал плечами и опускал голову. Но, отпустив волосы (а они у него были вьющиеся, настоящая рыжевато-русая грива), он вдруг с некоторым удивлением заметил в зеркале, что действительно красив, — и заботился с тех пор о поддержании самого что ни на есть рыцарского внешнего вида.       Ему и до посвящения в рыцари отчего-то больше нравились тёмные цвета. Наверное, оттого, что тёмно-карими были глаза у мамы и Падме, тёмно-русыми или каштановыми — их волосы… Тёмно-коричневой была туника молодого джедая и чёрным — табард.       Касательно последнего всё тоже было непросто. В нынешнем Ордене табарды и столь спасительные порой латы (даже при наличии в Галактике лёгких и одновременно прочных металлов и сплавов), отчего-то совсем не пользовались популярностью… Просто Энакин, изнывавший от скуки на уроках истории при изучении мирных периодов, отнюдь не так равнодушно относился к военным конфликтам, мечтая оказаться невзначай в какой-нибудь из тех грозных эпох (книжно-детские мечты эти быстро улетучились, когда юноша попал на настоящую войну со всей её грязью, кровью и ошеломляюще бесповоротной смертью — и даже гордо звучащий генеральский чин не изгладил из его памяти кошмаров фронта). И ещё в мирные годы, жадно рассматривая подростком боевое облачение воинов Храма руусанских времён — лорда Хота, Валентайна Фарфеллы, — Энакин решил носить табард как некую стилизацию под доспехи. Эта одежда, в отличие от мешковатых даже при наличии пояса складчатых орденских туник, выгодно подчёркивала ширину плеч и общую мужественность фигуры.       Что поделать! В вопросах одежды Энакин был не просто любителем красоты, а дотошным эстетом, вовсе об этом не задумываясь — и уж тем более не пытаясь понять, откуда у него, безродной безотцовщины, столь неплебейское качество… Именно рыцарский, даже не столько военный вообще стиль был его идеалом. И юноша упорно прикидывал и пытался угадать, как же должен выглядеть (ибо полная стилизация под старые эпохи была бы, конечно, только банальным косплеем и вызывала бы максимум любопытство) истинный рыцарь его времени.       Плащ-накидка хорош во все века — по крайней мере, лучше балахона с широкими рукавами, который всё равно приходится скидывать перед боем, чтобы не мешался. В плаще-накидке ухитряешься смотреться королём, даже когда туника твоя — простая, будто нарочито без вышивки и украшений, гладкого полувоенного покроя… Ведь рыцарь — он рыцарь всегда, а не только на войне.       — Тьфу ты!       Осознав, о ком он опять думает, Энакин хлопнул себя по губам. А затем тихо рассмеялся и покачал головой: что поделаешь! Но вынужден был признать: есть, есть в Дуку что-то такое, отчего ему идёт одежда безо всяких алмазов, вышивки и прочих статусных финтифлюшек ценой (даже и представить трудно) не меньше новенького грузового корабля… Ну, за исключением серебристой цепочки, скрепляющей плащ. Красивая, между прочим. Энакин тоже такую хотел.       Ему, кстати, всегда было интересно, что же изображено на тех штуках по обоим концам графской цепочки ("штуки", как чисто из принципа нашёл-таки в Голонете юноша, назывались фибулами). Мелкая-мелкая гравировка вилась по периметру и вроде как образовывала косой крест в центре. Энакин приметил это, взглядывая порой на Дуку во время дуэлей — точнее, в неизменной словесной пикировке перед ними, поскольку в самом бою думают не об этом.       А однажды удалось рассмотреть и чуть поближе… когда они с Оби-Ваном, крайне глупо попавшись в плен к пиратам, на пару суток оказались сокамерниками графа. Но в таком вынужденном близком соседстве старый ситх бесил Энакина вдесятеро больше, чем обычно, поэтому охоты приглядываться — а пуще того просто спросить — абсолютно не было… Вот швырнуть Дуку в стенку или дать ему разок по высокомерной морде очень хотелось — до чёса не только в живом кулаке, но и в протезе! К сожалению, криффовы энергетические кандалы сковывали как руки, так и восприятие Силы…       А потом (когда Джа-Джа, спасая горе-генералов, в своей поистине неподражаемой манере случайно вырубил ток на разбойничьей базе), исчезла и власть ограничителей. Не сказать, впрочем, чтобы Энакин с Оби-Ваном совсем уж не были этому рады: слегка обиженный их предыдущими побегами, радушный Хондо именно тогда вздумал поучить строптивцев электричеством…       Но — и эти два минуса едва не перевешивали плюс — граф Дуку, во-первых, с самого начала почему-то был избавлен от наказания! Бежать, значит, волей-неволей пытались втроём, а оздоровительную порку получают только двое самых законопослушных? Нет, будь третий сокамерник другом, Энакин бы и под пыткой его не выдал… Но не тогда же, чёрт возьми, когда это Дуку!       Что за фаворитизм?! Или "майнок майноку глаз не выклюет"? На словах подороже продаём лорда ситхов, а на деле — поблажки ему оказываем? И нашим, и вашим за пеггат спляшем?       Мерзкие пираты… Зря, ох зря Оби-Ван изволил проявить неумеренное рыцарство, не только простив Онаку, но и предупредив его, что у старого сепаратиста не заржавит отомстить!       И это, собственно, был второй минус… Нет, конечно же, не то, что граф быстро связался со своими (наверное, Вентресс в Силе позвал) и базу Хондо Онаки вдребезги разнесла небольшая, но злючая эскадра КНС! Энакин бы и сам на бреющем полёте там прошёлся, зачищая… Шайка еле ноги унести успела.       Оби-Ван потом ещё пытался предложить Хондо сотрудничество — мол, банда потрошит сепаратистов, получив от Республики каперский патент. Но щёголь викуэй, подумав, по обыкновению корректно и учтиво сообщил: он, Хондо Онака, хоть и мстителен чуток, но на ошибках умеет учиться. И иметь дело с лордом ситхов, как показывает опыт, невыгодно ни в коем виде! Пока. Неизвестно ещё, кто кого: Республика — сепаров или сепары — Республику… Настоящий пират встаёт на сторону только явного победителя. А ну как переломит Конфедерация?! Он, Хондо, пока не желает подтвердить у собственных подчинённых репутацию авантюриста (а чтобы заслужить её у пиратов, надо быть совсем безумным) и стать в итоге хорошо если просто капитаном без корабля… А то ведь и грохнуть могут — чтоб сам не лез ранкору в когти и других не тянул.       Нет, завершил тогда свою речь Хондо. Таких, как граф Дуку, лучше либо валить сразу, либо не трогать. Его банда и так ситха обидела, теперь летать да оглядываться придётся… Авось граф удовлетворится разгромом базы и про них всё-таки забудет. Не забудет — ну, Галактика большая, бегать от патрулей они привыкли. А будить лихо вторично!.. "Нет уж, господа джедаи, нет, служивые. Раз сами говорите, что лорды ситхов — по вашей части, справляйтесь с ним как-нибудь и без помощи скромного викуэйского пирата… Удержать захваченного мною пленника вы не смогли! Какова же гарантия, что сможете защитить от мести сепаратистов собственного капера?"       И вот это-то, собственно, и был второй минус. Дуку преспокойно сбежал, каким-то образом попутно вернув меч — не иначе, раззяве Хондо вздумалось где-то оставить новую игрушку, а граф и приметил, где… Дуку вернул даже свой солнечный парусник, который рачительные бандиты, рассчитывая оставить у себя, успели на совесть отремонтировать! К вящей пользе для пленника, получается, и постарались.       Юноша фыркнул не без злорадства.       Да, граф дерзко проник на пиратский флагман на трофейном кораблике, вырезал охрану — а кого не вырезал и кто пытался поставить блокираторы Силы, тех застрелил из трофейных же бластеров… Отвёл, в общем, ситхско-сепаратистскую душеньку, щедро внёс первый платёж за тюремные хлеб да соль. (Молодой генерал, помня о пытке током, одобрял и тихо завидовал.) В одиночку, конечно, зачищать такую большую лоханку было бы и долго, и опасно — вот и Дуку не свалял дурака. Нашёл нужный ангар, Силой заблокировал двери, убедился, что парусник вновь готов служить, и — только графа и видели.       "Вот лихой мерзавец! Сволочь — да, сволочь, но удалец!" — качая головой, думал Энакин, когда Хондо как раз во время переговоров о каперстве жаловался в том числе и на это. Бандюга-викуэй чуть не плакал, описывая графский парусник так трогательно, словно нажил его собственным непосильным трудом. А Избранный — совершенно не генеральским образом скрючившись и вылезши из кадра, — бился в судорогах, героически стараясь подавить душивший его хохот…       — Рыцарь Скайуокер?       Энакин уже успевает опустить руку с меча, за который рефлекторно схватился, когда дверь с еле слышным шипением начала отъезжать в сторону.       — Магистр Йода зовёт вас, — робко-восхищённо глядя на могучего героя Республики, пищит маленький юнлинг-панторанец и даже считает за лучшее поклониться.       Ну, последнее необязательно, снисходительно думает Энакин параллельно с мыслью, что не прошло и года. Но правда — выражение почтения ему приятно. Ему нравится мечтать, что когда-нибудь он будет идти по коридорам Храма — высокий, стройный и прямой, — и кланяться будут уже все. Все, даже Мейс Винду!       Но что бы для этого сделать такого?       Ну, например… убить Гривуса, грозного "Мясника джедаев"! Неплохо, а?       Или Дуку… Но его можно не убивать — слишком высокого политического полёта птица. Можно просто расплатиться с ним за отсечённую руку, обезоружить и в наручниках привезти на Корусант. Эх и слава будет! Вспышки голокамер, тянущиеся отовсюду стебельки микрофонов (вот без этого можно и обойтись: назойливые папарацци — хуже боевых дроидов), хлопающие Энакина по плечам сенаторы (те ещё подхалимы в большинстве своём, ну да ладно), солнечно улыбающийся канцлер, плачущая от радости Падме… И, конечно, Совет, вынужденный признать-таки заслуги генерала Скайуокера и наконец дающий ему звание магистра — самого молодого магистра в истории Ордена! А то и сам Йода, назначающий его своим преемником со словами: "Стар я стал, тяжело плечам моим ответственность такую нести"…       Ну нет, подумал честный юноша. Надо подзакатать губу. За победу над младшим ситхом Советники вправе ограничиться повышением на чин, тут всё справедливо. А вот если — даром Энакин, что ли, избран уничтожить всех ситхов вообще, восстановив Равновесие Силы? — удастся повергнуть или хотя бы найти неуловимого Дарта Сидиуса… Слава, птица-слава!       Энакин шёл по коридорам с видом главнокомандующего.       Мечты настроили его на такой дружелюбный лад, да и день за окнами был такой солнечный, так весело сияли на плитке лучи, что благодушное настроение юноши не смог испортить и сам Мейс Винду, с перманентно суровой физиономией выруливший из-за поворота.