Глава 9. Сердце бури

❝ Самое худшее, когда нужно ждать и не можешь ничего сделать. От этого можно сойти с ума. ❞ Эрих Мария Ремарк. Три товарища

      Кагура и Миллианна шагнули через магическую брешь, мгновенно покинув сферу влажности и удушающего озона, созданного магией Океаниса. Они оказались в новом, сухом коридоре, который, впрочем, не был менее зловещим. Стены здесь были гладкими, идеально ровными, и казались высеченными из твёрдого, но неизвестного минерала. Никакого мха, никакой влаги, но воздух был неестественно неподвижным и мёртвым, как в гробнице.       — Вот оно, — прошептала Миллианна, оглядываясь. Её весёлый свитер и юбка казались совершенно неуместными в этой холодной, безжизненной обстановке. — Это магия одного из этих придурков. Здесь словно всё застыло во времени. Я почти не чувствую движения воздуха.       Кагура шла впереди, её шаги были лёгкими и бесшумными. Катана оставалась в ножнах, но её рука не отрывалась от рукояти. Её взгляд, не мигая, сканировал каждый угол, каждую тень. В отличие от Лаксуса, который полагался на грубую силу и скорость, Миказучи полагалась на ощущение — она была настроена на тонкие вибрации, которые могли выдать ловушку или скрытого врага. Она чувствовала, как гравитация в коридоре постоянно чуть-чуть меняется, как будто пространство вокруг них дышало в ритме, отличном от их собственного. Это было невероятно утомительно для восприятия.       «Темная магия борется с тобой, она борется с твоим сознанием, — думала Кагура. — Они пытаются заставить тебя сомневаться в том, что ты видишь и чувствуешь. Лаксус был слишком истощён, чтобы это заметить, но мы можем использовать это против них.»       Миллианна, следуя за ней, использовала свои обострённые чувства. Она была очень чувствительна к магическим нитям и аномалиям.       — Мне здесь не нравится, — тихо сказала Миллианна, обернув кошачий хлыст вокруг себя, как защитный амулет. — Вся эта тишина… она фальшивая. Я чувствую, как что-то постоянно возвращается на своё место. Как будто мы делаем шаг, а пространство тут же восстанавливается за нами. Этот постамент должен быть где-то, где они не смогут полностью контролировать искажение, иначе даже Лаксус не смог бы заметить повторение.       Они шли вперёд, и через несколько поворотов они увидели, как геометрия коридора внезапно нарушилась. Они вышли в круглую, небольшую комнату. В центре, как и описывал Лаксус, стоял ржавый металлический постамент с выгравированными на нём зловещими рунами, похожими на те, что были на плащах братьев. Руны тускло мерцали в мёртвом свете.       — Вот он, — прошептала Кагура, останавливаясь на пороге. — Постамент.       — Вот он, — прошептала Кагура, останавливаясь на пороге. — Постамент.       Миллианна подошла ближе, осторожно обходя ржавый объект. Она присела, изучая зловещие руны, выгравированные на постаменте. Руны были чуждые, но их магическая суть была очевидна: они служили точками фиксации и контроля.       — Если это якорь, который держит лабиринт, — прошептала Миллианна, её глаза сузились, — его нужно уничтожить. Тогда пространственная магия рухнет, и мы найдём прямой путь.       Кагура держала меч наготове, напряжённо осматривая пустые углы комнаты.       — Будь осторожна. Если он важен, вокруг него должна быть защита. Это может быть ловушкой кого-то из них.       — Я не чувствую ловушек, — ответила Миллианна, поднимаясь. — Просто очень много застывшей магии… Он не защищён, а насыщен. Значит, его надо просто разбить. Мои нити прочные.       Она быстро отступила на несколько шагов и, не теряя времени на дальнейшие рассуждения, резко выбросила вперёд свою руку. Из её пальцев со свистом вырвался один мощный, толстый, кошачий хлыст, который засветился розовым. Хлыст нацелился прямо на центр ржавого постамента, чтобы нанести разрушающий удар.       — Кошачья Пушка!       Хлыст ударил с невероятной силой. Однако, вместо ожидаемого звука металла, рвущегося под ударом, раздался глухой, гулкий звон, словно удар пришёлся по колоколу.       Постамент не только не сломался, но и засветился. Руны, которые до этого тускло мерцали, вспыхнули ярким, ослепительно жёлтым светом. Миллианна почувствовала нечто ужасное: её собственная магия, которую она вложила в удар, была не просто отражена, а мгновенно поглощена постаментом. Энергия удара, которая должна была разрушить объект, лишь усилила его.       — Осторожно! Он питается магией! — крикнула Кагура, понимая, что они попали в очередную ловушку.       Сияние постамента стало ещё более невыносимо ярким. Жёлтая энергия, которую он только что поглотил и усиленно сфокусировал, вырвалась обратно мощным, концентрированным лучом прямо в Миллианну. Это был чистый, ослепляющий магический заряд, усиленный её же собственной силой.       Миллианна не успела среагировать. Луч ударил её прямо в грудь. Девушку отбросило назад с такой силой, что она ударилась о стену с глухим стуком, а её короткая юбка и свитер едва ли смогли защитить её.       Она рухнула на пол. Её тело дрожало, а розовая магия вокруг неё мгновенно погасла, оставляя её бледной и недвижимой. Постамент, выпустив разряд, вернулся к своему тусклому, зловещему мерцанию. Кагура, глаза которой горели яростью, мгновенно бросилась к Миллианне.       — Миллианна!       Она присела рядом с ней, быстро проверяя пульс. Тело девушки было горячим, а дыхание поверхностным и прерывистым. Магический разряд, питаемый силой самой Миллианны, был силён, но, к счастью, не смертелен.       — Глупая девчонка, — прошептала Кагура, нежно поглаживая Миллианну по голове. — Ты всегда сначала действуешь, а потом думаешь.       Кагура быстро перевернула Миллианну на бок, чтобы предотвратить удушье, и начала нажимать на определённые точки на её теле, используя свои познания в анатомии, чтобы стимулировать кровоток и магический контур. Через несколько напряжённых секунд Миллианна болезненно застонала, её глаза слабо приоткрылись.       — Мой свитер… — прохрипела она, пытаясь сесть. — Он… он помялся…       — Молчи, — приказала Кагура, помогая ей прислониться к стене. — Ты в порядке. Твоя магия была поглощена, но это не смертельно. Просто небольшой шок.       В этот момент тишина в комнате нарушилась. Воздух завибрировал, и голос, холодный, отстранённый и полный вечной мудрости, раздался из ниоткуда, обволакивая комнату.       — Какая жалкая попытка.       Это был Кон.       — Вы действительно думали, что всё настолько просто? — продолжал голос, эхом отражаясь от гладких стен. — Что достаточно грубой силы, чтобы разрушить печать, которая не только удерживает пространственное искажение, но и служит охраной от незваных гостей?       Кагура мгновенно вскочила, выхватывая клинок негодования. Меч засветился.       — Покажись, трус! — потребовала она, осматривая пустую комнату.       — Я здесь, и я везде, — ответил Кон. — Я — Мудрость, дитя. И я вижу все ваши глупые движения. Постамент, который вы пытались разрушить, был создан Элиусом из его магического кристалла. Он не разрушается грубой силой, он лишь питается ею. Спасибо твоей подруге, теперь якорь стал ещё прочнее.       Миллианна, прижимаясь к стене, тяжело дышала, но её глаза снова наполнились огнём.       — Значит, это всё-таки ловушка Элиуса!       — Ловушка? — Кон издал лёгкий, беззвучный смешок. — Это гарантия. Гарантия того, что ваши друзья — Эрза и Эстер — останутся нашими источниками до тех пор, пока мы не завершим наше великое преображение. Вы не сможете найти их. Вы не сможете освободить их. Этот лабиринт будет существовать столько, сколько я этого захочу.       Кагура сжала рукоять катаны, чувствуя, как гнев поднимается в её груди, смешиваясь с тревогой.       — Ты говоришь о мудрости, но высокомерие затмевает её! Мы найдём путь!       — Жалкая наивность… — отрезал Кон. — Продолжайте тратить свою энергию на наши ловушки. Чем больше вы пытаетесь, тем сильнее становимся мы. А пока… ваши друзья будут служить великой цели. Продолжайте блуждать, герои. Мне это не мешает.       Голос Кона исчез так же внезапно, как и появился, оставив за собой лишь холодную тишину и зловеще мерцающий постамент. Кагура опустила меч, поняв, что их атака была не просто бесполезна, а контрпродуктивна.       Голос Кона исчез, словно погашенное пламя, оставив за собой лишь холодную тишину и зловеще мерцающий постамент. Кагура опустила свой клинок, её лицо выражало глубокую концентрацию. Она не стала тратить силы на ярость, но гнев превратился в холодную, расчётливую решимость.       — Мы не можем его разрушить, — прошипела она, переводя взгляд на Миллианну. — Но и вернуться не можем. Нам нужно продвинуться дальше. Ты как?       Миллианна, всё ещё тяжело дыша, медленно оттолкнулась от стены. Она провела рукой по своему свитеру, который был слегка опалён жёлтым магическим зарядом, но повреждение было несерьёзным.       — Я… я в порядке, — голос её был тихим, но твёрдым. — Просто полный откат магии. Моя ошибка. Я слишком поторопилась. Этот Элиус… он не просто маг Света, он самый настоящий хитрец.       Они обе уставились на постамент, который выглядел как насмешка, мерцая слабым, голодным светом.       — Если он питается магией, — начала Кагура, скрестив руки на груди и обходя объект, — то любая прямая атака лишь усилит его защитный баннер и, следовательно, пространственную печать. Это делает нас бессильными. Кон ждёт, что мы либо сдадимся, либо продолжим бессмысленно атаковать, истощая себя.       — Верно, — Миллианна поджала губы, обхватив себя руками. — Мы должны найти способ отключить его, не нападая. Но как? Это же всего лишь железяка. Мы не можем его подкупить или уговорить.       В комнате не было других дверей или окон, только вход, через который они пришли. Кагура внезапно остановилась, её взгляд был прикован к ржавой поверхности постамента.       — Кон сказал, что он служит хранилищем для энергии. Он не просто отражает магию: он её поглощает и концентрирует.       Миллианна, следя за её мыслью, кивнула.       — Он накапливает силу, чтобы поддерживать лабиринт и, вероятно, чтобы они контролировать его издалека. Он как магическая батарея.       — А что происходит, когда батарея переполняется? — в глазах Кагуры вспыхнул опасный огонёк.       Миллианна замерла, её румянец вернулся на щёки, и на лице появилась хитрая улыбка.       — Перенасыщение. Если он рассчитан на то, чтобы питаться, но не рассчитан на бесконечное поглощение…       — Именно, — продолжила Кагура, обдумывая детали. — Мы не можем его разрушить силой. Но мы можем заставить его разрушить себя сам. Если мы зальём в него такое количество магии, которое он не сможет удержать или переработать достаточно быстро, он либо взорвётся, уничтожив печать и всю эту комнату…       — Либо он перенаправит всю избыточную энергию в сам лабиринт, создав мощный магический выброс, который разрушит пространственные искажения! — договорила за неё Миллианна, её глаза сияли.       Кагура, однако, же смотрела в сторону входа.       — Нам может не хватить магии, и все будет напрасно.       Взгляд Миллианны был прикован к постаменту, а хитрая улыбка сменилась стальной решимостью. Она поправила свой большой свитер, словно готовясь к бою.       — Мы не можем возвращаться, Кагура. Каждая секунда, которую мы тратим на обратный путь и размышления, — это секунда, которую Эрза и Эстер проводят как заложницы для их злобного плана.       Она сделала шаг вперёд, призывая свои магические нити.       — Мой прошлый удар был пустяком! Он был нанесён наспех и был рассчитан на разрушение, а не на насыщение. Кристалл поглотил его, потому что это была маленькая порция. Но теперь я знаю его принцип действия.       Миллианна подняла руки, и вокруг них начали плестись десятки тончайших, но невероятно плотных кошачьих нитей, сияющих розовым светом. Они начали сплетаться в один, массивный, вращающийся клубок перед ней.       — Я сейчас выложусь на всю мощь, Кагура. Я вложу в этот удар всю свою магию, всю силу, которую я накопила. Я буду его насыщать до предела. Я создам такой объём энергии, что этот кристалл лопнет, прежде чем успеет переработать и треть. Я дам ему магическую передозировку.       Кагура, вившая в её глазах не просто гнев, а непоколебимую уверенность, не стала спорить. Она знала, что у Миллианны огромный магический потенциал, который часто скрывается за её игривым поведением.       — Хорошо, — твёрдо сказала Кагура, обнажая клинок негодования. —Я тоже… тоже выложусь на полную, пусть он почувствует всю мощь магии гравитации.             Миллианна кивнула, сосредоточенно глядя на постамент. Клубок розовых нитей перед ней уже вырос до размеров крупного валуна, насыщенный её магией.       — Я буду точна. Приготовься к взрыву, Кагура.       Миказучи заняла позицию по другую сторону от постамента, её клинок негодования зазвучал низким, вибрирующим гулом. Воздух вокруг неё начал тяжелеть, искривляться, как будто пространство само по себе прогибалось под невыразимой тяжестью.       — Начинай, — коротко бросила она.       Миллианна кивнула, и её лицо стало сосредоточенным. Розовый клубок нитей перед ней сжался до размеров кулака, но его свечение стало ослепительным, а гул нарастающей мощи заставлял вибрировать мелкие камешки на полу. Это была не атака в привычном понимании. Это был чистый, концентрированный сгусток магической силы, предназначенный не для удара, а для передачи.       — Прими же! Кошачья Пушка: Насыщение! — крикнула Миллианна, и шар чистой энергии, не разрываясь, устремился к ржавому постаменту.       В момент контакта не последовало взрыва. Кристалл в центре постамента, до этого момента тусклый и безжизненный, вспыхнул ядовитым багровым светом. Он жадно поглотил первую порцию энергии, и его свечение стало пульсирующим, неровным. По металлу поползли трещины, из которых сочился тот же зловещий свет.       — Теперь я! — голос Кагуры прозвучал как удар гонга.       Она не стала наносить рубящий удар. Вместо этого девушка опустила клинок остриём в пол перед собой. Волна абсолютной гравитации, тёмная и невидимая, хлынула от лезвия и обрушилась на кристалл не как сила, а как бесконечная тяжесть, которую нужно было удержать, переработать, усвоить.       Кристалл завизжал. Не звуком, а пронзительным визгом на уровне магии, от которого у девушек заломило виски. Багровый свет стал бешено мигать, переливаясь в болезненно-белый. Трещины пошли по всему постаменту, и из них повалил едкий дым. Комната наполнилась гудением, нарастающим, как рой разъярённых шершней.       — Он трещит! — закричала Миллианна, едва перекрывая грохот. Её лицо было бледным от напряжения, магические нити вокруг её рук истончились, стали почти прозрачными. Она выжимала из себя последние капли силы, продолжая направлять поток энергии.       Кагура, стиснув зубы, усилила давление. Её собственная магия тоже была на пределе. Казалось, что вся гравитация комнаты сконцентрировалась в одной точке — внутри того самого кристалла. Его поверхность теперь не просто светилась, а плавилась, капая раскалёнными багровыми каплями на пол, которые прожигали в камне дыры.       Внезапно гул сменился оглушительной тишиной. На долю секунды.       Затем кристалл взорвался.       Но не наружу. Взрывная волна из чистого магического света, невыносимо яркого, рванула внутрь, поглотив сначала постамент, а затем приняв форму идеальной, расширяющейся сферы. Не было ударной волны в привычном смысле — не снесло стен. Вместо этого сфера света, коснувшись стен и потолка, начала их… стирать.       Камень, металл, пыль — всё растворялось, превращалось в сверкающую пыль и исчезало в водовороте энергии.       — Вниз! — рванулась Кагура, накрывая Миллианну собой, прижимаясь к остаткам пола у самого входа.       Сфера поглотила всю комнату, кроме крохотного клочка у портала, и, достигнув своего максимума, схлопнулась. Вместо оглушительного бабаха был лишь высокий, чистый звук, словно лопнула гигантская стеклянная колба.       И затем — абсолютная пустота. Вернее, не пустота. Комната исчезла. Девушки лежали на холодном камне у кромки темноты. Перед ними, там, где секунду назад была стена с постаментом, теперь зияла бездонная, тихая чернота. А из этой черноты, подобно треснувшему зеркалу, поползли изломанные линии — трещины в самой реальности. Они расходились по потолку, стенам, полу лабиринта, издавая лёгкий хруст.       Лабиринт, лишённый своего сердца, своего источника питания, начал разрушаться.       Тишину после катаклизма разрезал слабый, но торжествующий голос Кагуры. Она лежала на холодном камне, почти не в силах пошевелиться, но её губы растянулись в усталой улыбке.       — У нас… получилось, Миллианна.       Миллианна, тоже обессиленная, с растрепанными волосами, некогда собранными в пучки, что растрепались, слабо кивнула, выдавливая из себя смешок. Она попыталась приподняться на локте, её глаза сияли победным огнём, который не смогла погасить даже усталость.       — Я же… говорила… — прошептала она. — Кошачья… магия… самая… упрямая…       Их момент облегчения длился ровно три секунды.       В искривлённый проём, который когда-то был дверью, ворвался вихрь ярости. Кон, титан мудрости, обычно холодный и расчётливый, сейчас был похож на разъярённого зверя. Его плащ был в пыли, волосы растрёпаны, а на изысканном лице бушевала неподдельная бешеная злоба. Его глаза, полные холодного интеллекта, теперь пылали, уставившись на девушек, лежащих у края небытия.       — ЖАЛКИЕ МАГИ! — его голос, обычно ровный и властный, прогремел, как удар грома, заставляя вибрировать оставшиеся камни. — Что вы НАДЕЛАЛИ?!       Он сделал резкий шаг вперёд, и пространство вокруг него содрогнулось. Трещины в реальности, расходившиеся от уничтоженного ядра, стали шире, за его спиной с глухим гулом обрушился фрагмент стены, растворившись в темноте.       — Вы думаете, раз вам удалось устроить магический коллапс и уничтожить ядро лабиринта, вам всё сойдёт с рук? — он почти шипел, сжимая посох так, что костяшки пальцев побелели. — Даже не надейтесь.       Миказучи из последних сил подняла голову, её взгляд снова стал острым, как клинок. Миллианна инстинктивно загородила её, хотя её собственные руки дрожали от истощения.       — Ваш лабиринт… рухнул, — хрипло выговорила мечница. — Ваш план… провалился.       — План? — Кон закричал с горьким, искажённым смехом. — Это был не план, это была СИСТЕМА! Тысячелетняя работа по созданию защитной системы крепости! Баланс, который вы нарушили своим дикарским взрывом! Вы не просто разрушили ловушку, глупышки. Вы сорвали предохранительный клапан! И я не дам вам пройти дальше.       Кагура попыталась встать на ноги, опираясь на свой клинок. Её клинок издавал слабое, прерывистое свечение — магия девушки тоже была на исходе. Но в её глазах не было страха, только холодная, стальная решимость.       — Мы уже прошли дальше, — прошипела она, указывая взглядом на зияющую пустоту, где раньше была стена. За ней теперь проступали неясные, размытые очертания зала, возможно, тронного зала крепости. Ядро было разрушено, и лабиринт потерял свою целостность, открывая путь к центру. — Ваша система рушится сама по себе. Эрза и Эстер где-то там. И мы идём к ним.       Кон побагровел от ярости. Его спокойствие, его мудрая надменность растаяли, оставив лишь голую, первобытную злобу. Он взметнул посох.       — Вы никуда не идёте! Вы останетесь здесь, погребённые под обломками собственной глупости!       Ярко зеленый свет сгустился на наконечнике его посоха, принимая форму извивающейся, жалящей змеи из чистой энергии. Он собирался не просто атаковать, а стереть их с лица земли, пока лабиринт окончательно не развалился.       Миллианна, прижавшись к стене, зажмурилась, готовясь к удару, который не смогла бы отразить.       Но удар не последовал.       Вместо этого из тени за спиной Кона вырвался ослепительный, чистый луч желтого света. Он ударил не по девушкам, а по самому магу, точнее, по его посоху. Раздался оглушительный хруст ломающегося кристалла, и темная энергия рассеялась с болезненным шипением.       Кон вскрикнул, больше от ярости, чем от боли, и отпрыгнул в сторону, развернувшись к новому врагу.       На руинах прохода, светящаяся, словно первая утренняя звезда, стоял Лаксус. Он был не в идеальной форме, но его тело больше не дрожало от слабости. На нём всё ещё были видны следы усталости и боя, но его взгляд горел мощью. Фрид, стоявший рядом, поддерживал вокруг них обоих защитную сферу из своей магии письмен.       Кон, ошарашенный и разъярённый, смотрел на Лаксуса. Он не мог понять, как этот маг, которого он считал измотанным, мог так быстро восстановиться.       — Невозможно! Ты должен был быть недееспособен! — прошипел Кон, сжимая в руке обломок своего посоха, и попытался призвать свою собственную магию.       Лаксус не дал ему закончить. Его тело окуталось ревущей, ослепительно-жёлтой молнией. Он не тратил время на разговоры. Весь его гнев и ярость превратились в один, сокрушительный удар.       — Рёв Громового Дракона!       Из его рта вырвался колоссальный луч молнии, который ударил прямо в Кона. Это была не просто атака, а чистая, концентрированная мощь, способная испепелить. Кон, известный своей мудростью и расчётом, был совершенно застигнут врасплох. Удар настиг его, прежде чем он успел воздвигнуть хоть какую-то защиту. В тот же миг, как только Лаксус выпустил удар, Фрид мгновенно среагировал. Он резко хлопнул рукой о пол.       — Тёмное Писание: Защита!       Вокруг Кагуры и Миллианны, которые всё ещё лежали, восстанавливая силы после взрыва, мгновенно выросли плотные, непроницаемые стены из рун. Этот щит был создан, чтобы защитить их не столько от Кона, сколько от побочного урона от молнии Лаксуса.       Молния Дреяра взорвалась на теле Кона, подняв облако пара, пыли и магических осколков. Кризис, высокомерие и ярость Кона, столкнувшись с неожиданной, чистой силой, мгновенно испарились. Конвульсии пронзили его тело; он рухнул, тяжело ударившись о камни, его плащ дымился. Мудрец, Маг Кон, был выведен из строя одним ударом.       Лаксус тяжело дышал, но стоял, глядя на поверженного врага. Фрид немедленно убрал защитный щит вокруг девушек. Тишина после удара была оглушительной. В воздухе пахло озоном, гарью и расплавленным камнем. Облако пыли медленно рассеивалось, открывая лежащее без движения тело Кона. Рядом с ним дымились обломки его посоха.       Лаксус стоял, слегка согнувшись, опираясь руками на колени. Мощь «Рёва Громового Дракона» и без того была колоссальной, а в его ослабленном состоянии она вытянула из него последние силы. Его мускулы дрожали от напряжения, но в его глазах горела непокорная решимость.       Кагура медленно поднялась на ноги, всё ещё опираясь на свой клинок. Она смотрела то на поверженного Кона, то на Лаксуса. В её взгляде была не только благодарность, но и лёгкое, почти неуловимое удивление.       — Ты… — начала она, но голос её сорвался. Она откашлялась. — Ты вовремя.       Дреяр лишь хрипло фыркнул, вытирая пот со лба.       — Засёк выброс магии, — коротко бросил он. — Понял, что это ваша работа. Пришлось ускориться.       Фрид, подойдя к нему, молча протянул флягу с водой и оценивающе оглядел разрушающийся зал.       — Заклинание снято, теперь можно отправиться на поиски.       Миллианна, с помощью Фрида, наконец смогла встать. Она посмотрела на Кона, затем на зияющий проём, ведущий вглубь крепости.       — А… а что с ним? — тихо спросила она, кивнув в сторону зеленоволосого.       — Без сознания. Сильно ранен, но жив, — сухо констатировал Фрид, бегло осмотрев тело с помощью своих рун. — Его магия подавлена. Он больше не угроза. По крайней мере, сейчас.       Лаксус выпрямился, и его взгляд стал твёрдым, как гранит. Он посмотрел на проход, где мерцали искажённые очертания тронного зала.       — Элиус уже ждёт, — произнёс он, и в его голосе зазвучала та самая, знакомая всем рокочущая гроза. — Он — главный. Он использовал нас всех. Игрушки в его руках. Пора закончить эту партию.       Кагура молча кивнула, полностью соглашаясь. Она почувствовала, как по её жилам снова разливается адреналин, отодвигая усталость на второй план.       — Эрза и Эстер где-то там, — сказала она, подходя к краю обрыва, за которым начиналась новая часть крепости.        — Нам нужно найти самый быстрый путь к центру. Этот лабиринт разваливается на части. — заключил Фрид, его пальцы уже выписывали в воздухе новые руны разведки.       Блондин сделал шаг вперёд, к проёму. Его осанка, его взгляд — всё говорило о том, что он снова стал прежним собой, лидером. Даже в потрёпанной одежде, даже истощённый.       — Тогда что мы ждём? — проворчал он, и в его глазах вспыхнули молнии. — Покажем этому придурку, что бывает, когда связываются с нами.       Он первым шагнул в мерцающую пустоту, за ним, не колеблясь, последовали Фрид и Миллианна. Кагура на мгновение задержалась, бросив последний взгляд на поверженного Кона и руины комнаты, где они чуть не погибли. Губы её тронула тонкая, почти невидимая улыбка. Они выжили. Они прошли. И теперь они шли не просто спасать друзей. Они шли мстить.       И, развернувшись, она шагнула вслед за своими товарищами, в сердце бури, навстречу последней, как они думали, и самой страшной битве.

***

      Он сделал паузу, и этот сбой в его методичности был красноречивее любого крика.       — Это значит, что у вас есть шанс спасти этот мир. Но только один.       Эстер не слышала его слов. Вернее, слышала, но они разбивались о бушующий внутри неё шторм ярости, горя и отчаянной надежды. «Новая линия времени», «шанс», «один» — это были всего лишь звуки, бессмысленный фон для её боли. Её разум, перегретый алой молнией, отказывался анализировать. Единственное, что она понимала — перед ней враг, похититель её сестры, её друзей, тех детей, и он должен пасть.       — Заткнись и дерись! — проревела она, и сгусток багрового электричества вырвался из её ладони, прочертив в воздухе раскалённую траекторию.       Но удар попал в пустоту. Зейт, казалось, даже не шевельнулся — он просто оказался в полуметре левее, как будто этот кусок пространства и времени был всегда ему отведён. Магна продолжила атаку. Левый кулак, обёрнутый молнией, — промах. Резкий удар ногой — снова мимо. Она металась по залу, её движения были яростны, быстры и смертоносны, но Зейт уклонялся от них с леденящей душу лёгкостью. Он не контратаковал, не защищался. Он просто не находился там, где её удар должен был достичь цели. Это было не сражение, а жуткий, односторонний танец, где партнёр предвосхищал каждый её шаг за миг до того, как она его делала.       «Почему он не бьёт? — пронеслось в её сознании сквозь туман ярости. — Чего он ждёт? Что значит «один шанс»?»       Мысли путались, пытаясь нащупать смысл в его странных словах. Возможно, это психологическая уловка? Попытка вывести её из равновесия ещё больше? Но в его глазах, когда он говорил, был не обман, а… расчётливый ужас. Как у учёного, увидевшего, что эксперимент пошёл по непредвиденному, опасному пути.       Её алые молнии били в звёздный купол, оставляя чёрные опалины на мраморе, дробили пустые пробирки на столах, раскаляли бронзу хронометра. Комната наполнялась грохотом, треском и запахом озона. Но Зейт оставался невредимым островком спокойствия в эпицентре её бури. Его мантия даже не колыхалась.       Отчаяние начало подтачивать ярость. Она выдыхалась. Каждая вспышка алой молнии выжимала из неё не только магию, но и саму жизнь, обжигая душу. А он… он лишь смотрел. Его серебряные глаза следили за ней без ненависти, без гнева, с холодным, почти клиническим интересом, как будто он фиксировал параметры аномалии.       — Стой и сражайся! — хрипло крикнула она, останавливаясь и тяжело дыша. Багровый свет вокруг её руки померк, стал неровным.       Зейт наконец перестал уклоняться. Он просто стоял, глядя на неё. И в этот миг он поднял руку — не для удара, а словно беря что-то невидимое между пальцами.       — Достаточно. — произнёс он, и его голос прозвучал окончательно, как щелчок замка. — Наблюдения завершены. Пора вернуть систему в предсказуемое состояние.       Он щёлкнул пальцами.       И мир замер.       Не просто остановился. Он окаменел. Звук — её собственное хриплое дыхание, далёкий гул механизмов — исчез, поглощённый абсолютной тишиной. Пылинки, взметнувшиеся от её ударов, зависли в воздухе, словно в толще янтаря. Всполохи алой молнии вокруг её руки застыли, превратившись в призрачные, багровые скульптуры из света. Она сама почувствовала, как её тело накрыла неведомая, всепроникающая тяжесть. Это был не паралич, не сковывающие чары. Это было нечто более фундаментальное. Её тело отказалось подчиняться. Веки не могли сомкнуться. Кровь застыла в жилах. Даже мысль, несущаяся с бешеной скоростью, вдруг натолкнулась на невидимую, вязкую стену и замедлилась, растягиваясь, как капля смолы.       Она не могла пошевелиться. Не могла моргнуть. Не могла издать звук. Она была заживо погребена в капсуле остановившегося времени.       Шок был таким всепоглощающим, таким абсолютным, что на мгновение даже ярость угасла, смытая леденящим ужасом. Это превосходило любую магию, с которой она сталкивалась. Ям отнимал жизнь, силу. Это было ужасно, но понятно. А это… это было посягательством на саму ткань реальности. Зейт не атаковал её тело или душу. Он выдернул её из потока бытия и поместил в вечное, неподвижное сейчас.       В её застывшем, ещё горящем от гнева взгляде отражалась фигура титана, медленно приближающегося. Он шёл сквозь замерзший хаос, который она натворила, его шаги не издавали ни звука. Его лицо было бесстрастно, как и раньше, но теперь в этой бесстрастности читалась не просто холодность, а абсолютная, безраздельная власть. Власть над самой первичной стихией мироздания.       Он остановился перед ней, посмотрел в её застывшие, широко открытые глаза. Взгляд его был тяжёл и неумолим, как падающая гравитация.       — Ты задала неправильную переменную, Эстер Магна, — произнёс он, и его слова, казалось, звучали не снаружи, а возникали прямо внутри её окоченевшего сознания. — И за это система требует коррекции. Твоя ярость интересна, но бесполезна. Ты — лишь всплеск шума перед тишиной перезагрузки.       Зейт медленно подошёл к ней ближе. Он аккуратно взял её застывший кулак, всё ещё сияющий алой молнией, и осторожно отвёл его в сторону. Его лицо все также не выражало никаких эмоций, но в его глазах теперь читалась холодная решимость.       — Твоя сила непредсказуема, — тихо сказал он, его голос был единственным звуком в замершем времени. — но время не позволит хаосу изменить то, что должно произойти. Теперь ты будешь слушать. И ты выслушаешь мой план. Или умрешь — чуть погодя добавил он.       Тяжесть, сковывавшая каждую клетку её тела, внезапно исчезла. Эстер рухнула на колени, судорожно глотая воздух, который обжёг лёгкие, как ледяная вода.       Застывшая алая молния на её руке вспыхнула и погасла, рассыпавшись на искры. Звук, свет, ощущение течения времени — всё вернулось разом, оглушительной, болезненной волной. Она едва не потеряла сознание от контраста.       Зейт, стоявший перед ней, резко отпрянул, не выразив эмоций, но всем своим видом демонстрируя глубочайшее изумление. Его бесстрастная маска треснула. Он повернул голову к массивным дверям в конце зала, откуда донёсся приглушённый, но ясный гул — не взрыв, а скорее глубокий, резонирующий треск, будто лопнула гигантская хрустальная сфера.       — Не может быть, — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало нечто, кроме холодной уверенности. Это было недоумение, смешанное с досадой учёного, чей безупречный эксперимент дал сбой. — Они не должны были… расчёты показывали нулевую вероятность прорыва через рунический постамент в этой точке…       Эстер, опираясь на дрожащие руки, подняла голову. Слёзы от боли и унижения смешались с дикой, безумной надеждой, вспыхнувшей в груди.       — Что… что произошло? — выдохнула она, голос был хриплым, но в нём уже не было безнадёжности.       Зейт медленно повернулся к ней. В его серебряных глазах мелькали цифры, схемы, молниеносные вычисления.       — Кажется, — произнёс он с лёгким, почти незаметным оттенком чего-то, похожего на уважение, — твои иррациональные друзья проявили неожиданную… эффективность. Они сломали одну из периферийных защитных систем. Водный лабиринт уничтожен.       Слова Зейта достигли её сознания, и аловолосая почувствовала, как по всему её избитому телу разливается волна ликования, острой и сладкой, как сама жизнь. Она засмеялась. Это был хриплый, сдавленный звук, полный боли и торжества.       — Я знала… — прошептала она, затем голос её окреп, наполнившись прежней огненной силой. Она с трудом поднялась на ноги, её левая рука снова сжалась в кулак, и по коже пробежали слабые искорки алой энергии. — Я ЗНАЛА, что они придут! Ты слышишь, Зейт? Это и есть тот самый «хаос», который ты ненавидишь! Это дружба! Это верность! И твои безупречные расчёты не смогли это просчитать!       Зейт смотрел на неё, и его холодный аналитический ум, казалось, вновь обрёл равновесие. Досада ушла, сменившись холодной переоценкой обстановки.       — Ты говорил об одном шансе, — выпрямившись, сказала она, и в её глазах горел уже не слепой гнев, а холодная, отточенная решимость. — Может, это он и есть? Может, твоё «предсказуемое состояние» — это и есть тупик? И мы, этот «шум», как раз и являемся той силой, что находит новый путь?       Зейт не ответил ей сразу. Его взгляд, обычно устремленный сквозь вечность, был прикован к точке в пространстве — туда, где в его безупречных расчетах только что образовалась черная дыра невероятного.

      Водный лабиринт уничтожен.

      Эти слова эхом отдавались в его безупречном, выверенном разуме, вызывая не сбой, а… перезагрузку. Полную переоценку всех переменных.       Он смотрел на Эстер. Не как на аномалию. Не как на ошибку. А как на ключ. Её всколыхнувшаяся алая магия, родившаяся из хаоса чувств. Её друзья, пробившие путь через лабиринт Океаниса — лабиринт, который был не просто ловушкой, а проявлением самой сути водного титана, его непоколебимой, текучей логики. Это было невозможно. Если только… если только их иррациональность, их связь, их «дружба» не являлась формой силы, превосходящей холодную логику стихий.       «Новая ветвь…» — подумал он, и мысль эта была подобна вспышке сверхновой в темноте его предопределенного будущего. «То, что я принял за дивергенцию — не ошибка. Это… развитие. Алгоритм, который я не мог видеть, потому что сам был его частью. Потому что он основан не на причинности, а на воле.»       Его внутреннее зрение, способное просчитывать миллионы вероятностных линий, вдруг узрело её — хрупкую, мерцающую, почти невероятную нить. Линию, в которой Эстер Магна, с её двойственной магией перевооружения и молний, стояла не как жертва, а как центр. Линию, в которой её друзья не гибли в лабиринтах, а ломали их. Линию, где пробуждение Аксель вело не к суду и уничтожению, а к… чему-то иному. К выбору. К тому самому «одному шансу», о котором он сказал, даже не понимая его истинной природы.       И тогда его осенило. Неуловимая усмешка, чуждая его чертам, тронула уголки его губ. Это было не веселье. Это было глубочайшее, почти благоговейное изумление.

      Переиграли. Меня переиграли.

      Он поднял глаза, словно глядя сквозь каменные своды, сквозь бездны пространства, туда, где в вечном сне покоилось создавшее их всех существо.       — Ведь это всё по твоей задумке, мама… — его голос прозвучал тихо, почти нежно, и в нём не было ни капли прежней холодности. Было понимание. Горькое, пронзительное, очищающее. — Не дать разрушить мир. Мир, который ты любишь сильнее любого из нас.       Он снова посмотрел на Эстер, и теперь его взгляд был иным. В нём не было презрения стража времени к ошибке. Было уважение механика к редкому, сложному и непредсказуемому компоненту системы. Компоненту, который, возможно, и был её сердцем.       — Ты права, Эстер Магна, — сказал он, и его официальный, сухой тон сменился чем-то более живым, более человечным, что прозвучало странно в его устах. — Моё «предсказуемое состояние» — это тупик. Тупик для нас, её детей, запертых в собственных функциях. Тупик для мира, застывшего в вечном ожидании суда. Тот слабый огонь, который я увидел в тебе… мои братья стремились задуть его. А я… я лишь наблюдал, как он гаснет, считая это неизбежным.       Он сделал шаг назад, и жест его был не угрозой, а… отступлением. Признанием.       — Но твои друзья не дали ему погаснуть. Они подбросили в него горючего. Своей верностью. Своей яростью. Своей иррациональной, невычислимой силой. И теперь он горит. Это и есть та самая новая линия. Та самая ветвь, которую я не видел.       Он повернулся, его мантия медленно колыхнулась. Он смотрел на сотню светящихся сфер с детьми, на свой бронзовый хронометр, стрелки которого вдруг сбились с идеального ритма.       — Я думал, мы пробуждаем Мать, чтобы она вынесла приговор, — продолжил он, больше обращаясь к самому себе. — Но что, если её пробуждение — не финал? Что, если это… начало диалога? Диалога между её изначальным замыслом о совершенстве и тем, во что этот замысел вырос? Между порядком и жизнью?       Он обернулся к Эстер, и в его серебряных глазах горел странный, решительный свет.       — Ты спрашивала о «последней капле». О том, что заставило нас действовать. Я думал, это было пробуждение Зерефа. Но теперь я вижу. Это была не последняя капля яда. Это был первый крик новой жизни. Жизни, которая отказывается укладываться в наши схемы. И моя Мать… она это знала. Она встроила эту возможность в саму ткань мироздания. В вас.       Он замолчал, и в тишине зала, нарушаемой лишь далёким гулом приближающейся битвы, его слова повисли, полные нового, тревожного смысла.       — Возможно, твоя миссия, Эстер, и миссия твоих друзей — не остановить пробуждение Аксель, — сказал он наконец. — А встретить его. И показать ей, ради чего её мир стоит спасать. Даже если он грязный, жестокий и несовершенный. Особенно потому, что он такой.       И впервые за всю беседу Зейт, Хранитель Времени, выглядел не всезнающим стратегом, а существом, стоящим на пороге великой неизвестности. И это его не пугало. Это его завораживало. Его висели в воздухе, звеня невероятным, опасным обещанием. Показать ей, ради чего мир стоит спасать. Эстер цеплялась за них, как утопающий за соломинку. В них был шанс — не на личное спасение, а на то, ради чего она боролась. На спасение Эрзы, детей, своего грязного, яростного, живого мира. Но доверять ему? Титану, который только что заморозил её во времени, рассуждал о «сортировке» и хладнокровно оправдывал уничтожение? Её разум кричал о ловушке. Но что-то в его голосе… та пронзительная нота осознания, когда он говорил о своей матери… звучало искренне. Слишком человечно для бездушного механизма.       Она молча смотрела на него, её взгляд был тяжёл с подозрением, но и с тлеющей искрой надежды. Потом он сделал неожиданное. Спокойно, без угрозы, он протянул к ней руку. Не для атаки. Ладонь была открыта, жест — почти что… просящий.       Эстер отпрянула, как от раскалённого железа. Её левая рука инстинктивно сжалась, и по ней пробежали слабые искры.       — Что ты делаешь? — её голос прозвучал резко, обнажая всю глубину недоверия.       — Дай, — просто сказал Зейт. Его выражение лица не изменилось, но в серебряных глазах не было прежней ледяной пустоты. Был сосредоточенный, почти клинический интерес.       Она колебалась, сердце колотилось где-то в горле. Это глупо. Это ловушка. Он снова заморозит тебя, сломает другую руку… Но какой был выбор? Бежать? Куда? Сражаться? Она была на пределе. А его слова о шансе… они жгли сильнее любой лжи.       Сжав зубы, она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, протянула ему левую, здоровую руку — ту самую, что только что била его алой молнией. Зейт едва заметно покачал головой.       — Другую.       Эстер замерла. Удивление смешалось с нелепой обидой и новым витком страха. Другую? Ту, что мертва? Она посмотрела на свою правую руку — бледную, безжизненную, чужеродную гирьку на её теле. Зачем она ему? Чтобы окончательно добить? Чтобы продемонстрировать своё полное превосходство?       Она заставила себя поднять взгляд на него. Он ждал. Не настаивая. Просто предлагая. В тишине зала доносился лишь отдалённый, нарастающий гул — звук приближающейся битвы, звук её друзей, пробивающихся сквозь башню.       — Быстрее. Элиус уже выпустил монстров крепости. Нужно встретить их как можно скорее — сказал он намекая, на ее друзей.       С внутренним стоном, почти физически ощущая, как каждый мускул сопротивляется, она подняла правую руку. Движение было неуклюжим, медленным, полным недоверия. Она протянула ему своё увечье, свой самый явный символ поражения и боли.       Зейт бережно взял её безжизненную кисть своими длинными, тонкими пальцами. Его прикосновение было прохладным, но не ледяным. Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к её руке, как будто он видел не плоть и кость, а сложную диаграмму искажённых магических потоков и остановившегося времени в тканях. Он ничего не произнёс. Не было вспышки света, зловещего гула или сложных заклинаний. Он просто… сосредоточился. Пространство вокруг его пальцев и её руки слегка задрожало, исказилось, как отражение в воде, в которую бросили камень. Эстер почувствовала странное ощущение — не боль, а невыразимо странное движение внутри её собственной плоти. Как будто миллионы невидимых песчинок времени текли вспять по её венам, нервам, клеткам.       И затем… цвет вернулся. Сначала едва заметный розоватый оттенок под ногтями, затем теплая волна, поднимающаяся от кончиков пальцев к запястью. Ощущение сменилось знакомым, давно забытым чувством жизни и контроля. Она могла чувствовать прикосновение его пальцев — настоящее, острое, не сквозь туман онемения.       Она увидела, как её собственные пальцы слабо дрогнули. По её коже побежали мурашки.       Зейт разжал пальцы и отпустил её руку.       Эстер застыла, уставившись на свою собственную ладонь. Она медленно, не веря, сжала пальцы в кулак. Мышцы слушались. Сухожилия натягивались. Костяшки пальцев побелели от усилия. Она разжала кулак, провела указательным пальцем по ладони, ощущая каждую линию, каждую шероховатость. Тепло. Жизнь.       Магна подняла на Зейта широко раскрытые глаза, в которых смешались шок, недоверие и зарождающаяся, почти невыносимая благодарность.       — Как… — её голос сорвался. — Как ты это сделал? Магия Яма…       Зейт наблюдал за её реакцией с тем же спокойным, аналитическим интересом.       — Для него — необратимо. Он оперирует категориями окончания, угасания, — объяснил он, его голос вновь приобрёл оттенок лектора, но без прежней надменности. — Но его магия — это тоже процесс, протекающий во времени. Я не стал оспаривать его силу или пытаться «исцелить» в привычном смысле. Я просто… вернул эту часть твоего тела в состояние до момента применения его проклятия. Отмотал локальную временную линию для конечности назад, к точке её здорового функционирования.       Он сказал это так же просто, как если бы объяснял, как починить сломанную шестерёнку, заменив её на исправную из прошлого. Для него это и было технической задачей. Но для Эстер это было чудом. Освобождением. Возвращением части её самой.       Она снова сжала и разжала кулак, и на этот раз по нему пробежала не алая, а привычная, золотистая искра её родной магии молний. Крошечная, слабая, но её.       — Зачем? — выдохнула она, всё ещё не в силах поверить. — Почему ты… помог?       Зейт отвернулся, его взгляд снова устремился в сторону гула сражения.       — Потому что, как я сказал, ты — ключевая переменная на новой линии. Ты и твоя связь с другими. Быть ослабленной, иметь уязвимое место… это неэффективно для той роли, которую ты, возможно, должна сыграть. Это не акт милосердия, — добавил он, предвосхищая её вопрос. — Это… оптимизация параметров для предстоящего события. Для встречи.       Он обернулся, и в его взгляде вновь появилась та самая решимость. Зейт с минуту смотрел на неё, словно сверяя внутренние расчёты. Затем он медленно поднял руку, ладонью вверх, и мягко сжал пальцы, словно сминая невидимый лист бумаги.       Комната содрогнулась. Но не от удара. Это было скорее ощущение сдвига, как будто всю реальность вокруг них потянуло за собой. Мерцающие звёзды на куполе померкли, растворившись в однородном серебристом свечении. Стены, уставленные механизмами и свитками, поплыли, стали прозрачными, а затем исчезли, открыв вид на… ничего. Бесконечное, безликое, серебристое пространство, лишённое ориентиров. Пол под ногами остался твёрдым, но теперь он был просто гладкой, холодной плитой, парящей в этой пустоте. Даже бронзовый хронометр исчез. Остались только они, стол да те самые светящиеся сферы с детьми, которые теперь висели в пустоте, как призрачные фонарики.       — Где мы? — выдохнула Эстер, чувствуя лёгкую дезориентацию. Здесь не было ни верха, ни низа.       — В межпространственном буфере, — отозвался Зейт, уже двигаясь вперёд по невидимому пути. Его шаги были уверенными, словно он шёл по знакомой тропе. — Кратчайший путь к любой точке в крепости. Сюда можно попасть только через мои личные хроно-координаты. Для всех остальных это место не существует. Это… приватная комната в доме времени.       Он остановился перед участком пустоты, который ничем не отличался от остального. Протянул руку, и под его пальцами серебристая пустота заструилась, образовав спиралевидный вихрь света. Вихрь стабилизировался, превратившись в арку, за которой виднелось нечто совершенно иное.       Эстер увидела помещение, которое трудно было описать словами. Оно не было каменным или металлическим. Оно казалось сотканным из самого света и энергии. Стены пульсировали, переливаясь всеми цветами спектра, сходящимися в ослепительно белое сияние в центре, где из пола бил вверх столп чистой, сконцентрированной магии. Воздух дрожал от гула — низкого, мощного, пронизывающего всё существо. Это был гул самой жизни, самой силы, собранной в одной точке. Вокруг основания столпа, по кругу, располагались сложные, мерцающие руны, и к каждой из них тянулись тонкие, светящиеся нити, уходящие в стены — те самые «артерии», что питали весь комплекс. А в самом столпе, в его эпицентре, Эстер различила смутный, человеческий силуэт, скованный светом.       Эрза.       «Нет. Нет-нет-нет… Это ловушка, это видение, это…»       Несмотря на все протесты рассудка, её сердце узнало. В этом чистом, но измученном потоке магии, в очертаниях фигуры, была её сестра. Энергия, которую они искали.       — Эрза! — Это был крик, полный облегчения и нового, удушающего ужаса.       Эстер бросилась вперёд, навстречу арке. Её исцелённая правая рука инстинктивно вытянулась, готовая схватить сестру, вырвать её из этого сияющего плена.       — Стой! — Голос Зейта был резким и единственно эффективным приказом.       Он не стал её останавливать магией, но его предупреждение было настолько ультимативным, что Эстер затормозила на самом краю вихря.       — Это не просто камера, — ровным тоном, не отвлекаясь, пояснил Зейт. — Это сердце Крепости. Источник, который питает все защитные руны, а также поддерживает активацию постамента для пробуждения Матери. Ты не можешь просто вытащить её, — продолжил Зейт, глядя на Магну с клиническим спокойствием. — Если ты нарушишь этот поток, вся система обрушится. Руны мгновенно отключатся. И это хорошо, но…       Он резко повернулся, бросая взгляд сквозь межпространственный буфер — в том направлении, откуда всё ещё доносился нарастающий гул битвы.       — Но это означает, что Элиус и его твари получат полную свободу действий по всей Крепости. Они направят все силы на ваше уничтожение.       — Мне плевать, что думает Элиус! Что думаешь ты или твои братья! — голос Эстер сорвался на крик, перекрывая гул энергии. Её глаза, широко раскрытые, горели уже не надеждой, а слепой, животной яростью. Весь хрупкий мост доверия, построенный на его словах о «новой линии», рухнул в одно мгновение при виде сестры в этом пылающем аду. — Там моя сестра! МОЯ СЕСТРА! И ты стоишь тут и говоришь мне о своем придурковатом брате и его прихвостнях?! Я должна её вытащить!       Она снова рванула вперёд, к арке. На этот раз не было сомнений, не было колебаний. Была только потребность действовать, схватить, спасти. Её правая рука, живая, тёплая, сжималась в кулак, и по ней зазмеились не золотые, а багровые прожилки Алой Молнии — магии, рождённой от отчаяния и ненависти. Она рванула вперёд, к арке, ведущей в пылающее сердце энергии. Её глаза видели только Эрзу. Её разум отключил все предупреждения, все расчёты, все страхи.       Зейт не стал её останавливать.       Он отступил на шаг, наблюдая, как её фигура растворяется в ослепительном свете арки. На его бесстрастном лице не было ни осуждения, ни тревоги. Было лишь глубокое, почти печальное понимание. Он видел в её порыве не глупость, а фундаментальную, невычислимую силу — ту самую, что переписывала его прогнозы.       Попытка остановить её сейчас была бы нелогичной. Это была её переменная. Её выбор. И ему, как наблюдателю новой временнóй линии, оставалось лишь зафиксировать последствия.       Эстер ворвалась в Обитель энергии. Гул, свет, давление магии обрушились на неё с удвоенной силой, грозя раздавить. Но она не чувствовала ничего, кроме цели. Она метнулась к основанию светового столпа, к месту, где энергия сгущалась в полупрозрачный, пульсирующий кристаллический массив, в сердцевине которого угадывался силуэт.       — ЭРЗА! — её крик потонул в рёве силы.       Она не стала искать слабые точки, не пыталась понять схему. Всё её существо свелось к одному примитивному, животному импульсу: разбить. Её правая рука, живая и тёплая, сжалась в кулак, обёрнутый сперва золотыми, а затем вспыхнувшими алыми молниями. И она ударила.       Удар пришёлся по поверхности кристаллической энергии. Мир вздрогнул. От точки удара во все стороны побежали трещины из чистого света. Кристалл не разбился, но отозвался. Он воспринял атаку не как угрозу системе, а как внешний возмущающий фактор, который нужно нейтрализовать.       Из кристалла, из самого места её удара, вырвался сконцентрированный луч ослепительно-белой энергии. Он ударил Эстер прямо в грудь.       Боль была немыслимой. Это было не жжение, а ощущение, будто каждый атом её тела пытаются разорвать на части, наполнить до отказа чуждой, безликой силой. Она закричала, но крик потерялся в горле. Её ноги подкосились, но она не упала. Упершись левой рукой в раскалённую поверхность кристалла, она снова занесла правую.       — ОТДАЙ… ЕЁ… НАЗАД!       Второй удар. Третий. Четвёртый. Она не била уже с какой-либо техникой. Она просто вкладывала в каждый удар всю свою ярость, всё своё отчаяние, всю свою любовь к сестре, которая была сильнее любой магии Яма, сильнее любой иллюзии Элиуса.       Алая молния, питаемая этой бездонной эмоцией, вела себя странно. Она не пыталась разрушить энергию кристалла. Она, казалось, впитывала её, пропускала сквозь себя, становясь мостом между дикой, чистой силой комплекса и яростной, целеустремлённой волей Эстер. Она резонировала.       С каждым ударом трещин становилось больше. С каждым лучом энергии, пронзавшим её, Эстер чувствовала, как её собственная магия, её «я», её воля сплавляются с этим адским потоком. Боль не ослабевала. Она становилась частью фона, белым шумом агонии, который её сознание научилось игнорировать. В её глазах плясали чёрные пятна, из носа и ушей текла кровь, которую тут же испарял жар. Но её руки не останавливались.       — Я… НЕ… ОСТАВЛЮ… ТЕБЯ!       Последний удар, вложенный в который было всё, что у неё оставалось, пришёлся в самую паутину световых трещин. Раздался звук, похожий на лопнувшую струну размером с мироздание. Кристалл не разбился. Он… рассосался. Световой столп дрогнул, потерял фокус. Сложная сеть рун на полу на мгновение погасла. И сила, удерживающая Эрзу в невесомости, исчезла.       Белое, хрупкое, безжизненное тело сорвалось вниз, выпав из развеивающегося облака энергии. Эстер, едва стоящая на ногах, вся в ожогах и крови, инстинктивно бросилась вперёд. Она поймала сестру на руки, обхватив её так, как когда-то в детстве, Эрза убаюкивала ее. Скарлет была ледяной и невесомой, как пёрышко, её лицо было спокойным, лишённым даже намёка на сознание.       Эстер медленно опустилась на колени, прижимая сестру к груди. Дрожь пробирала её изнутри — не от холода, а от чудовищной разрядки, от понимания, что она сделала. Она сделала это. Она вырвала её.       — Все в порядке, теперь я с тобой… — Эстер упала наземь, кладя сестру на колени и слегка поглаживая ее по голове.       Свет в комнате потух. Система разрушена.       В арке, всё ещё ведущей из буфера, возникла фигура Зейта. Он не вошёл. Он просто стоял на пороге, наблюдая. В его серебряных глазах не было ни упрёка, ни одобрения. Был холодный, беспристрастный анализ завершившегося эксперимента. Он видел, как иррациональная переменная — любовь, доведённая до ярости, — не разрушила систему, а заставила её отказать в конкретной точке, высвободив один элемент. Это был не расчётленный исход. Это был прорыв. Настоящий, живой, непредсказуемый прорыв.       — Интересно, — тихо произнёс он, и его голос, такой тихий, всё равно достиг ушей Эстер сквозь гул. — Если бы между нами были такие отношения, может бы наша жизнь сложилась бы по-другому — размышлял маг о своих братьях.       — Теперь, — голос Зейта прозвучал ближе. Он наконец переступил порог арки, ступив в Обитель, теперь лишённую своего ослепительного света. Комната погрузилась в тревожный полумрак, нарушаемый лишь слабым свечением потухающих рун и багровыми искрами, ещё сочащимися из обожжённых рук Эстер. — У нас есть новая проблема.       Он не подошёл к сёстрам сразу. Его взгляд скользнул по потемневшим стенам, по потухшему центральному столпу, где теперь зияла пустота. Воздух гудел иначе — не мощным, ровным рокотом силы, а неровным, прерывистым воем, словно механизм, пытающийся запуститься после тяжёлого сбоя. Где-то в глубине здания раздался отдалённый, грозный рёв — то ли ярость Элиуса, почувствовавшего провал, толи крик приближающихся монстров.       — Система не разрушена полностью, — констатировал Зейт, подходя ближе. Его тёмно-синяя мантия почти сливалась с полумраком. — Она повреждена в ключевой точке. Это вызовет цепную реакцию. Защитные руны по всей крепости начнут выходить из строя или, что хуже, вести себя непредсказуемо. Элиус уже знает. Он перенаправит всю доступную силу — и своих стражей, и саму крепость — на локализацию угрозы. На нас.       Эстер едва слышала его. Её мир сузился до холодного веса сестры на коленях, до слабого, но ровного дыхания Скарлет у неё на груди. Она гладила её спутанные волосы, чувствуя, как дрожь в её собственных руках постепенно утихает, сменяясь леденящей, ясной усталостью. Они сделали это. Они выиграли этот крошечный бой.       — Пусть пытается, — хрипло выдохнула она, не поднимая головы. Её голос был полон новой, тихой уверенности. — Он уже проиграл. Я нашла её. Я заберу её домой.       Зейт посмотрел на неё, склонившуюся над сестрой, и в его обычно бесстрастных глазах мелькнула та самая странная, печальная тень, что была там ранее.       — Домой… — повторил он это слово, как будто пробуя его на вкус. Оно звучало чуждо в его устах.       Тень в глазах Зейта не успела рассеяться. Воздух в потемневшей обители энергии сгустился, зарядившись новой, яростной силой. Не из руин системы, а из самой арки, ведущей из буфера.       Первой пронзила тишину молния. Но не алая, не искажённая болью Эстер. Это была чистая, ослепительная, яростная молния Лаксуса, вырвавшаяся из арки, как копье мести. За ней, не давая опомниться, просочилась волна тьмы — не пустота, а тяжелая, густая, звёздная материя тёмного писания Фрида, грозящая раздавить и стереть в пыль. Снизу, почти у самого пола, метнулась тень, разрезая пространство с кошачьей грацией и смертоносной точностью — удар Миллианны, быстрый, как мысль, и острый, как лезвие предательства. А сверху, завершая карусель смерти, обрушилась невидимая, но всесокрушающая тяжесть — гравитационное искажение Кагуры, призванное пригвоздить титана к месту и раздавить его собственной массой.       Они ворвались не поодиночке. Они ворвались волной. Лаксус шёл впереди, его пальто развевалось, лицо искажено не яростью, а холодной, сфокусированной ненавистью. Его глаза, сверкающие электрическими разрядами, на мгновение встретились с широко раскрытыми глазами Эстер, но в них не было вопроса. Был лишь приговор.       — МЫ заберём их домой! — проревел он, и его голос гремел, заглушая вой умирающей системы. — А ТЫ останешься тут ПОХОРОНЕННЫМ!       — СТОЙТЕ! — крикнула Эстер, пытаясь вскочить, но её тело, обессиленное битвой с кристаллом, отозвалось медленно. Её голос, хриплый и сорванный, потерялся в грохоте атак. — НЕ НАДО! ОН…       Она не успела договорить.       Зейт не сдвинулся с места. Он даже не изменил выражения лица. Он лишь слегка приподнял руку, как дирижёр, собирающийся задать темп невидимому оркестру.       Пространство вокруг него вздохнуло.       Летящая молния Лаксуса, не сбавляя скорости, вдруг описала идеальную дугу и, словно отражённая невидимым зеркалом, устремилась вверх, врезавшись в гравитационную аномалию Кагуры. Две силы столкнулись, породив громовой хлопок и ослепительную вспышку, осветившую потолок. Тёмное писание Фрида, уже готовое обрушиться на Зейта, встретило на своём пути внезапно возникшую, хрупкую на вид временнýю линзу. Тяжёлая материя не была отражена. Она была ускорена. Поток тьмы пролетел сквозь линзу и вынырнул из другой, возникшей прямо перед летящей тенью Миллианны, заставив кошачью женщину в последний момент отпрыгнуть, чтобы не столкнуться с силой союзника.       Удар Миллианны, рассчитанный на шею, встретил не тело, а внезапно сгустившуюся вязкость времени. Её когти, способные разрезать сталь, замедлились, словно погружаясь в густой мёд, и соскользнули в сантиметре от плеча Зейта, не оставив царапины. А гравитационная волна Кагуры, смешавшись с отражённой молнией, рассеялась в клубах искажённого воздуха, не причинив вреда.       Всё заняло менее двух секунд. Четыре смертоносные, скоординированные атаки были парированы, перенаправлены или нейтрализованы без единого контратакующего жеста. Зейт стоял на том же месте. Его мантия даже не колыхнулась от ветра, рождённого столкновением сил. Он смотрел на новоприбывших не с гневом, а с тем же холодным, аналитическим интересом, с которым только что наблюдал за аловолосой. Как на новые, неожиданные, но пока что предсказуемые переменные.       В наступившей тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием Лаксуса и шипением потухающей энергии, его голос прозвучал абсолютно ровно.       — Иррациональность, помноженная на силу, всё ещё остаётся иррациональностью. Вы тратите энергию. Ваша подруга, — он кивнул в сторону Эстер, — уже достигла цели. Логичнее было бы эвакуироваться.       Лаксус, сжимая кулаки, с которых сыпались искры, сделал шаг вперёд. Его взгляд метался между Эстер, прижимающей к себе бесчувственную Скарлет, и невозмутимым титаном.       — Эстер! Что происходит? Он… что сделал с тобой? — в его голосе прорвалась тревога, смешанная с недоверием.       Эстер, наконец поднявшись на ноги и всё ещё прижимая сестру, шагнула между ними, слабой, но решительной преградой.       — Он помог! — её голос окреп, обретая твёрдость. — Он исцелил мою руку. Он привёл меня сюда. Он… помогает. Остановитесь! Мы не можем сражаться сейчас!       Лица её друзей отразили шок и полное непонимание. Фрид смотрел на Зейта с ещё большим подозрением, его пальцы сжимали рапиру. Миллианна замерла в готовности к прыжку, её хвост нервно подёргивался. Кагура скрестила руки, её взгляд был тяжёл и оценивающ.       Зейт наблюдал за этой немой сценой человеческих эмоций — замешательства, недоверия, защитного инстинкта. Он медленно опустил руку.       — Объяснения потребуют времени, которого у нас нет, — констатировал он. — Элиус уже мобилизовал гарнизон. Аварийные протоколы изолируют этот сектор через три минуты сорок семь секунд. Если вы хотите выжить и вынести отсюда обеих, — он снова кивнул на сёстер, — вам необходимо следовать за мной. Сейчас.       Он повернулся спиной к ним, демонстрируя абсолютное, почти оскорбительное отсутствие страха перед ударом в спину, и сделал шаг к дальней стене обители, которая под его взглядом начала растворяться, открывая тёмный, узкий служебный туннель.       — Выбор за вами. Остаться и быть раздавленными системой, которую вы пришли разрушить. Или принять временное перемирие с одной из её шестерёнок.