Глава 20: Под тяжестью часов

Лето 1996 года Корявая, неказистая ветка за окном металась в окне, отбрасывая уродливую тень на паркет гостиной. Вельвет диванов — когда-то с любовью выбранный на фабрике под Лионом — сейчас казался пыльным, почти серым хотя изначально имел благородный синий оттенок. Занавески плотно перекрывали четыре из пяти окон. Свет от двух латунных подсвечников был выверен до миллиметра: достаточно для чтения скучных писем, но недостаточно, чтобы назвать комнату светлой. Пальцы Теодора не шли по клавишам, они барахтались в них. Правая рука — особенно мизинец и безымянный — действовали с задержкой. Он старался, но все в нем сопротивлялось — пальцы, сам рояль, казалось, брезговал его прикосновением. Уши режет голос. Холодный, с резким акцентом. — Qu’est-ce que c’est que ça?! На французском это звучало особенно язвительно. — Tes ongles, mon dieu… C’est inacceptable. Je jure, Théodore — une fois de plus, et je demanderai à Walter de les arracher un par un. Tu m’as bien compris? Два сухих шага по паркету. Один по ковру. Больше не надо — он знал, что будет дальше. Он едва кивнул. Знал, что нельзя спорить, нельзя даже думать громко. Ногти, конечно. Ему было все равно. Как и на музыку. Как и на этот проклятый рояль. Его преподаватель считала игру на пианино «самым элементарным из навыков», которым должен владеть настоящий Delacroix. Теодору казалось, что с каждым нажатием клавиши, его позвоночник искривляется. — Si. Ré. NON, PAS COMME ÇA! — и тут же — хлесткий удар по правой ладони. — Какой стыд. Твой отец будет ужасно разочарован. Теодор молчал. Продолжал играть, слегка неловко, с перекосом. Не саму музыку. Потому что в Мэноре Ноттов музыка звучала как-то... фальшиво. Дело было вовсе не в акустике или расстроенном инструменте — рояль был безупречно настроен, и паркет был ровен, и шторы не мешали звуку. Он часто задавался вопросом: не есть ли это форма кощунства — заставлять произведения звучать в таком гниющем месте? Разве можно исполнять великие музыкальные произведения там, где воздух пахнет насилием и безразличием? Пальцы зависли над басовым аккордом. Тео знал, что сейчас ошибется. И ошибся. Четвертый палец дрогнул и вместо "си" выдавил несчастную "ля". Он затаил дыхание, готовясь к удару — видел уже краем глаза, как кость в запястье учительницы тянется вверх. Но удара не последовало. Вместо этого — шаги. Отчетливые, как метроном. Двери распахнулись, и Теодор поднял голову, ожидая увидеть отца. Но… Это был не он. Это была Нарцисса Малфой. Стояла в дверях, как статуя: ослепительно красивая и страшно неподходящая к этому месту. Светлые пряди в ее волосах перемешались с темными, глаза — почти прозрачные. Губы — ровно очерчены, оттенок красного, который в их мире называли «уместным». Учительница по фортепиано мгновенно сделала глубокий реверанс. — Madame Black. Je suis ravie de vous voir. Peut-être devrais-je aller chercher la gouvernante? Monsieur Nott n’est pas à la maison. — Ce n’est pas nécessaire, — спокойно произнесла Нарцисса. — Je suis venue voir Théodore. Она жестом указала на дверь. Учительница, низко поклонившись и вышла. Дверь закрылась с легким щелчком. Нарцисса не спешила. Достала палочку, взмахнула ей в сторону двери наложив заглушающие чары. Три раза постучала носком сапога по паркету. Глухой звук отразился эхом по комнате, как нота "ре" малой октавы. Теодор сидел, пальцы нависали над клавишами. Он не смел смотреть на нее. Ему казалось, она презирает его. Должна презирать. Но — он не чувствовал в ее взгляде ненависти. Только знакомую, осторожную заботу. Она подошла справа, пальцы ее были теплыми. Нарцисса подняла его руку, разглядывая ее — не спеша, почти научно. Он знал, как это выглядит. Лицо еще оставалось нетронутым. Но под рубашкой — багровый синяк через ребра. Еще несколько — на плечах. Но сильнее всего пострадали руки. Пальцы, несколько точно были сломаны. На мизинце ногтя не было вовсе, а кожа с него была содрана лоскутом. Отец избивал его долго. Без магии. Без слов. — Мой дорогой — прошептала Нарцисса, едва слышно. Теодор поднял взгляд. Она не злилась. — Здравствуйте, Нарцисса. Он хотел подняться — из вежливости, из стыда, из желания быть лучше, чем есть. Но ее ладонь легла ему на плечо. Пальцы скользнули по его волосам, уложив непослушную прядь за ухо. И тогда Теодор выдохнул. Просто начал дышать. — Слава всем богам, — сказала она, почти не шевеля губами. — Я боялась, что он… зайдет слишком далеко. Она смотрела на его пальцы, словно сама пыталась угадать степень боли — по изгибу суставов, по синякам. А Теодор... считал, что еще легко отделался. Отец был разъярен. За то, что сын — глупец, трус, не достоин чести. Метка не досталась ему. И этим он опозорил отца. Не стал мужчиной. Служителем новой честной эпохи, где слабым не будет места, а палочка — инструмент чистки. Теодору повезло, хотя “ повезло” слишком щедрое слово. Видеть, как на руке твоего единственного друга вспыхивает метка, как запах горелой плоти впивается в память почти то же, что выжечь ее на своей. Он знал, что Нарцисса могла бы злиться. Имела на это полное право. Она была свидетелем того, как это произошло. Знала, почему Драко вышел вперед, как поставил себя под удар. — Мне жаль, Нарцисса, — произнес он, глядя в пол. Нарцисса опустилась на край скамьи, соприкасаясь с ним плечами. — Он еще мальчик, а у него уже украли будущее и прижгли чужую волю на коже. Нет боли страшнее для матери. Но ты тоже мое дитя. Пусть и не кровное — в моем сердце вы оба. Она сжала его пальцы — деликатно, чтобы не причинить боли, но достаточно, чтобы он почувствовал: она рядом. Тео молчал. Потому что… что может сказать испуганный шестнадцатилетний мальчишка в такой момент? Он не виновен в том аду, что разразился вокруг. Не он развязал эту войну. — Вы отправитесь в Хогвартс, — твердо сказала Нарцисса. — Там вам будет безопаснее. Посторонние не смогут пройти сквозь защитные барьеры замка. Я надеюсь, — она посмотрела Тео в глаза. — На тебя. Он приподнял брови. — На меня? — Ты и Драко, — мягко кивнула она. — Вы должны держаться друг за друга. Не позволять себе провалиться в эту… тьму. Драко… Он был болезненным младенцем. Маленьким, почти прозрачным. Но таким желанным. Я помню, как держала его крошечную, синеватую ладошку и шептала: он выживет. Он просто обязан выжить. Он не одно из этих чудовищ, что раскидываются непростительными. Он думает, что уже взрослый. И в этом — его слабость. Он хочет верить, что боль объяснима. Что насилие — необходимость. Что, если он будет хорошим солдатом, все закончится быстрее. Нарцисса поглаживала его по волосам. Губы плотно сжаты. Тео заметил тонкую россыпь морщинок у ее глаз. Кожа была неестественно бледной — в тусклом освещении казалась почти серой, как вельветовая обивка диванов. Безжизненной. — Вы оба еще так юны. Сейчас у Драко нет выхода. Он уже заклеймен, и Темный Лорд найдет его, где бы я ни пыталась его спрятать. Но скоро все закончится. Обязательно закончится. Тогда ему понадобится тот, кто напомнит, что в мире еще есть свет. Что его можно выбирать. Я не знаю, буду ли рядом. Возможно, нет. Но это и не главное. Не позволяй ему забыть, что он… не только Малфой. Драко всегда верил в честь рода, в обязательства перед семьей. Но все это слишком часто вело Малфоев во тьму. Пусть хотя бы у него будет шанс выбрать не по долгу, а по зову сердца. Если ты сможешь — напомни ему, что он имеет на это право.

***

Настоящее время. Декабрь 2007 года. Теодор кивал в воздух, глядя на неподвижный портрет Нарциссы Малфой, что висел в ее комнате. Раньше он его избегал. Теперь заставлял себя смотреть. Скучал. По живому выражению лица, по легкому наклону голову, по глазам, которые умели видеть сквозь мальчишеское упрямство. Ждет, будто губы портрета дрогнут, и из них вырвется голос. Знакомый. Уверенный. Тот, что знал, что делать, даже когда весь мир летел к чертям. Вставать со стула пришлось с усилием — опершись на оба подлокотника. Дела шли, мягко говоря, херово. Когда Драко вернулся домой и с мрачной миной сообщил, что Теодор, оказывается, был прав с самого начала, — Нотт только пожал плечами. Поиск артефакта из магловских легенд оказался пустышкой. Ну надо же, кто бы мог подумать… Хотя, если уж быть совсем честным Теодор знал, что этим все и обернется. С самого детства было ясно, что характеры у них с Драко противоположные. Тот педант, обожающий порядок. Тео — практичный и гибкий. Драко сохранил в себе ту же страсть к структуре и законам, но… Нотт видел, как в нем просыпается нечто другое. Мягкое, мрачноватое. Склонное верить в глупости. Сам Теодор считал, что мир делится просто: зелья либо работают, либо нет. Есть то, что можно улучшить, и то, что нужно выкинуть. Рунная магия — рабочий инструмент. А прорицание, предсказания, все эти «звезды сошлись» — фэнтезийный мусор. В судьбу он не верил. Драко, насколько он помнил, тоже. Но, видимо, Забини со своим вечно парящим носом в облаках сумел вбить в его голову пару сказочных идей. Блейз свято верил, что его отец был провидцем. Сомнительно, конечно, учитывая, что не предсказал собственную смерть. Проклятый клинок в бок и вот тебе и все ясновидение. Но Забини до сих пор считает, что и у него есть этот «дар». Когда они были на четвертом курсе, в преддверии Святочного бала, весь Хогвартс гудел как улей. Француженки из Шармбатона разгуливали по замку — фарфоровые, румяные, с волосами как сливки. Тео мечтал затащить на танцпол какую-нибудь голубоглазую блондиночку и блеснуть «настоящими английскими манерами». Увы, принца из него тогда не вышло. Драко, как водится, был решительнее. С кем он тогда собирался пойти, Теодор уже не помнил — может, с одной из сестер Гринграсс, может, с Пэнси. Хотя помнится четко: Пэнси пришла в отвратительном фиолетовом платье, которое не то, что не подчеркивало ее черные волосы и яркие глаза — оно их просто убивало. Но сияла она — рядом с Забини, который искрил больше, чем сережки в её ушах. А вот Теодор… мялся. Стеснялся. Надеялся, что кто-нибудь сам к нему подойдёт и, желательно, с уже заготовленным приглашением. Одна из этих шармбатонских фей, например. За пару дней до бала, Блейз решил, что настал его "звездный час". Он изображал Трелони на Слизеринский лад, бубня себе под нос нечто загадочное. Просил всех замолчать, ради Салазара, чтобы вызвать видение. Варил какую-то жижу из ингредиентов, украденных из кладовки Снейпа, и уверял, что это поможет ему «увидеть истину». Истина, как помнится, заключалась в том, что у Блейза была отличная фантазия. Жижа, которую Блейз с важным видом сварил, по цвету и запаху больше напоминала болотную воду. Но Блейз, даже не поморщившись, залпом влил в себя это варево и объявил, что сейчас будет прорицать. Вид у него был вдохновленный, почти святой. Правда, сказал он в итоге немного — и в целом, учитывая его абсолютную профнепригодность как провидца, это, пожалуй, было к лучшему. Шармбатонскую красавицу он Теодору не напророчил. Хотя Нотт точно помнит, как ближе к концу вечера — аккурат перед тем, как Снейп вытащил его за ухо из одной из карет — он все-таки ощутил на губах сладкий вишневый вкус. Такой, каким обычно бывают блески для губ у белокурых француженок. Так что пророчество не сбылось, но вечер — в каком-то смысле — удался. В прогнозах по Драко, Блейз тоже конкретно промахнулся: ни о какой когтевранке и речи не шло, и уж тем более не в ту ночь. Но одно его предсказание оказалось удивительно точным. Настолько точным, что Теодор до сих пор не уверен — то ли звезды действительно сложились в нужный узор, то ли Блейз просто случайно подслушал в коридоре. Как бы там ни было, Гермиона Грейнджер действительно явилась на бал под руку с Виктором Крамом. Прямо как в Блейзовых «видениях». Но грантом доверия это для Нотта не стало. Он по-прежнему смотрел на прорицательные фокусы Забини с тем же скепсисом. Больше он его всерьез не воспринимал — как и любые предположения насчет поисков артефактов. Бизнесменом Блейз был недурственным, волшебником — вполне приличным. Но вот всё, что выходило из его рта, казалось слишком фантазийным, плохо подтвержденным и изрядно оторванным от реальности. Сейчас Нотт не знал, продолжает ли Блейз до сих пор тешить себя надеждами о пророческом даре, но предполагал: если и прорицал, то исключительно под высококлассное вино. А оно, конечно, пророчеству способствовало плохо — зато могло подкинуть пару безумных идей. Иногда даже красивых, но почти всегда — бессмысленных. Теодору, пожалуй, следовало бы быть тверже. Настоять тогда, за завтраком, что копаться в магловских легендах — дело гиблое. Лучше бы продолжали прочесывать старые магические библиотеки. Он подошел к туалетному столику, бросил взгляд через плечо — словно ждал, что Нарцисса вынырнет из своего стазиса, щелкнет по пальцам и велит «не трогать всякую дрянь». Ящик выдвигался туго, почти сопротивлялся, будто сам знал, что таится внутри. Нотт извлек прямоугольную коробку. Источник большинства их нынешних бед. Трогать крестраж не хотелось от слова совсем. Подцепить проклятие он не мог — руническая защита, наложенная на гоблинское стекло, надежно изолировала острые шипы. Но аура... Аура была ужасающей. Маслянистая, вязкая, почти живая. Предмет будто нашептывал ему. Он поднял коробку, коротко поклонился портрету Нарциссы, это движение далось с трудом, будто позвоночник проржавел. Колени дрожали, как после Круциатуса. Мышцы рук дергались в спазмах, и он сунул коробку под мышку, чтобы не выронить её, пока плелся по коридорам Малфой-мэнора. Выдохнул, когда за ним захлопнулись двери бального зала. Из высоких окон лился холодный свет... Воздух был ледяной, пар клубился изо рта, но Нотту не было холодно. Ни боли, ни ломоты он почти не чувствовал, завтракал он тройной порцией обезболивающих зелий. Впрочем, что-то он всё ещё ощущал. Тяжесть. В теле, в мыслях, в самом существовании. Каждое движение давалось с трудом, каждый шаг приходилось контролировать. Он опустился на низкий стул у рояля, поставил коробку на крышку. Несколько секунд смотрел на нее. Потом открыл, и потянулся за розой. Изящная, с длинным шипастым стеблем, роза была бесполезной безделушкой — но бесспорно красивой. Теодор не сомневался, что для Нарциссы она была чем-то большим: напоминанием о юности, когда она сама была свежей, как только что распустившийся цветок, и пахла не зельями и проклятиями, а жизнью. О самой розе он знал немного. Только то, что это был символический подарок от Люциуса — помолвочное подношение, как водится у тех, кто никогда не умел говорить о чувствах прямо. Десятилетиями эта вещица пылилась в закутках Малфой-мэнора, пока Нарцисса однажды случайно не наткнулась на нее, перебирая старые вазы для оформления гостиной. Люциус Малфой... В глазах Теодора он всегда был не из приятных. Высокий, длинноволосый, с лицом, на котором даже хорошее настроение выглядело как легкое раздражение от неаккуратного обслуживания. Он изображал из себя аристократа, и, стоит признать, им являлся. Но все же часто перегибал: говорил с напускной важностью, двигался плетя за собой эту свою вычурную трость, волосы закалывал какими-то бантиками. У Теодора была теория. Возможно, в юности Люциус был другим. Менее скучным, менее надменным. Может, даже — прости Мерлин — романтичным. Мальчишкой с обаянием и тонким чувством юмора, который однажды очаровал одну из сестер Блэк. Ведь что-то же в нем должно было быть! Иначе откуда у Драко эта склонность к сентиментальности и эффектным жестам? В мэноре таких безделушек было больше, чем книг в библиотеке Хогвартса. Нотт был уверен: сожги ты половину из них в пламени — никто бы и не заметил. Но не розу. Эту он все равно нашел в пепле. Он не мог понять, как вообще можно было подарить такой бессмысленный, пусть и изящный предмет женщине, на которой собираешься жениться. А потом — что особенно вызывало отвращение — использовать как сосуд для куска разорванной души Темного Лорда. В руке стеклянная роза ощущалась увесистой. Была ли она и впрямь тяжелой — или это его, Теодора, подорванное здоровье придавало предмету лишний вес — он даже не стал задумываться. Равно как и не стал колебаться, когда со всей силы метнул ее об пол бального зала. Роза разлетелась мгновенно, как только коснулась пола. Рассыпалась на тысячу крохотных осколков, образовав неровный узор. А затем, притянутая собственной зловещей волей, дрожащие частицы стекла поднялись в воздух — и снова собрались в цветок. Мэнор задрожал. Стены завыли — и затихли. Теодору показалось, что от предмета донесся приглушенное змеиное шипение. Он медлил минуту, прежде чем вновь поднять розу. Покрутил в руке, разглядывая, как свет скользит по шипам. Потом, без малейшей деликатности, закинул в вазу, что стояла на рояле — рядом с увядшими цветами белокрылки. Уничтожить крестраж можно было лишь в адском пламени, как ту тиару Кандиды Когтевран в Выручай-комнате. Или мечом Годрика Гриффиндора, если верить слухам. Но Теодор пока не стремился разрушать ее. Крестраж был связан с состоянием Нарциссы, и вероятность того, что ее жизнь оборвется вместе с уничтожением души Волдеморта, была слишком пугающей. Был, правда, и другой вариант. Жуткий и совершенно безумный. Иногда, в самые темные ночи, Тео позволял себе об этом думать. В полусловах обсуждал с Драко. Вариант — воскресить Волдеморта. Выпустить душу из крестража. И молиться, чтобы Темный Лорд проявил милость. Чтобы снял проклятие, что держит Нарциссу в хрупком стазисе между жизнью и смертью. Простит ли он Нарциссе предательство? Вряд ли. Если и воскреснет — что дальше? Война? Новые потери? Новая эпоха страха? Эта перспектива казалась ещё более ужасной, чем её альтернатива. Да и сам Теодор не был уверен, сколько ему осталось. Кровавые ритуалы и то, что они проворачивали в комнатах поместья, выжали из него почти всю жизнь. Он чувствовал, как она ускользает меж его ребер. Мышцы слабо реагировали на сигналы мозга, сознание всё чаще утопало в тумане. Концентрироваться было сложно. На магию без палочки энергии уже не хватало. Из развлечений у него остались лишь две отдушины: вялые партии в шахматы с Блейзом и игра на пианино — последняя, радость в этом доме. Пусть жизнь Теодора вряд ли могла тягаться с насыщенностью, которой кичились мемуары других, — он ведь провел почти все свои годы как под стеклянным колпаком. В Нотт-Мэноре, потом, два года добровольного затворничества в особняке Малфоев. Но, что поразительно, ни капли сожаления. Ни по приключениям, о которых Блейз рассказывал с усмешкой и игривым настроением. Ни по юности, что прошла мимо. Иногда он ловил себя на легкой зависти к Драко. Едва заметной. Судьбу Драко завидной не назовешь, у него были свои демоны, более изощренные. С тех пор, как вернулся из Перу, он почти не говорил. Тео знал, он словно раздвоен. Разрывался между попыткой спасти мать и собственными желаниями. Какими-то чувствами, которые, как и все в их жизни, пришли не вовремя. Тео видел: уезжал один человек, возвращался — другой. Влюблен ли он — Теодор не знал. Сам он никогда не испытывал этого чувства. Только смутные догадки, на основе разговоров и поведения. Только воображение. Но была у них с Драко одна игра. Удовольствие на грани дозволенного, почти незаконное в рамках морали. Теодор не мог выйти в мир, но это не значило, что он не скучал по нему. Даже в его сдержанном теле иногда пробуждалась жажда ощущений. Простых, человеческих. Для этого у них был свой протокол. В особо долгие вечера, когда в камине трещали сосновые поленья, Драко открывал ему разум. Он делал это мягко, как будто прикасался к музыке. Используя ментальную магию, он соединял их мысли. И тогда... все исчезало. Мэнор, проклятие, даже собственное тело. Перед Теодором вспыхивали образы — не просто воспоминания, а целые спектакли, где он был не зрителем, а актером. Он чувствовал запахи: соли, кофе, духов на чьей-то шее. Чувствовал прикосновения мимолетные и острые. Эти моменты не принадлежало ему, но было пережиты им. Через Драко. Через его глаза. Драко никогда не сторонился их... развлечений. Напротив, чаще всего сам и предлагал: посмотреть одно из своих многочисленных воспоминаний — то с ведьмочкой которую встретил в Косом переулке, то с более вычурной вечеринки в высших кругах. Каждый раз это ощущалось как глоток чего-то крепкого и абсолютно нереального. Но про Грейнджер он молчал. Всегда. Не делился ни словом, ни мыслью, ни даже намеком. Теодор не спрашивал — он не был тем, кто лезет в душу. И понимал: у каждого есть воспоминания не для чужих глаз. Особенно если в них что-то настоящее. Интерес, несомненно, продолжал в нем теплиться. Вырывался наружу как сорняк между плит мэнора. Особенно после того дня, когда она появилась в поместье. Нотт заметил, как Малфой смотрел на нее — с тем самым взглядом, полным нежности, которая не к лицу была человеку с таким прошлым. Он начал задаваться вопросом: что, черт побери, такого в ней, что сорвало голову Малфою? Нотт не знал. Но хотел узнать. Теодор не разделял обожания, но начал... присматриваться. Рассматривал каждую веснушку на аккуратном носике, тонкие ресницы. Бледные губы — немного неидеальной формы, смазанные, как после сна или поцелуя. Не его тип. Но, он не мог не думать — как это, ощущать их. Мягкие ли они? Или упругие, с характером? Он представлял, что ее пальцы — холодные, тонкие, с узкими фалангами — касаются его запястья. Как волосы щекочут щеку, если приблизиться слишком близко. В этой небрежной прическе был свой шарм, своя неряшливая свобода. Было бы неплохо, конечно, если бы Драко когда-нибудь поделился этими воспоминаниями. Пусть даже мимолетным. Чтобы Теодор тоже ощутил — запах ее волос, может, с корицей. Или с жасмином. Касание кожи — гладкой, или с легкой шершавостью. Украсть глоток из чужого бокала. Все это — гипотетически. Просто мысли. Просто... мечты? Возможно. Может, в каком-то параллельном мире, если бы у него был свой предмет обожания — стал бы он предавать долг? Стал бы жертвовать фамилией, традицией, кровью? Или тоже встал бы перед этим выбором — и проиграл бы, как проигрывают все? Ответа он не знал. Да и не узнает. Но фантазировать — никто не запрещал. Даже сам Драко. Тот, скорее всего, отреагировал бы по привычке: закатил глаза, влепил смачный подзатыльник и процедил бы сквозь зубы: — Ты и представить себе не можешь, насколько она хороша, Нотт. И Тео бы усмехнулся. Потому что знал — он и правда не может. Но ужасно хотел.

***

Погода в Англии меняется с невероятной скоростью — соревнуется с настроением Драко с момента его возвращения из Перу. Он не помнит, когда в последний раз чувствовал себя одновременно таким уязвимым и таким живым. Трудно сказать, от какого из этих состояний ему менее уютно. Кажется, это вообще две стороны одной и той же монеты: если ты по-настоящему жив — ты уязвим. А если считаешь себя неуязвимым, то либо дурак, либо несешь в себе такую тьму, что чувствительность давно умерла. Последний, кто верил в собственную неуязвимость (если, конечно, это можно назвать верой, а его самого человеком), принес с собой войну, смерти и хаос. А потом — что характерно, откинулся. Драко находит что-то почти возмутительно утешительное — в том, что он все еще способен чувствовать, не очерствел окончательно, как это, наверное, должно было бы быть. Преимущественно он злится. На время, которое не вернуть, на ведьму, что отреклась от него, на Тео и на ту несправедливость, что шла c ним рука об руку. Каждый раз, когда лицо Теодора оказывается напротив, к прошлым проблемам прибавляются новые. Драко ловит мельчайшие изменения. Судорожное подергивание мышц. Почерневшие вены, проступающие под кожей. Под глазами тени — не такие, как от недосыпа, глубже, почти лиловые. Все это довершают тики век и одной щеки, в первый раз казалось, что он сейчас улыбнется. Щека дернулась — едва заметно, словно кто-то под кожей дернул за невидимую нить. Тик возвращался через каждые пару минут — в углу губ, ближе к скуле. Взгляд у Нотта абсолютно безжизненный, на грани агонии. Это лишь малая часть катализаторов его злости, находящейся на самой поверхности, внутри же вертелась вереница навязчивых идей. Каждый час, каждую минуту. Одна хуже другой. В отдельных случаях жизнь ощущается так, будто ты заперт в мире правил и логики, о которых тебе никто толком не рассказал. Драко пребывал сейчас именно в таком мире — с той разницей, что он был не чужаком, случайно брошенным сюда по иронии судьбы, а потомственным жителем, воспитанным по всем канонам. В этом накале — вбитая с детства программа срабатывает автоматически: Виноваты другие. Малфоя учили бить, кричать и обвинять первым. В текущем времени это уже не сработает. В его окружении не осталось тех, кто действительно заслуживал быть мишенью. Поэтому Драко пытается пойти по другому пути — пути саморазрушения. В первые недели, у него наблюдаются классические симптомы человека, который находится на перепутье принятия решения. Он долго молчит, отказывается от еды и даже запирается в комнате, игнорируя все происходящее вокруг. Покой, не входит в перечень симптомов. Через несколько недель Драко надоедает вариться в котле с жирной надписью «страдание». Его начинает тошнить от собственной беспомощности и пассивной боли, он вспоминает ранние годы, когда все сводилось к тому, что он скатывался в глубокую яму жалости к себе и беспокойства о жизни родных. Ту яму, из которой он успешно выбрался, но призраки прошлого продолжали тянуть его на дно своими липки мертвыми руками. Фантомные боли души, преследовали его в каждом уголке дома. Порой, Драко казалось, что он задыхается, в коридорах поместья пахло смертью и безысходностью. Его состояние ухудшалось, настолько стремительно, что ему мерещились темные тени пожирателей смерти, гнусный смех Беллатрисы и хмурая фигура отца, стучащая тростью по мраморным полам. Выползает он из этого "котла" наполовину недоваренным. Прежней, все пожирающей ярости, уже нет. Остался только мутный поток эмоций, которому требовался выход — и уж точно, пока не в форме самоанализа или импровизированной психотерапии. Драко не хочет вредить ни другим, ни себе. Следовательно ситуация требует компромисса. Покончив с бойкотом, он начал бродить по мэнору в попытках доказать себе, что ему это место все еще является его домом. Все тени и голоса, игра его утомленного невзгодами разума. Драко варит зелья в лаборатории, погружаясь в знакомую рутину запахов — смеси трав и свежих чернил, которыми он подписывает флаконы. Он проводит часы в библиотеке, изучая алхимию и работы по нумерологии. Вечерами, поднимаясь на метле, летит над угодьями, пытаясь поймать то чувство свободы, которое он всегда ощущал в полете. Мир оказался перекошенным отражением ожиданий. Собственная метаморфоза застыла. В голове начала зреть довольно странная гипотеза: а что, если компромисс в этой ситуации означает, остановится посреди эмоциональной процессии. Разрушении одновременно вовне и внутрь, но более символичное. Собственные пыльные игрушки никто не запрещал ломать. В ход пошли самые пагубные заклинания. Предметы из текстиля и необработанное дерево горели быстрее всего, фарфор, создавал слишком много шума, и его звуки невольно возвращали его мысли о матери. Портреты предков за спиной охали, шумно перешептывались, кто-то даже попытался закричать. И чем громче они становились, тем больше раздражения поднималось в Драко. Вдруг, он с азартом подумал — а что, если испепелить один из них? Как это будет ощущаться? Он направил палочку на первый попавшийся портрет. Мужчина с вытянутым лицом, острым подбородком и выражением, будто он лично изобрел высокомерие. Драко никогда раньше не замечал, насколько все портреты в мэноре были в равной степени безвкусны. Плоские, вылизанные, нарисованные тонкими мазками. — Как поживаешь, дядюшка Сципион? — лениво поинтересовался Драко. Привычки разговаривать с предками Драко никогда не имел. Мужчина на портрете поднял одну бровь. Уже начал открывать свой безупречно нарисованный рот, но так и не успел ничего сказать. На месте портрета теперь красовалось черное пятно. Бездушные куски ткани и дерева, от которых разило магией и смесью горелого дерева с примесью ацетона. Теперь, это был просто мусор. Ровно такой же мусор, как и, собственно, все что носило на себе герб дома Малфоев. В детстве гувернантка заставляла его учить все семейное древо наизусть. Взмах палочки стал не только актом разрушения, но и плевком в лицо этой памяти. Женщина с портрета по соседству закричала. Кажется это его дальняя тетка, худая, беловолосая и очень эксцентричная дамочка, судя по некрологу, который он читал много лет назад. Это обернулось почти детской шалостью, но более масштабной и осмысленной. Остальные родственники попрятались, ушли в дальние углы своих рам. Впервые за долгие годы галерея стала молчаливой. В этой тишине Драко почувствовал... нечто. Да, это было облегчение. Видеть, как они исчезают. Их крики стихают, а власть над ним превращается в пепел. Драко медленно выдохнул. В нос врезался терпкий запах жженых масляных красок и лака. Со следующим вдохом он нащупал, почти физически — почему так сладко было вымещать злость на этих бездушных полотнах. Они все были одинаковы: одинаково в равной мере виноваты в том, кем он стал. С этой мыслью пришло прозрение: он заебался таскать на себе не только тяжелые наряды, скроенные под чужие ожидания, но и ношу хреновых решений. Драко улыбнулся и поднял палочку снова. Это стало его новым развлечением. Он не знал, какое сейчас время суток — утро или вечер. Все дни слились в сплошной акт разрушения. Медленно все перешло в новую, острую фазу. Драко методично крушил одну комнату за другой, сжигал портреты, ломал мебель, уничтожал все, что еще носило на себе отпечаток фамильной гордости. Более того, он перестал преследовать определенную цель, разрушать наследие было сродни очищению. Драко Малфой стал безостановочной катастрофой, которой страшились все его предки — дрожащие в своих золоченых рамах. Разве что, кровь, невозможно выплавить как еще один акт расправы над фамильным наследием. Портретов почти не осталось. На стенах — только темные прямоугольные тени. Где-то на чердаке пылился портрет Люциуса. Его он приберег, не совсем из сентиментальности. Скорее из садизма. Может быть, уничтожит позже. А может, оставит — чтобы тот одиноко гнил в забвении, не ведая, во что превратилось его наследие. Итак, Драко прозрел, о чем ему толковала Грейнджер. Это женщина всегда была невероятно точной во всех своих высказываниях, ровно, как и в заклинаниях. Малфои, слишком масштабны в своих грехах, слишком гнилы в своих корнях, чтобы рассчитывать на искупление. Ее слова звенели у него в висках, в такт разрушению. Гермиону бы позабавила мысль о сожженных портретах Малфоев. Ей бы это даже понравилось. Но она сейчас далеко, под солнцем, копается в пыльной перуанской земле, ловит на себе хищный взгляд Аарона. На этом этапе он запрещал себе думать о Грейнджер — это запустит знакомую цепочку: от воспоминаний к иллюзиям, от иллюзий — к исходной точке, в которой ведьма оставалась непреклонной, а он — Малфоем. Он мог преследовать ее, как одержимый, и Грейнджер, вполне возможно, однажды дала слабину. Все это вылилось бы в круговорот сожалений, привязанностей и новой одержимости. В созависимых отношениях, даже в лучшем случае, нет ничего светлого. Нотт был тому подтверждением. Острая фраза начала подходить к своему логическому концу, и Драко почувствовал, что готов, наконец, подступиться к решению с другой стороны — рациональной: почти с хирургической точностью совершать резекцию прогнившего от того, что еще можно спасти. Он был намертво связан — виной, долгом и любовью. И не видел ни одного варианта развития, при котором мог бы выбрать хоть что-то одно, не разрушив остальное. Мать стала воплощением вины — последней нитью, связывающей с прошлым. Каждый раз, входя в ее комнату, его настигала назойливая иллюзия — будто стоит обернуться, и он увидит себя со стороны. Юного, потускневшего и измученного, тешащего себя надеждами о великой судьбе. Когда-то, вступая на путь спасения, Драко был уверен, что ничто не сможет сломить его решимость. Теперь он видел в этом только череду глупых решений, подкрепленных фальшивыми надеждами. С самого начала это был не поиск спасения, а, скорее, затянувшийся траур. В процессе которого, Нотт врос в само поместье, пустил корни в самый камень. Отрицание у них с Тео проявлялось по-разному, но были и сходства — в виде походов в комнату Нарциссы, в ходе которых они предавались беседам в пустоту. Притворяться вдвоем проще. Драко знал: настало время прощаться. Пусть это звучит легко, на деле страшно. Тео, в его глазах, еще даже не подходил к этой черте. Он продолжал упрямо чертить круги мелом и расставлял рунические камни. А сам Драко устал. Странствовать, искать смысл, бороться. Оставалось только одно: сделать последний шаг и признать поражение — как Малфой, как сын, как человек. И, пожалуй, впервые за долгое время он позволил себе это признать без злости. Стало ясно: план был хуевый с самого начала. Безысходность, красиво завернутая в блестящий фантик идеи. Пришел стыд и унизительное осознание собственной наивности. Как он вообще мог, даже гипотетически — допустить мысль о возвращении Темного Лорда? Начинать еще одну войну ради этого, выше его совести. Даже ради матери, которая закончила предыдущую — ради него. Он знал, что должен принять это. Но не находил в себе смелости. Равно как и не находил сил уничтожить крестраж. Еще труднее было разобраться с двумя оставшимися пунктами. Долг и любовь в его жизни сплелись в такой тугой узел, что отделить одно от другого невозможно. Он чувствовал и то, и другое — и к Теодору, и к Гермионе. Он влюблен не просто в женщину или Гермиону Грейнджер, с которой враждовал в школьное время — в самого неподходящего человека. Не по статусу, не по логике, не по тем сценариям, которые внушали. Драко влюблен в символ своей перемены, в свою несбывшуюся свободу. Она стала метафорой другой жизни, той, где он — не наследник зловещего рода, а просто человек. В ее взгляде Драко видел признание: он способен быть кем-то другим. И это внушало надежду — что, он достоин искупления. Его будущее может быть иным, чем затхлые коридоры родового дома и шепот в переулках Косого. Эта любовь — не награда, а дилемма. В ней нет легкости. Ему придется изощряться, как никогда прежде. Ведь уничтожить крестраж недостаточно. Страхи Гермионы в отношении Драко касались самой его сути, его крови и имени, внесенного в реальность, которую она считала несовместимой с собой. Решение потребует вывернуться наизнанку. Можно попробовать искать нестабильные временные дыры, хитрить с реальностью, может, даже идти против всех правил магии и морали — лишь бы отыскать хоть в одном временном срезе возможность, где они могут быть вместе. Но тут есть один нюанс. Если переписать все — спасти мать, укоротить страдания, стереть войну — он, возможно, так никогда и не встретил бы ту самую Грейнджер. Именно та, что смотрела на него глазами полными обожания и нежности. Это был парадокс. Драко понимал: маховик времени — не то решение, которое он ищет. Все слишком тесно связано: проклятье Нарциссы вынудило его оказаться в Перу. Вдруг, весь этот спектакль страданий имел смысл только ради одной встречи. Драко никогда не сможет создать новую реальность, или повернуть время вспять. Самым здравым и честным выходом было попытаться изменить не реальность вокруг себя, а себя самого — так, чтобы его суть совпала с новой реальностью. Чтобы он смог быть частью ее мира — мира той ведьмы, ради которой это, имело смысл. Все завязано на идентичности, на муках превращения. Если Драко решится, он перестанет быть Малфоем. Но если отступит, станет никем с фамилией Малфой. Любовь не делает слабым, она делает его обычным человеком — ему стоит решить, хочет ли он им быть. На пути стоял Теодор Нотт, мертвой хваткой вцепившись в руку Нарциссы. И ей бы, это точно не понравилось. Смерть матери он готов отпустить. Саму мать — не очень. Теодора — тем более. Если бы смерть была единственной переменной, выбор бы поддавался логике. Но как выбрать между еще не мертвым и почти не живым? Изначально Теодор хотел отплатить Драко за спасенную душу: без кровавых пятен и темной метки на запястье. Но все это давно перестало быть историей о взаимной помощи. Быть может, в этом и крылась их общая трагедия: они ошибочно верили, что обоим это действительно нужно. Драко — плата за собственную жертву. Теодору — шанс, наконец, не прятаться за спинами других.

***

Столовое серебро было единственным звуком, наполняющим комнату. Стол, как всегда, накрыт безупречно. Картинку светской трапезы слегка портила перекошенная от недовольства физиономия Блейза и небрежная одежда Драко. Молчание затянулось с самого прихода Забини. Нотт размышлял о том, насколько же отвратительна еда на вкус: слегка горькая. Конечно, дело не в том, что эльфы на кухне совершили ошибку или схалтурили — дело в нем самом. Его состояние ухудшилось до того, что он предпочитал питаться зельями и водой. Даже пережевывание отваренных овощей было пыткой, но Теодор виду не подавал: жевал, глотал, промокал губы салфеткой. Блейз вполне мог бы насладиться едой, но мрачные ауры друзей портили аппетит. Он бросил взгляд на Нотта, который выглядел так, словно его выкрасили в тускло-серый. Больше он походил на призрака из коридоров Хогвартса, чем на человека из плоти и крови. Кожа под глазами и на висках покрыта черными прожилками, пальцы крепко сжимали столовые приборы. Потом Блейз посмотрел на Драко. Тот находился в прострации, явно не здесь, не сейчас. Его лицо совершенно пустое, и Блейз знал наверняка — Драко перебарщивает с окклюменцией. Он поджал губы почти до боли. Хотелось схватить Малфоя за ворот рубашки и трясти, трясти, пока его глаза не наполнятся осознанием. С Теодором, по его мнению, разговаривать бесполезно. Все шло не так, как Блейз задумывал. Теодор всегда был упрям — упрямее самого Малфоя, и с этим Блейз уже давно смирился. Поэтому, вся его надежда оставалась на благоразумие Драко, который, при всем своем мраке, всегда казался слишком трусливым, чтобы по-настоящему хотеть умереть. В отличие от Нотта, тот смерти не боялся. Совсем. Теодору казалось, что все происходящее — не что иное, как масштабная, затянувшаяся репетиция собственной смерти, которую он, по всей логике, должен был встретить еще много лет назад. Может, в младенчестве. Или в том же временном отрезке, что и его мать. Но вероятнее всего — в то самое лето, когда Драко получил метку вместо него. Если Драко не встал тогда между ним и этой участью. Теодор видел лишь две развилки на своем пути. Либо его убили бы на какой-нибудь бессмысленной, суицидальной миссии — кто-нибудь из Ордена, потому что, как бы его ни переполняла ненависть, он уверен: Аваду он смог бы направить только в самого себя. Второй путь выглядел еще более жалко — он попытался бы вырезать метку из предплечья сразу, как только отец скрылся за дверью. И, совершенно "случайно", истек кровью на одном из дорогущих ковров. В следующую секунду Блейз достиг точки кипения — с грохотом положил нож и вилку на стол, запачкав скатерть. Тео на это цокнул языком — удивительно, ведь Блейз знал: Нотту всегда было плевать на этикет и скатерти. Такая реакция больше подходила Драко, который всегда остро реагировал на любое отступление от нормы. Их симбиоз стал пугающе странным. Блейз считал их связь слегка вымученной, особенно по меркам их высокого общества. Даже, пожалуй, — противоестественной. И уж точно не такой однозначной, как могло показаться со стороны. Они выросли вместе, делили слишком многое. Опекали друг друга до абсурда. Всех подробностей их пылкой дружбы Блейз не знал, да и не особенно хотел знать. Но он видел — как эти двое превращаются в тень одного общего горя. Блейз готов смириться с тем, что где-то просчитался. Может, он недооценил самого Драко — его способность принимать решения. А может, переоценил степень их с Тео связи. Блейз знал одно: он не мог позволить Нотту умереть. Если он это допустит — все зря. И уж тем более не мог допустить, чтобы эти двое, ослепленные болью и надеждой, пошли на отчаянное безумие — вернули Темного Лорда ради призрачного шанса спасти Нарциссу. Конечно, Забини и представить не мог, что Драко разделяет его опасения. Потому что два змея в стенах Мэнора играли в молчанку, и Блейз видел только верхушку, как, впрочем, всегда. Фортуна всегда благоволила роду Забини — или, скорее, их мозги всегда были в правильном месте. Истинных мотивов Драко он никогда не понимал — как и Теодора. Нотт всегда был для него загадкой: в школе — молчаливым и странным, в юности — безумным и подозрительно шутливым, а теперь окончательно перешедшим ту черту, за которой живут люди, готовые шагнуть в огонь без капли сомнения. Блейз всегда опасался таких — непредсказуемых, неуправляемых. — Вы должны уничтожить его, — сказал Блейз, поднимаясь из-за стола. Он думал: дело в крестраже. В этой проклятой частице души, которая гнила в мэноре много лет. Драко с Теодором ходили вокруг нее, как зачарованные. Впитывали тьму. Первым отреагировал Нотт. Он поднялся, пошатываясь. Драко устало кивнул. Он так и планировал сделать. Испепелить в адском пламени крестраж. Не сделал он этого еще и из соображений солидарности: Нотт еще не созрел, а Драко было нужно, чтобы тот перестал упрямиться и не натворил глупостей. — Я прокляну тебя, если ты хоть приблизишься к нему, — прошипел Теодор. — У тебя вообще еще есть на это силы? — скривился Блейз. — Амулеты-то совсем бесполезны, да, Нотт? — Блейз, перестань его провоцировать, ты совсем не помогаешь, — спокойно сказал Драко. Забини всегда бесило, когда Драко начинал играть в няньку — сладко целуя Тео в лобик в моменты, когда тот творил явную хуйню. — Вы оба тронулись, — выдохнул Блейз, выпрямляясь. — У Драко просто кишка тонка сказать тебе правду. Или, возможно, ему уже плевать. Малфои всегда считали спасение делом неблагодарным. Разумеется, если только речь не шла о них самих. Так вот, Теодор, придется тебя расстроить: ты — не один из них. И спасать тебя, похоже, никто не собирается. Прошу тебя, оставь это. Пока ты еще жив. Драко молчал, наблюдал за реакцией Теодора. Он всегда был мягок к нему, и, по всей видимости, это зашло слишком далеко. Он сжал пальцами края стола так сильно, что побелели костяшки. Блейз был чертовски прав. Драко тоже не хотел стоять у свежевырытой могилы. — Ты ничего не понимаешь, Забини, — сорвался Тео. — Ты такой же бесчувственный идиот, каким всегда был. — Лучше идиот, чем мученик, — сказал он спокойно. — Кто ты такой, чтобы решать за других? — с горечью спросил Теодор. — Твой друг — решительно сказал Забини — Я не допущу этой ошибки еще раз. Не буду стоять в стороне, пока мертвые иллюзии пожирают тебя заживо. — Она не мертва — возразил Нотт, в комнате воздух был густым из-за тлеющих свечей и болезненных слов, брошенных в друг друга. Драко слышал, как Тео громко сглотнул, как голос Блейза дрогнул. Драко понимал, о чем говорил Блейз. Только Тео, нет. — Живые, мертвые… в этой комнате сложно сказать, кто из нас, кто. — Блейз ухмыляется. — Пора признать, что вера не вернет ее. И мы тоже не вернем. — голос Драко звучал тише, чем он того хотел. Было больно это произносить, он чувствовал себя на исповеди. Теодор моргнул, смотрел на свою тарелку, упрямо избегая взгляда собеседников. Для него Блейз был сейчас просто пятном на фоне, без права вмешиваться в их с Драко почти родственные счеты. — Ты … сдаешься? — тихо спросил Нотт. — Я сказал тебе об этом еще несколько месяцев назад. — Нарцисса не поступила бы так с нами, — сказал Тео. — Именно поэтому, — ответил Драко, — она бы выбрала тебя, Тео. А не свой прах. Уходя, Нотт зацепил локтем приборы. Серебро со стуком отскочило от массивного деревянного стола и упало на пол, металлический звон разнесся по комнате.