Глава 19: Точка сингулярности

Все раздражает. Каждый звук — отдаленный крик птицы, треск веток в кустах, шорохи ног маглов. Жара, проникающая под одежду, превращающая ткань в неприятный влажный кокон. Вечерняя прохлада слишком контрастная после знойного дня. Особенно Драко бесит одно конкретное воспоминание недельной давности. Стоило им только перенестись портключом в Перу, Грейнджер поспешно отдернула руку, не удостоив Драко ни взглядом, ни словом. С тех пор он почти её не видел. Утром она пропустила завтрак, поход к плато Мачу-Пикчу, и вот уже неделю неукоснительно следовала этому новому распорядку. Официальная версия — простуда. Не хочет заразить других. Слабое оправдание, но для маглов вполне сгодилось. Гермиона не просто избегала его — она исключала любые возможности оказаться рядом с ним. Это было настолько очевидно, что Драко приходилось с изощрённой небрежностью делать вид, будто всё в порядке. Стив смерил его вопросительным взглядом, когда Грейнджер практически сбежала, увидев его на горизонте. Магл не отличался настойчивостью, но после пары таких побегов спросил: всё ли у них с Грейнджер в порядке? Малфой промолчал. Он и сам не был уверен в ответе. Память вернулась, палочка тоже — теперь она снова могла колдовать. А что до их неканонического, для Драко вполне определенного, для ведьмы очевидно — нет, «мы»... Дьявол крылся в деталях. В её глазах их отношения никогда не вписывались в привычные рамки. Но в картине мира Малфоя, само общество, давно представляло собой разлагающуюся структуру. По версии Драко, Гермиона находилась в стадии отрицания. Ей, несомненно, нужно было время, чтобы уложить всё в своей умной голове, разобрать по полочкам, взвесить и, в конце концов, прийти к выводу, что Малфой — не самый худший вариант из возможных. Достаточно было взглянуть на их тандем, и всё становилось очевидным. Они слаженно работали — и не только в научных изысканиях. Как ни крути, их разговоры, прикосновения, ночи были столь же выверенным, совершенным взаимодействием. Только вот Грейнджер на всё это плевать хотела. Драко не осуждал её. Слишком много пришлось ей пережить. И новость о том, что судьба — если она вообще существовала — подкинула ей в качестве сюрприза Драко Малфоя, наверняка казалась еще одной издевкой. Гермиона, как известно, в такие вещи как судьба с трудом верила. Малфой тоже не был склонен приписывать всему высший смысл. Но иногда — в моменты, когда это было удобно, — он не возражал против мысли, что всё это просто должно было случиться. Да, не в самый подходящий момент. Хотя с какой стороны посмотреть? Драко с самого начала находился в проигрышном положении. Его толкнуло в это путешествие горе, а обернулось оно спасением. Пока что исключительно для собственной израненной душонки. И пронзительного осознания, что одного существования мало. Он хочет чувствовать, дышать, гореть. В приступе эгоистичной меланхолии Драко возвращался к разговору, который произошёл накануне, того, как всё пошло к чертям. Стоило схватить Грейнджер за руку, нацепить кольцо сдерживающие магию, собрать пожитки и бежать. Но кто мог знать, что всё это время именно его магический фон провоцировал те обрывочные воспоминания и сны? Что всё это неизбежно? Он корил себя за трусость. Если бы Гермиона закончила ту фразу, у него были бы прямые доказательства: не он один страдает от сердечных терзаний. Даже если собственные слова не убедили её, Малфой мог бесконечно прокручивать их в памяти. Точно так же, как в его память въелись ее запах, жесты, мелкие привычки, как она звала его по имени, растягивая гласные. Драко видел это так отчетливо, будто всё происходило прямо сейчас: мятые простыни, пропитанные ароматом дешевого деревенского мыла, и тонкий шлейф миндального масла, которым она всегда покрывала кожу. Он знал наизусть каждую веснушку, каждую родинку, помнил, как её волосы спутывались на подушке, а губы, припухшие от поцелуев, собираясь сказать что-то важное. Тогда он не дал ей договорить, заткнул поцелуем, думая, что впереди еще будет время. Драко просматривал бы это воспоминание снова и снова, до головокружения и абсолютной уверенности, что ведьма придет к тому же выводу что и он. Разве имело значение, сколько боли они пережили и сколько нанесли друг другу, если сейчас они наполняли друг друга жизнью? Всю эту неделю, пока ведьма его избегала, мысли Драко безостановочно блуждали — между воспоминаниями, которые он увидел в её голове и свежей коллекцией, принадлежащих им обоим в равной степени. Поиски артефакта стояли на месте. Он так и не смог понять, в чём дело — искал не там или просто не мог сосредоточиться. Несколько вечеров назад он обнаружил на своем столе переведённые записи. Корявый, но знакомый почерк сразу выдал автора. Нервные, неровные строки, мелкие, колючие. Обычно, её почерк менялся в зависимости от настроения: то плавный, округлый, то резкий и стремительный. Сейчас всё выглядело словно царапины на пергаменте. По-настоящему ценного в этих записях было мало. Впрочем, Драко винил в этом не Гермиону, а себя. Он слишком привык работать в паре, привык к её логике и способности удерживать общий рисунок. Ему нужна была Грейнджер. Не только для поисков артефакта, но и для собственного равновесия.

***

Драко угрюмо вглядывался в бездонную черноту неба. Он ждал Грейнджер уже больше часа. В этой ситуаций он склонен идти уже проверенными тропами: сначала дать немного времени, потом — действовать напролом. Грейнджер не торопилась на встречу. Её силуэт мелькнул в темноте, через еще полчаса ожидания. Она возвращалась в палатку после душа. Драко сразу понял, она его заметила — по замедленному шагу, по нарочитой неторопливости. Гермиона закатила глаза, когда он преградил ей путь, не давая прошмыгнуть внутрь. — Малфой, — она устало выдохнула, когда он шагнул наперерез. — Грейнджер, — ухмыльнулся он, не двигаясь с места. — Ты всё так же неуловима, — разглядывая лицо, обрамлённое влажным ореолом кудрей, он мягко ей улыбается. — Выглядишь очаровательно. Я скучал. Она закатила глаза и едва заметно поёжилась. То ли от ночной прохлады, то ли от его слов. — Я болею, — бросила она, — не советую рисковать и подцепить магловскую заразу. — О, это вряд ли, — хмыкнул он, склонив голову. — Мы с тобой болеем одной и той же болезнью, Грейнджер. Её губы дрогнули. Да, ей не казалось все это время. Малфой действительно был с чудинкой. В сущности, она и сама растеряла здравый рассудок, когда позволила себе влюбиться в него. — Замечательно, — выдохнула она, делая шаг в сторону, но он отразил манёвр, не давая ей проскользнуть мимо. — Ты признаешь, что это болезнь. А значит, ничего хорошего в этом нет. — Исправимо, — легко парировал он. — Всего-то нужно придерживаться простого правила. Не отрицать. — Пропусти меня, Малфой. Гермиона молча обходит его, скользя мимо в темноту палатки. Драко следует за ней. Это ее не удивляет. Первым делом рука тянется к палочке, лежащей на столе. Малфой замечает это, но даже не моргает. Он уже проходил через это раньше. Страшно не было даже в первый раз. — Я не отрицаю, — спокойно говорит Гермиона, скользя взглядом по его лицу. — Мы отлично повеселились. Ты повеселился. Теперь, когда твоя истинная цель здесь наконец определена, я не вижу смысла продолжать этот фарс. Драко ухмыляется — притворно, распознавая истинный смысл ее слов, но намеренно не придавая этому значения. — Согласен. — Он делает полшага вперед, легко нависая над ней. — Теперь ты можешь перестать себя сдерживать и поцеловать меня. Гермиона смеётся — искренне, срываясь в тёплую усмешку, опирается ладонью о край стола. Палочка в руке, но пока не направлена в него. — Прекрати. Я больше не куплюсь на твою ложь. — Я никогда не лгал тебе, — говорит он твёрдо, спокойно. — Никогда. Гермиона знает, это правда. Драко Малфой всегда был честен. Даже когда проклинал её, называл грязнокровкой — в этом никогда не было лжи, он верил в каждое слово, что произносил. Искренность у слизеринцев не проявлялась в благородстве, но их намерения всегда были подлинными. Подшутить, задеть, убить. Наверное, поэтому слизерин славился опасными волшебниками. Коварные, но не лжецы. Он никогда ей не врал. Она спрашивала — он отвечал. Несмотря на это, верить ему всё равно не хотелось. — Давай поговорим, Грейнджер. — Малфой скрестил руки, зеркально повторяя её позу. — Я знаю, тебе не терпится всё мне высказать. — Ладно. — Она кивнула. — Покончим с этим. Ты обманул меня. Использовал. Намеренно сблизился, пользуясь тем, что я ничего не помню. Манипулировал. — Ты знаешь, что это неправда. — Малфой сделал шаг вперед. — Я не искал тебя. Всё сложилось неожиданно, и для меня тоже. Выскажи всё, что думаешь. Как это неправильно. Насколько тебе сложно смириться с тем, что тебе хорошо со мной. — Это была не я. Не совсем я. — И то, что ты чувствуешь сейчас, — тоже не ты? — Он наклонил голову. — Ты злишься не на меня. Боль, которую ты намеренно стерла, вернулась. Только теперь болят не шрамы войны, а осознание, что твои друзья позволили этому случиться. Теперь ты боишься, что это повторится. Что от тебя снова откажутся. — Не слишком ли много ты на себя берешь? — Ты ушла, потому что они позволили. Им было плевать, Грейнджер. Война закончилась, они начали жить дальше. Без тебя. Она резко вздохнула, но промолчала. — Поттер строил карьеру в министерстве, Уизли играл в квиддич. Никто из них не заметил, что ты разваливаешься. — Малфой покачал головой. — Когда Поттер рассказал мне, что ты попросила его стереть тебе память… Я понял, Грейнджер. А они — нет. — Ты ничего не знаешь. — Знаю. Сложить картину довольно просто. — Драко прижал ее к столу. — Поттер и Уизли выжили благодаря тебе. Ты и твои мозги сделали их героями. Они так и не заметили, что ты устала быть сильной. Гермиона резко подняла взгляд, но он продолжил: — Он стер тебе память, потому что ты попросила? Или, потому что так было проще? — Они ничего не могли сделать. — Правда в том, что не захотели. — Малфой выждал пару секунд и заговорил тише — Но я не они, Грейнджер. Я бы никогда не отказался от своих друзей. От тебя. Малфой попал в цель. Гермиона не хотела смотреть на события под таким углом. Позволила себе это лишь однажды — в ту ночь, перед тем как Гарри стёр ей память. Она считала, её друзья имели право жить своей жизнью, абстрагироваться от травматического прошлого. Но это не умаляло обиды. Они не заметили, как её мир трещит по швам. Но порой обида поднималась, как жгучая кислота, разъедая ее изнутри. Казалось, что все это — просто недопонимание, следствие их беспечности и уверенности в том, что она, как всегда, справится сама. Но были моменты, когда в голову закрадывалась мысль пострашнее. Что, если они действительно видели, как она угасала? И все равно выбрали не замечать? Мысль о том, что их бездействие могло быть неслучайным, а осознанным выбором — шипами вонзалась в сознание. Гермиона пыталась ее отвергнуть, но чем дольше она пыталась, тем глубже она въедалась. Гермиона осталась одна, сиротой в мире, который не принимал её. Хуже всего было осознавать, что Малфой говорил не из лицемерия. Он не оставил своих друзей. Он бы не оставил её. Но они никогда не были друзьями. — Не отвергай меня только потому, что однажды с тобой так поступили. — Драко говорил мягко. — Я был в твоей голове, Грейнджер. Знаю твои мысли, чувства. Во время войны. После. Когда приходилось делать вид, что всё хорошо. Как менялось твое отношение ко мне — кем я был для тебя, и кем стал теперь. Она замирает, чувствуя, как сердце забилось быстрее. — Я отвергаю тебя не из-за страха, — её голос не дрогнул, — я отвергаю тебя, потому что Малфои и Грейнджеры никогда не смогут быть вместе. Мы с тобой невозможны в этой вселенной. Малфой усмехается, криво, почти разочарованно. Она не сказала ни слова истины — и всё же он не знал, как изолироваться от её правоты. — Глупости. — Он качает головой. — Мне плевать на статус крови и прочую ерунду. Всё это не имеет никакой ценности. — Ошибаешься. Это всегда будет иметь значение. Влияние чистокровных то усиливалось, то шло на спад, но никогда не исчезало. Эта доктрина, всегда будет частью магического мира. — Она смотрела прямо ему в глаза, и он впервые за всё время ощутил нечто, похожее на дрожь. — Ты олицетворяешь собой всё, что я ненавижу. Как ты этого не понимаешь, Малфой? Я бежала из-за таких, как ты. Драко молчал. Сказать, что всё исправит? Откровенная ложь. Имя Малфоев больше ничего не стоило. Репутация разрушена. У власти другие — продолжают плести интриги, как делали это веками. — Я не выбирал быть Малфоем. С этим фактом я ничего поделать не могу. Но я могу доказать, что изменился. Скажи мне, как мне вернуть твое доверие? — Уничтожь крестраж, Драко. Малфой хотел разразиться истерическим смехом. Так просто. Так невозможно. Он не мог. Не сейчас. Малфои всегда выбирали семью. Это было не просто принципом — догмой, вплетённой в кровь. Они могли строить козни, подстраиваться, ждать нужного момента, но в конце концов всегда делали выбор, в пользу семьи. Нарцисса Малфой являлась воплощением этого закона. Она солгала Лорду, глядя в лицо, солгала, зная, что он читает мысли. Стояла перед сотнями Пожирателей, и не дрогнула. Малфои всегда остаются верны семье.

***

Несмотря на кажущуюся стабильность, магический мир всегда жил на зыбкой грани. На первый взгляд, тут всё чинно и благородно — за исключением пары-тройки войн, которые, если сравнивать с магловской привычкой устраивать мировые побоища с геноцидом в придачу, выглядят почти что мелкими семейными ссорами. Ну подумаешь — Гриндевальд, Волдеморт… Но даже с этой стабильностью, и роскошным инструментарием, каким является магия — изобретательность волшебников выглядела странно вялой. Сравнивая магические приспособления с магловскими, сразу становится ясно, кто на самом деле не теряет времени. Маглы, несмотря на хроническую склонность к саморазрушению, постоянно изобретают. Они лезут в космос, играют с ДНК. Магический мир, всё ещё уютно кутается в пыльную скорлупу традиций, как в старый плед, пахнущий мхом и нафталином. Даже если учесть, что волшебникам в принципе не нужны компьютеры или микроволновки, тревожило не это. Тревожило то, как редки стали настоящие новаторы. Новые заклинания рождались с той же частотой, с какой Министерство выпускает годные законы. Почти никогда. Всё заканчивалось на домашних чарах, придуманных ведьмами, которым надоело выстирывать пятна от тыквенного сока. Эти заклинания потом гордо публиковались в «Ведьмином Ежедневнике», как будто кто-то совершил научный прорыв. Казалось, никто в магическом мире больше не был заинтересован в создании чего-то по-настоящему, будоражащего. Достаточно играть с магией, они уже обожглись трижды. Три войны за каких-то сто лет — и маги, поджав хвост, присягнули на верность тишине. Новые заклинания начали восприниматься как потенциальное оружие, а не инструмент познания. Будто бы каждый, кто осмелится сочинить что-то мощнее, режущих чар для ткани, рискует проснуться однажды в образе очередного Темного Лорда. Паранойя в чистом виде, но политически удобная. Драко считал иначе. По его мнению, причина лежала глубже — магический мир начал забывать, зачем ему сила. Забыл, что магия — это не только защита, боевой инструмент, но и тонкая энергия созидания. Кровь, полная древней мощи, уже не звенела от азарта открытия. Зато активно участвовала в борьбе за власть, контроль и банковские счета. Малфой, конечно, сам был из этой породы — в собственном поместье роскошь и статус пахли сильнее флаконов с зельями. Поначалу он запрещал себе подобные размышлений. Слишком щекотно для самолюбия. Этим больше увлекались Забини и Нотт — особенно в моменты, когда бутылка сицилийского вина уходила на двоих. Блейз, с его ленивым взглядом и кошачьей грацией, обожал философские спекуляции. Мог часами спорить о природе магии, о морали и магловских технологиях, о великих идеях и проявлениях банального эго. Теодор — эстет с ядом на кончике языка — мог в три глотка деконструировать мораль и собрать её обратно, только уже с гнильцой. Так, Теодор вначале лишь спорил до посинения с Блейзом: для него всё, созданное маглами, было не более чем бессмысленной ерундой. Но «со временем» оголённый цинизм начал обрастать нюансами. Он по сей день считал магловские изобретения чушью, но уже нападал на Забини не с таким пылом, как раньше. Возможно, это возраст. А возможно — внутренний сдвиг. Особенно странно этот сдвиг выглядел на фоне безумца-отца, который по рассказам Тео, завтракал кровью магловских младенцев и обедал девственницами. С таким генетическим наследием Теодор точно должен был быть из числа конформистов. Не лезет вперёд, не отстаёт — просто идёт, чтобы не выделяться. И всё же трещина в его покорности появилась в самый неожиданный момент — тогда, когда всё завертелось вокруг пожирателей и змееголовых лордов. Драко уловил это не сразу, но понял: в Тео таится что-то иное. Просто кудрявый предпочитал молчать. Скорее всего из соображений безопасности. По мере того, как он становился старше и сбросил с себя тяжелую отцовскую тень, Теодор осознал, что конформистский нейтралитет стал гадким — как чай с горстью сахара. Тонкая нотка чайной горечи ушла, осталась только тёплая, приторно-сладкая вода. Наверное, именно поэтому Тео однажды бросил чай и перешёл на крепкий чёрный кофе. На первый взгляд, Драко тоже был конформистом. Чистокровный, выдрессированный, приученный к мысли, что магия — это привилегия, а не дар. Он не просто знал, кто он — он был уверен, что его кровь имеет вес, как золото, отлитое в слитки с фамильным гербом. Папина тень всегда была рядом, длинная, холодная, как коридоры Малфой-мэнора. Его собственный конформистский фарфор треснул позже, чем у Тео. Потому что он был ослеплен горделивыми речами предков, чтобы не замечать, что в блеске фамильного серебра давно поселилась ржавчина. А по мере взросления слишком слаб, чтобы сказать это вслух. Он шёл по протоптанной дорожке, пока не стало чертовски поздно. Фарфор разбился окончательно. Странным образом, после того как процесс завершился Драко начал видеть шире, чем Нотт. Разбитый — но свободный. В этом был свой парадокс: пока Тео продолжал собирать магические трактаты в библиотеках, Драко уже прыгал с утёса в магловские легенды по наводке Блейза. Так он оказался здесь — в Перу, окружённый магловскими учёными и растущим чувством тревоги. Хватался за этот спасительный круг. Искал повсюду: от монастырей в Гималаях до утерянных библиотек Египта, от болгарских знахарей до африканских ведьм вуду. И вся эта кругосветка только подкосила уверенность в старом добром убеждении о том, что маглы — это беспомощные глупцы, которым не повезло в генетической лотерее. Магическое целительство застряло в прошлом. Драко почти физически ощущал эту закостенелость. Болезни, как драконья оспа или ликантропия до сих пор оставались без малейшего проблеска на излечение. Все надежды на алхимию утонули вместе с отставкой Николаса Фламеля, чей философский камень стал последним значимым открытием. И вот тут в Драко начинал вскипать гнев. Какая блядь логика в том, чтобы создавать сотни смертоносных проклятий — и ни одного антидота? Почему разрушение всегда опережает спасение? Почему все сторонились изучения ментальной магии? Он вспомнил Беллатрису. Сияющую сумасшествием в любой момент готовая взорваться. Легилименция, окклюменция. Лестрейндж, Снейп, Волдеморт — изучали это искусство словно помешанные. Сейчас все эти знания, умерли с Лордом, забыты в страхе и отвращении. Беллатрисе выпала роль наставника для Драко, пусть и ненадолго, но этого было достаточно, чтобы он запомнил все ужасы её методов. Тем не менее назвать это обучением было бы настоящим издевательством, в сравнении с этическими уроками Амбридж — без практики. Школа ментальной магии Беллатрисы напоминала скорее извращённые пытки, чем хоть сколько-нибудь осмысленную передачу знаний. Она врывалась в его разум, грубо и с удовольствием. Путала мысли, разбрасывала воспоминания, вытаптывала чувства. Каждый раз она оставляла после себя сплошной хаос. Он не сразу научился защищаться. Много ночей Драко просыпался в гнетущем страхе, сердце билось как у мелкого зверька, потому что Беллатриса уже была там. В сознании. Вламывалась в его сны, заполняла всё вокруг иллюзиями, превращая стены его спальни в узкие кровавые коридоры. Безумная Лестрейндж владела магией с поразительной виртуозностью. Легилименция, окклюменция, обман зрения — для неё всё это было не больше, чем забавной игрой. А Драко был импровизированной марионеткой. Выбрала она такой своеобразные способ обучения, уверенная что кровь Блэков, текущая в его жилах, сделает свое дело. Её метод заключался в насилии и проверке на прочность. Не сломался — хорошо. Сломался? — значит не достоин. Драко выстоял. Не сразу и не без последствий. В какой-то момент начал понимать, как выстраивается защита. Научился прятать воспоминания и очищать разум. Подобрал интонацию для произношения непростительных, и лучшее воспоминание для Авады. Тёмная магия обманчива — на вкус как любимые яблочные леденцы. Поначалу как нектар, но после всегда наступает пустота. Драко чувствовал эту пустоту каждый раз, когда произносил смертельные заклинания. Он надеялся, что больше никогда не ощутит её вкус. И единственное, за что он мог поблагодарить Беллатрису — за эти знания. Легилименция. Окклюменция. Тайные трюки, которыми владели немногие. Драко знал гораздо больше, чем осмелился бы применить. Эта магия была капризной и требовательной. Она жрала энергию, внимание и Драко был уверен, что даже частичку души. Однако, овладев ею на достойном уровне, при регулярных тренировках, некоторые трюки легилименции становились почти рефлекторными. Драко больше не нужно было произносить заклинания, чтобы вторгнуться в чужой разум, достаточно было взгляда. Окклюменция, в свою очередь, уже не требовала тщательного возведения защитных стен по кирпичикам. Драко мог взять под контроль эмоции за считанные секунды. Стоило только сосредоточиться на дыхании, на пустоте. Взгляд становился холодным и стеклянным, черты безжизненными, голос плоским. После войны он этим редко баловался. Ментальная магия была слишком близка к темным искусствам, чтобы её использование не оставляло следов. Она, как и непростительные, обладала тем особым, липким свойством — вызывать зависимость. Иногда так привыкаешь ничего не чувствовать, что уже не хочешь обратно. В привычное, яркое, невыносимо живое состояние, где каждый шорох, каждое случайное прикосновение — это ураган. Сейчас он использовал эту защиту вынужденно. Четвёртые сутки, с того самого момента, как голос Грейнджер жил в его голове. Он шептал ночью, отзывался эхом даже в шелесте ветра. Драко ворочался. Перетаскивал спальный мешок из угла в угол. Бессмысленно. Поэтому он просто вырезал из себя эмоции, чтобы осталась только цель. Артефакт. У него неплохо получалось держать эту ледяную маску. Ровно до момента, как Грейнджер бесцеремонно влетела в его палатку. Он стоял, застёгивая рубашку, готовясь к очередному походу. В нос ударил запах ее волос. Пространство наполнилось её светлой аурой. Окклюменция рухнула. Драко оторопел. Настолько, что пальцы забыли, как продевать пуговицы в петли. — Я знаю, где искать Звезду душ, — выпаливает она. Драко подходит ближе, делает вид что смотрит на карты, и тут же цепляется глазами за её лицо. Пытается понять: она действительно это сказала? Или это очередная галлюцинация — новая ловушка его измученного разума, кормящегося обрывками желания и бессонных ночей? Он делает короткий вдох — почти незаметный — и натягивает обратно маску безразличия. — Ну же, просвети меня, ведьма. Грейнджер стучит палочкой по карте — линии вспыхивают мягким, мерцающим светом. — Я давно изучаю этот дневник, — говорит она, и голос её звучит почти отстранённо, — Но, по понятным причинам, не решалась применить к нему магию. Или вчитываться в странности. Но после твоего рассказа… всё сложилось. Ты был прав. Ориентироваться нужно по архаичным звёздным картам. Но есть одно "но". Мы упустили, что сам дневник — это карта. Разбросанная по страницам. Драко хмурится. Он проверял дневник. На чары, на заклятия, на любые следы магии. — Я начала замечать повторы. Слова, символы — иногда совершенно неуместные. Раньше я списывала это на архаику, на особенности языка… но теперь понимаю. Это код. Мы в правильном месте. Звезда душ спрятана в одном из храмов. — Королевские залы единственный вариант — хмуро говорит он. — Все прочие храмы в Мачу-Пикчу я уже изучил. — Нет. Он не там. Звезда душ находится в храме Луны. — Раскопки в храме Луны закончены. Я прочесал всё — от ритуальных залов до тайников в стенах. Там пусто. — Ты искал на поверхности, — её голос теперь кажется почти враждебный. — Под храмом — сеть древних туннелей. Канализация, чёрные ходы от бассейнов. Они ведут к источнику под скалой. Все символы указывают именно туда. Дневник — это не просто карта. Он описывает путь. От света — к тени. Это подземный маршрут. И он начинается в храме Луны. Драко долго смотрит на карты, пытаясь собрать в голове осколки собранных знании. Где он просчитался? Как мог не заметить сеть подземных ходов? И как бы он справился без неё? — Пока группа будет занята раскопками в королевских залах, — говорит Гермиона, сворачивая карту, — Мы отправимся к храму Луны. Есть один вход, не указанный в отчётах. Если мои расчёты верны, он ведёт к подземной системе. Выдвигаемся через час. Она уходит, больше ничего не сказав. Драко остаётся в шатре, глядя на пустой стол. Ему нужно собраться, сосредоточиться, отключить чувства, как он это умеет. Но за тот час, что он мечется между сбором рюкзака и нервным шаганием по шатру, его окклюменция рушится раз за разом. Потому что быть рядом с Гермионой теперь — всё равно что пройтись по лезвию. Ты можешь смотреть, но не можешь дышать. Воздух рядом с ней будто режет лёгкие, полосует изнутри. Он молится, чтобы всё это скорее закончилось.

***

Джунгли встречают их паром и гулом — где-то в кронах кричат птицы, внизу хрустят ветки, лианы с жадностью тянутся к свету. Гермиона идёт чуть впереди, уверенно, почти беззвучно. Сказала лишь пару слов — направление, поворот, тропа. Перепрыгивает через поваленное дерево, не оборачиваясь. Идти за ней — всё равно что идти за миражом. Она кажется близкой: вот она, знакомый изгиб плеч, непослушные пряди. Но чем ближе он подходит, тем дальше отдаляется цель. Драко чувствует, как в нём всё сжимается. Он отвык от такой Гермионы — холодной, отрешённой. Она рядом, и одновременно Драко ударяет под дых реальность того, что ему не удалось до нее достучаться. Он идёт за ней. Спотыкаясь не столько о корни, сколько о мысли и воспоминания. На половине пути ему удаётся сравняться с ней. Он краем глаза видит её силуэт, как она отбрасывает пряди волос с лица, которые прилипают к коже от влажного воздуха. Ему хочется, чтобы всё было проще, чтобы он мог просто протянуть руку, взглянуть в её лицо и умилиться её неуклюжестью. Драко несколько раз хмыкает, пытаясь начать разговор, но будто одна из лиан застряла у него в горле. Каждый раз он теряется в своих мыслях. Он хочет сказать так много, объяснить, заверить её, но понимает, что всё это не имеет смысла. Грейнджер считает, что они невозможны, и единственное, что она хочет, — чтобы он уничтожил крестраж. — Как твоя память? — вместо всех вопросов, которые он хочет задать, выдавливает он. — Все стертые воспоминания вернулись? Гермиона молчит, продолжает идти вперёд, и Драко гадает, она не услышала его, или проигнорировала. Но потом она начинает говорить, спокойно, без малейшего намёка на раздражение. — В целом, да. Но иногда я теряюсь в пространстве, когда очередной кусочек воспоминания внезапно всплывает в моей голове. — Это нормально, — отвечает Драко. — Обливиэйт не так прост, как кажется на первый взгляд. С ним никогда не угадаешь, стерлось ли воспоминание окончательно или ты просто спрятал его поглубже. В любом случае, полагаю, к моменту, когда ты вернёшься в магический мир, всё уже встанет на свои места. — Я не собираюсь возвращаться в магическую Британию. Гермиона смотрит на него — выражение лица подчёркивает серьёзность её слов, и Драко начинает рассматривать её, запоминая Грейнджер среди зелёных пейзажей, как часть этой дикой природы, совсем не из этого мира. — Я решила, что мне будет лучше не появляться в магическом мире, — продолжает она. — Меня вполне устраивает моя жизнь сейчас. Конечно, то, что моя магия вернулась это прекрасно, словно знаешь, чего-то не хватало всё время, а теперь это чувство пропало. Но это не отменяет всего того, что случилось со мной за те годы. — Но ты ведьма. И твое место в магическом мире, среди ведьм и волшебников. Гермиона коротко смеётся, продолжая идти, её лицо безмятежно. — Помнится, раньше ты так не считал, — улыбается она. — В любом случае, сейчас это не важно. Я просто поняла, что пока не готова возвращаться. Только представить, что из этого устроит «Пророк».. уверена, это обернется хлопотами для Гарри и.. хм, Рона. Драко кивает, и, хотя ему относительно понятна точка зрения ведьмы, он остаётся убеждён, что и среди маглов ей тоже не место. Он уверен, что она должна быть там, где её понимают и ценят. Но он не верит, что среди маглов кто-то способен понять ее по-настоящему. Они пробираются сквозь густые заросли ещё полчаса. Ветки хлещут по лицу, солнце слепит, духота давит на плечи. Гермиона не замедляет шаг. Они обходят храм Луны вдоль каменных стен и лестниц, сворачивают к самой укромной части, обрамлённой ореолом деревьев и кустов. Дальше лестниц нет, приходится спускаться по рыхлой земле, держась за ветки и камни, торчащие из-под земли. — Здесь, — Гермиона кивает на расщелину. — Под храмом должна быть сеть туннелей. Старые, ритуальные... по описанию в дневнике. Они ведут к источнику. Драко смотрит на расщелину в камне. Она кажется до смешного узкой — настолько, что он не верит, что через неё вообще может кто-то пройти. Даже Гермиона с её миниатюрным телосложением. Он помнит, как обходил храм не раз. Проверял каждый камень, каждый зазор между ними, надеясь на чудо, на хоть какой-нибудь след. Но это... это просто груда древних развалин. Он хмурится, бросает взгляд на сомнительный вход. — Я уже всё здесь проверял. — Ты проверил храм. А не то, что под ним, — спокойно отвечает Гермиона. Она шепчет заклинание быстро, касается палочкой камня в нескольких точках. Воздух возле трещины словно сжимается, и становится заметна магическая печать. Она пульсирует мягким светом. Гермиона проводит по ней рукой, и стена... начинает двигаться. Камни шевелятся, складываясь в проход. Из него тянет теплом и запахом старой плесени. Внутри узко и сыро. Пахнет мокрым камнем, стены исписаны рыжеватыми символами и рисунками. Проходы низкие, приходится идти наклонившись, скребя плечами по влажным стенам. Гермиона снова шепчет — и рисунки на стенах вспыхивают янтарным светом, оживая. Лабиринт открывает путь. Они поворачивают. Раз. Другой. Третий. Пространство меняется, словно само подстраивается под них. Драко чувствует, как внутри всё сжимается. Не от страха, а от чего-то более вязкого и тревожного. Он идёт медленно, сканируя взглядом всё — потолок, стены, пол. Не упуская Гермиону из виду. И вдруг — щелчок. Драко хватает её за локоть и резко отдёргивает назад. Она врезается в него спиной, и, если бы не горячая волна адреналина, он бы, возможно, позволил себе задержаться в этом моменте, подольше. Вдохнуть запах её волос, ощутить вес её тела, тепло её лопаток, плотно прижатых к его груди. Стрела проносится мимо, с глухим звуком вонзаясь в землю. Гермиона прижимается к нему. — Спасибо, — бросает она коротко, не глядя на него. Они идут дальше. Туннели под храмом спускаются всё глубже. В какой-то момент Драко кажется, что они заблудились, пока впереди не возникает полоска зеленого цвета пробирающийся сквозь камни. Помещение, высеченное прямо в скале, медленно Пульсирующее мягким, зелёным светом. Каменные стены, гладкие, влажные, отражают сияние. В центре — источник. Вода светится изнутри — под слоем жидкости тлеют зелёные вкрапления виллемита, прорастающие из камня. Драко подходит. Присматривается. Просто вода — прозрачная, неподвижная, почти ледяная. — Нужно думать как инки, — тихо говорит Гермиона, вытаскивая дневник. — Их ориентация была небесной. Если это ритуальное место, у него должна быть точка отсчёта. Как у компаса. Или проекции. Вот, смотри… Она стучит палочкой по углу одной из плит. Та вспыхивает слабо — отблеск, не магия. Минерал отзывается на движение. Драко подходит ближе. Он замечает, треугольные метки на плитах складываются в едва заметную линию. Указывают направление. Он встаёт по линии. Медленно поворачивается. Пытается представить небо — где была луна, звёзды в ночи над храмом. С другой стороны источника Гермиона тоже встаёт по направлению. Делает шаг вбок. Ещё один. Затем резко останавливается. Наклоняется, проводит пальцами по кладке внизу, у самого основания источника. — Драко. Сюда. Помоги. Плита с трудом поддается, соскальзывая, задевая соседние камни. По залу прокатился глухой гул. Под ней скрывалась тёмная ниша. Грубая, вырезанная вручную, с неровными краями. На дне — предмет, завернутый в старую, выцветшую ткань. Драко шумно сглотнул. Гермиона задержала дыхание. Он тянется за предметом, а она — шепчет заклинания, проверяя, нет ли ловушек, проклятий, остаточной магии. Заклинания сплетаются в воздухе, но ничего не отзывается. И только когда она замолкает, вдруг понимает: всё это время её ладонь была на его запястье. Драко аккуратно разворачивает ткань. — Звезда душ, — выдохнула Гермиона. Голос её дрогнул, артефакт на самом деле оказался здесь. Не просто легенда. Предмет треугольной формы. Похож на колокольчик, но без язычка. Отлит из золота, усыпан драгоценными камнями, вычурный, тяжелый. Он держит его в руках. Смотрит. Молчит. — Это... просто золото, — тихо говорит Драко. — Что? — Нет магии. Ни шлейфа, ни фона. Даже простейших чар. Это просто безделушка. Не артефакт. Тишина окутывает зал, как глухая пелена. Только шум капель, падающих с потолка и их короткое прерывистое дыхание. Гермиона смотрит на него. Драко — словно застывшая статуя с пустым, выцветшим взглядом. Он замер, сжимая в ладонях вещь, будто надеясь, что та вдруг оживёт. Но — тишина. Лишь холодный металл с тусклым золотистым отблеском. И вдруг Малфой смеётся. Сначала сухо. Потом громче. Хрипло. Закидывает голову назад и смеётся так, будто в этот момент Нотт на пару с Забини рассказали ему свою лучшую шутку. — Вот она, Звезда душ! — выкрикнул он, стиснув золотой предмет в руке. — Великая, проклятая реликвия! Я потратил месяцы! Чёртовы месяцы! Ради этой блестящей, пустой... игрушки! Прекрасный фокус, не так ли?! С этими словами он со всей силы швырнул безделушку в источник. Раздался глухой всплеск — и снова тишина. — Драко. Он стоит, опустив руки. Его плечи дрожат — от ярости? От смеха? Его пальцы уже сжимали палочку. Из кончика палочки вырвался первый всполох — заклинание ударило в стену. Камень затрещал, с глухим стоном осыпался пылью. Второй взрыв — уже в противоположную сторону. Он швырял проклятья, как ножи — жестоко, с бессмысленной яростью. — Драко, хватит! — крикнула Гермиона. Бесполезно. Зал дрожал. Камни гудели, резонировали. Со сводов осыпались мелкие осколки, воздух вибрировал, как натянутая струна. Малфой был на грани. Стоял на краю лавины пиздеца, и было видно: он либо хотел, чтобы она его похоронила, либо уже просто не мог остановиться. Магия выла в нем. Вырываясь, как шторм, без четкой цели и меры. Гермиона знала: он может задеть её — не специально, но смертельно. А она... она не помнила, когда в последний раз дуэлировала не на жизнь, а на жизнь. Храм трещал. Пол уходил из-под ног, каменные глыбы срывались вниз, разрывая воздух. Один из камней врезался рядом, Гермиона даже не вскрикнула, зажмурилась и стиснула зубы. Сердце било по перепонкам. У неё было два варианта. Первый: они погибнут. Здесь, сейчас. Или через минуту — их просто расплющит в этом грохочущем гробу. Второй: попытаться аппарировать. Риск огромен. Их расщепит — по всей долине, по всей чёртовой стране. Она не делала этого годами. Концентрация в таких условиях — почти невозможна. Но почти — это всё, что у неё было. Она кинулась вперёд. Схватила его за плечо. Он не сопротивлялся — просто продолжал метать в пустоту разрушение. В следующее мгновение — хлопок, сжатие пространства, головокружительный толчок и воздух разорвался, вытолкнув их из зала. Они вместе выкатились наружу — прямо на острые склоны у храма. Сухая земля, пыль, колючая трава под ладонями. Воздух пах жаром и магией. Рядом лежал измождённый Драко с закрытыми глазами. Она обернулась. Храм рушился. Камни трещали, обваливались, с грохотом скатывались вниз. Пыль поднималась в небо, своды веками, державшиеся на месте, падали один за другим. Гермиона смотрела, не отводя глаз. Чёрт возьми. Это так… по-малфоевски. Разрушать. Она не сразу поняла, что дрожит. Сначала это были просто мурашки, пробежавшие по коже. Потом — будто кто-то ударил камнем по затылку. Пульсация, звон в ушах, дрожь от перенапряжения и… ярость. Хочется кричать. В лицо Малфою. В небо. В этот долбаный храм, веками стоявший на костях цивилизации, выстоявший землетрясения, колонизаторов, равнодушие времени — и рухнувший за один день. Из-за него. Из-за Малфоя. — Ты… — прошептала она, голос сорвался. Гермиона злилась, потому что он — разрушение. Он был им всегда. Всё, к чему он прикасался, рассыпалось. Люди. Надежды. Места. И теперь — храм. И в этом была адская, невыносимая ирония: Малфой всегда нес разрушение магловскому миру. Даже теперь, когда вроде бы пытался исправиться. Даже с ней. Она стиснула зубы, ногти впились в ладони. Еще один треск аппарации. Они появились в комнате — пыльной, старой, с облупленными стенами, в которую Гермиона когда-то впервые привела его в Перуанской деревне. Комната не изменилась: та же убогость, запах старой ткани и сырости. Гермиона дышала ровно, почти бесшумно, в то время как Драко, едва не извергал пар — обжигающий, будто вырвавшийся прямо из жерла вулкана. Разум застилала мутная пелена, и он чувствовал, как внутри разрывается — не рана, но зияющий провал, который не зарастет никогда. Будет только гнить. Хотелось выжечь всё в адском пламени, стереть этот мир до пепла. Тонкие ледяные пальцы Гермионы отрезвляюще касались его кожи — настойчиво, как лезвие ножа, и Драко жаждал, чтобы оно вошло глубже. Боль на боль, чтобы притупить все остальное. Он потерял всё. Мать. Дом. Себя. Какой же глупец. Сейчас Гермиона остается его единственным ориентиром реальности. Ногти едва впиваются в кожу, он видит прожилки тревоги, которые проступают сквозь радужку. Ему хочется насильно вторгнутся в ее голову, прочитать каждую мысль, которая не дошла до губ. Он моргает, и за пеленой ярости и отчаяния перед глазами проступает её лицо, румяное от Перуанского солнца. Эмоции путаются, проворно сменяются одна хуже другой, он не может умерить их. Он обнажил перед ней своё самое уязвимое амплуа — без защиты и притворства. Не ощущая стыда. В поражении нет позора. Это просто… больно. Гермиона знает, что значит быть побежденной. В такие моменты хочется только одного — чтобы кто-то ещё тоже чувствовал эту боль. Но ей не больно, не так как Драко сейчас. Ей не жаль Нарциссу. Она не испытывает сочувствия к Драко Малфою — фанатику чистой крови. Он — идеологический продукт системы, которую она стремилась уничтожить. Пожиратель смерти, служивший маниакальному Лорду — за выборы приходится платить. Несмотря на бурю чувств, сердце искренне саднит из-за белокурого юноши. Того, кто впервые накричал так, что голос врезался в самые глубокие недра памяти. Молодой мужчина, который потом извинился, избегая её взгляда. Смеялся вместе с ней, делился мыслями, был чуток и обволакивал — словно коконом — в ощущение безопасности, смешанной со страстью. Гермиона знакома с горечью от потери родителей. Как трудно смириться с тем, что в этом мире ты остался один. Абсолютно. Но она не может жалеть Малфоя. Потому что видит не только его, но и всех Малфоев сразу — весь их род, всю их порочную династию, что превращала ее жизнь, и еще Годрик знает сколько таких же, как она, в агонию. Именно из-за таких, как они, ей пришлось стереть себя из памяти тех, кто любил её и кого любила она. Сердце продолжает нервно пропускать удары, каждый раз, когда она узнает в чертах Драко, не только тех монстров, которых она презирает, но и искреннего юношу, который признавался ей в любви. Она делает шаг вперёд, хватает его за ворот рубашки, тянет к себе, грубо целует, неровно — губы скользят по коже, не попадая в цель. Но Драко оказывается быстрее. Жаднее. Он хватает за затылок, впивается в губы зубами, сминая их так, что она чувствует боль. Гермиона не остаётся в долгу — прикусывает его губу до крови, пробует её насыщенный металлический вкус. Она пробует его кровь снова и снова, но противнее от этого не становится. Кровь Малфоя на вкус такая же, как ее собственная. Ведьма цепляется за его шею. Драко сжимает ее бедра в ответ, желая сократить расстояние между телами. Гермиона осознает, что не знает иного способа утолить боль, поэтому не может предложить ничего кроме как — раствориться в этом вихре отчаяния, граничащим с разрушительным освобождением, после которого остаются только рваные очертания души. Драко нужно больше. Соприкосновений, следов на её коже. Он опускает её вниз, и Гермиона, не раздумывая, тянет его за собой. Драко стаскивает с неё кофту — почти яростно. Свою — следом. Её спина ударяется о жесткий пол, но она не издаёт ни звука. Только прерывистый, сбившийся вдох. Шорох одежды, падающей на пол. По комнате летит обувь, затем — штаны и трусики. Пряжка ремня громко клацает, когда Драко пытается избавиться от своей одежды. Хватает ее за бедра, рывком притягивает к себе, скребя гладкой кожей по полу. На ощупь она елейная, прохладная, вся покрытая мурашками, и этот контраст с его разгоряченным телом порождают электрические разряды. Грейнджер вздрагивает, когда он упирается членом в её живот, сжимает грудь, каждый из сосков по очереди, наблюдая ее реакцию. Её лицо остаётся странно неподвижным. Апатичным. Она молчит, когда он бесцеремонно входит в неё. Молчит, когда он начинает двигаться. Драко чувствует немедленное облегчение, его член полностью налит кровью, он не успел опомниться как возбуждение взяло верх, единство тел кружило голову. Несмотря на отсутствие явной реакции со стороны ведьмы, ощущение власти над её телом завораживало и раскаляло до исступления. Но Драко слишком хорошо понимал, что это не та же страсть что они разделяли ранее. Не желание. Это просто жалость, вывернутая наизнанку, извращённый способ утешить его. Ему всё равно. Он примет ее милость, проявленную таким специфическим образом. Всё, лишь бы она не исчезала. Если Грейнджер считает, что этот акт самопожертвования — разумное решение, пусть так и будет. Пусть жалеет его, если ей так легче, чем утешать объятиями или разговорами. Главное, чтобы оставалась рядом. Не отворачивалась. Не уходила. Никогда. Ему приносит облегчение даже сама мысль, что он может следовать за ней, как тень. Всё равно у него больше нет дома. Совсем скоро он станет лишь почерневшим трупом среди каменных стен. И если единственное, что он может унести с собой в новую беспросветную реальность — это тепло тела ведьмы и жалость в её глазах, он согласен. Грейнджер может не говорить с ним, игнорировать его существование. Он всё равно будет рядом. Будет ждать, надеяться, что когда-нибудь она вновь опустится до того, чтобы пожалеть его. Еще разок. Потому что её мысли реальны. Голос, запах, кожа — настоящие. Остальное — лишь детали, о которых он запретит себе думать. Тело Гермионы покачивалось в такт, но без настоящей отдачи, и Драко сосредоточился на её пальцах, впившихся в его плечи. На ногтях, которые при каждом толчке задевали свежую рану, оставляя за собой полосы боли. — Смотри на меня, — яростно кричит он. — Смотри. На. Меня. Грейнджер. Гермиона смотрела на него пустым, отчужденным взглядом. Глаза — эти невероятные, светящиеся в полумраке глаза — сверкали янтарем, будто внутри них таилось нечто живое. Контраст полного отрешения и почти пугающей яркости радужки, пустил трещины прямо в его душу. Драко ненавидел себя за то, что не мог остановиться. Но это был не только его выбор, Гермиона тоже сделала его. Драко хотелось сжать — вцепиться пальцами до фиолетовых следов, оставить отметины на лодыжках, бёдрах, талии, груди. Охватить ладонями её тонкую шею, лишь бы чувствовать, что она здесь, рядом, что она реальна. — Обещай, что не исчезнешь, — прохрипел Драко, но Гермиона упрямо отвернулась, и его снова охватило желание вцепится в ее шею, повернуть ее голову, чтобы он мог прочитать все на ее лице. Грубость сменялась внезапной, обезоруживающей нежностью, он поймал себя на мысли, что должен двигаться медленнее. Касаться ее только по необходимости, чтобы не потеряться в порыве ярости, который был направлен совсем не на нее. Драко обладал физической властью в этом моменте — он был сильнее, тяжелее, мог раздавить своим весом, сломать хрупкость одним движением. Но настоящая власть принадлежала ей. Стоило лишь встретиться с её глазами — пустыми, стеклянными, — и иллюзия доминирования рассыпалась в пыль. Грейнджер управляла им без усилий. Это её инициатива, акт милосердия. Именно это заставляло подчиняться. Не требовать, а принимать. Не властвовать, а сходить от неё с ума. Он жаждал прижаться к ней поцелуем, вырвать хоть каплю эмоций, почувствовать на вкус её презрение. Но она отвернулась, едва уловив порыв. Она не хотела видеть. Не хотела целовать. Драко задумался, возможно, Грейнджер чувствовала себя поднесением на алтаре, приносящей себя в жертву ради чего-то большего. Не ради него, а чтобы он не сошёл с ума. Не натворил бед. Чтобы не превратил этот мир в поле битвы — во имя Лорда или против него. Она просто хотела, чтобы он сдержал свое обещание. Уничтожил крестраж. Драко был готов дать ей надежду, что это действительно сработает. В голове копошилась мысль: Грейнджер исчезнет, как только всё закончится. Но она и представить не может, что Драко готов расколоть собственную душу на дюжину крестражей, лишь бы удержать её. Эгоистично. Он почти согласен пустить себе в лоб Аваду за такие мысли. Почти. Если бы не был Драко Малфоем — человеком, за которым тянулась кровавая репутация пожирателя смерти, грязное пятно на истории магического мира, которое сколько ни поливай отбеливателем, только приобретает уродливый желтоватый оттенок. Ведьма не хотела смотреть на него? Ну и ладно. Всё равно ничего нового она уже не увидит. Драко резко вышел из неё. Гермиона выдохнула — коротко, жалобно. Он развернул её, заставил встать на колени, раздвинул её ноги своим коленом, плотно заняв пространство между ними. Оставляя её без шанса на отступление. Гермиона даже не думала сопротивляться. Это злило Драко. Драко хотелось, чтобы она продолжала царапаться, кусаться. Подушечка пальца очерчивает влажную линию, затем медленно, нарочно неспешно спускается ниже. Он проводит пальцем по набухшим, пульсирующим губам, едва прикасаясь, дразня. Затем раздвигает их, позволяя теплу и влаге коснуться его кожи. Тело ведьмы моментально отозвалось на его ласки. Он не ожидал этого. Гермиона Грейнджер, со всей своей гордостью, со всей этой остервенелой моральностью, оказалась приверженицей грубого секса? В этот момент он медленно погружает палец в её вагину, наслаждаясь тем, как она принимает его. Вынимает его и снова ведет вверх, задерживаясь на клиторе, упиваясь тем, как Гермиона реагирует на его касание. Она прогнулась под его рукой, подалась навстречу. Соски сжались от требовательных прикосновений. Её тело само выдало ему долгожданный сигнал — зелёный свет. Она подалась вперёд, требуя большего. Драко жестче прижал её к полу. Ему давно импонировала идея отшлепать Гермиону Грейнджер, пока она послушно отзывается на его ласки. Его рука оставила след на её ягодице, звучный шлепок эхом разрезал тишину. Она застонала. Он повторил. В ответ раздается ее стон. И ещё раз. Она вновь стонет. Пока кожа не окрасилась в горячий розовый, а отпечатки его пальцев не проступили на нежной поверхности ягодиц. Она заставила его забыть обо всем. Драко гадал, чувствует ли она сейчас то же самое — этот разлад между разумом и телом, между нежностью и хищной жаждой. Борется ли она с собой. Так же, как он. Пальцы продолжали двигаться по её клитору. Гермиона задрожала и издала приглушённый стон. Драко мог бы делать это часами. Мучительно долго вырывать из неё эти реакции, заново учить её тело отзываться на него. Ему было мало. Он провёл влажными пальцами по своим губам, сжимая одной рукой её бедро у самой кости, ощущая, как тонкие, натянутые мышцы подрагивают под его ладонью. И, наконец, вошел в нее. Медленно. Изнурительно тягуче. Гермиона задержала дыхание, выжидая — пока его член войдёт полностью, пока она почувствует его до самого основания. Все ощущалось по-другому, не так, как раньше. Не так, как должно. Ей нравилось, антитеза его прикосновений, которые колебались между властью и нежностью. От этого только сильнее сдавливало горло, острее хотелось исчезнуть, раствориться в этом ощущении, не думая, что будет потом. Драко двигался нарочито медленно, зная, что мучает не только её, но и себя. Он чувствовал, как она сжимается вокруг него, как поддаётся этому медленному, давящему ритму. Гермиона хотела другого. Требовала резкости, грубости, безжалостного нажима. Она планировала сожалеть обо всём потом. Планировала больше никогда его не видеть. Но перед этим — вкусить сполна. Ощутить всю Малфоевскую жестокость. Чтобы окончательно зафиксировать в своей памяти: Драко Малфой — это не любовь. Это ошибка. Урок, который нужно усвоить. И забыть. Толчки были не резкими, а мерными, ровными. Гермиона чувствовала, как на её спину падала пронзительно обжигающая влага. Она сжала зубы, стиснула веки, борясь с поднимающимся внутри криком. Она не могла позволить себе кричать. Если крик сорвётся с её губ, она проиграет. Уступит Малфою. Выберет его, а не то, что правильно. Перечеркнёт шрамы войны, отшлифует их до блеска, чтобы в конце — остаться перед ним обновлённой, чистой. Гермиона очень хотела сдаться. Подчиниться. Отдать контроль. И больше никогда не оборачиваться. Ведьма привстала, опираясь на локти, и бросила взгляд через плечо. Драко не смотрел на неё. Его лицо было спокойным, почти отрешённым. Сжатые губы. Опущенные ресницы, с которых скатывались слёзы. Влажными дорожками стекающие по скулам. Она задвигалась сама. Сильнее. Глубже. Насаживаясь на него, заставляя чувствовать, заставляя отвечать. Но этого было мало. Она выскользнула из-под него, разорвала контакт, и сразу почувствовала, как по её коже растекаются влажные следы их возбуждения. Драко даже не отреагировал. Его руки опустились вдоль тела. Он просто стоял на коленях, уставившись в пол там, где раньше она лежала. Гермиона толкнула его в плечо. Сильнее. Он пошатнулся, но не поднял глаз. Она толкнула снова — пока он не прижался спиной к стене. И только тогда, когда её ладони прижали его плечами к стене, а тело оказалось сверху, кожа соприкоснулась с кожей, Драко, наконец, оживился. Гермиона чувствовала, как дрогнуло его дыхание. Он моргнул, будто возвращаясь в реальность, руки сжались на её талии. Гермиона провела пальцами по его волосам. По шее, ключицам. Легко коснулась его губ. Драко, словно сломленный заклятием, выдохнул ей в губы ответил на неожиданный хаотичный поцелуй. Он сжимает её лицо в ладонях, чувствуя, как подрагивают мышцы её щёк под его пальцами. Теперь в её глазах больше нет пустоты. Забота, пробивающаяся сквозь хаос. Он сглатывает, Гермиона оказывается настойчивее его нерешительности. Опираясь о его плечи, она приподнимает бёдра, и Драко чувствует, как она снова насаживается на его член. Ощущение ее тела — накрывает его, затмевая реальность. Драко всегда подозревал что Грейнджер любила быть сверху. Ей нравилось ощущать контроль. Задавать ритм, доводить себя до точки кипения собственными движениями. Он замирает, млея от пульсирующего напряжения, тянется губами к её коже. Мягкая грудь, знакомый запах, раскалённая возбуждением кожа, с ароматом миндаля и мыла. Драко касается языком её соска, чувствуя, как он мгновенно твердеет. Гермиона начинает двигаться, раскатывая собственное удовольствие, контролируя глубину. Она раскачивается на его коленях, и Драко не может отвести взгляда. Её кожа, влажная от пота, поблёскивает в приглушённом свете. Губы приоткрыты, дыхание сбивается. Пальцы впиваются в кожу, помогая двигаться. С каждой секундой она становится смелее, быстрее, её бедра встречаются с его движениями, создавая идеальный ритм. Её стоны, вибрирующие у него в районе шеи. Дыхание, обжигающее его висок. Он держит себя в руках из последних сил, пытаясь не потеряться в этой бездне ощущений. Гермиона не даёт ему выбора. Она продолжает, её тело неумолимо требует большего. Каждое движение отзывается жаром в его животе, каждым новым толчком она поджигает его изнутри. Пульсация внутри неё становится сильнее, и он чувствует, что она скоро кончит. Драко срывается, собственные стоны становятся громче, он теряется в её запахе, в её тепле. На мгновение её ритм сбивается, спина выгибается, дыхание задерживается. Драко чувствует, что вот-вот тоже кончит, но прежде, чем она успевает достигнуть разрядки, он обхватывает её шею ладонью. Его пальцы надавливают на её подбородок, заставляя её смотреть на него. Он хочет, чтобы она видела. Гермиона ловит его взгляд и не отводит. Она не прочь быть свидетельницей его падения. Потому что смотреть на Драко — это словно смотреть в зеркало. Наблюдать, боль по ту сторону. Это возбуждает, отталкивает, вызывает слезы, притягивает, хочется кричать, стонать, плакать и смеяться одновременно. Хочет запомнить его таким — уязвимым, нежным, влюблённым. Гермиона поклялась себе — она больше не поддастся искушению, не будет с Малфоем, каким бы соблазнительным ни был его свет. Когда волны возбуждения погасли, тишина накрыла комнату глухо, как колпак. Только ветер лупил по грязным оконным рамам, будто тоже злился. Гермиона смотрела на свою разбросанную одежду с отвращением. Она оттолкнулась от его плеча резко, и встала. Тело знобило, кожа покрылась мурашками. В голове сгущалась туча — мысли давили, как перед мигренью. Слёзы подступали, но она сцепила зубы и сглотнула раз, другой, третий. Собирала свою одежду в молчании, натягивала её как могла быстро и тихо. Она боялась, если неосторожно пошевелится — он выйдет из своего оцепенения, схватит, не отпустит. Или хуже — она сама останется. Уткнётся в него лбом, будет ловить пальцами его горячие слезы, снова собирать по осколкам его изломанную душу. Она пыталась убедить себя, что всё делает правильно. Стоя к нему спиной, она только коротко бросила: — Уничтожь крестраж. И аппарировала, не оборачиваясь.