Рыцарь в кровавых доспехах

      Непроглядная тьма и могильный холод. Не спрятаться, не скрыться и не согреться. Не обнять себя руками, не свернуться калачиком и не подарить себе хотя бы крохи столь желанного умиротворения. Спертый, удушливый воздух давит и не оставляет иного выхода, кроме как прекратить дышать вовсе.       Бледная тощая ладонь взмывает вверх, наощупь пытаясь найти опору, но сразу упирается во что-то такое же холодное и деревянное. Ни ручки, ни щели — сплошное деревянное полотно, что оставляет занозы на пальцах. Астарион прикладывает усилие. Быть может, если надавить посильнее, ударить ногой и добавить кулаком, то дерево треснет и выпустит его… куда-либо? — Ведаешь ли ты, что происходит с теми отроками, кто смеет ослушаться хозяина своего?       Голос хозяина звучит глухо, словно там, за деревянной перегородкой стоит он, ожидающий, когда отродье выломает себе проход и попадет обратно в его цепкие лапы. Бледный эльф замирает на месте и опасливо ощупывает другую сторону. Лучше двинуться обратно, куда бы это «обратно» ни вело.       И обнаруживает, что отсыревшее дерево окружает его со всех сторон. — Не все, кого обращают в отродий, таковыми становятся, мой баженый сын. Сначала им нужно выбраться из своей могилы.       Астариона охватывает паника. Заперт? В гробу?! Боги милосердные, только не снова! Биться, рваться, прикладывать всю силу, но выкарабкаться отсюда!       Удар, удар и еще удар — деревянное полотно мерзко скрипит. В лицо вампиру падает шмат могильной земли. Деревяшка опасно накреняется и, наконец, трескается пополам, засыпая вампира землей. Грязь обволакивает тело, забирается в рот, нос, уши, погребает за собой заживо и обездвиживает. Словно цепкое болото, что не щадит заблудшего путника и забирает навсегда. — Помогите!.. — Помогай себе сам.       Спастись.       Выбраться.       Помочь себе.       Выжить.       Проснуться.       Астарион резко распахивает глаза и истерично выдыхает.       Кошмары — неотъемлемая часть его жизни с тех самых пор, как отродье посмело улизнуть от своего хозяина. Они самые разные: от тех, что повторяют воспоминания былых лет, до самых изощренных и извращенных. Кошмары преследуют практически каждую ночь, являя лик Касадора во всем ужасе и неизменно убивая и истязая во сне. В чем причина их появления? Навязчивый страх? Постоянно крутящиеся вокруг бывшего хозяина мысли? Остаточный зов, что ощущается даже сквозь личинку иллитида в мозгах?       После каждого кошмара голова гудит еще какое-то время, а самому вампиру нужно отдышаться и прийти в норму. Перевернуться на другой бок, нащупать кинжал под подушкой, окинуть взглядом помещение. Принюхаться, присмотреться, чтобы, в очередной раз не приметив чужих следов, возненавидеть себя за трусость.       Это просто смешно. Жизнь — прекраснее, чем когда-либо, а прошлое все так же ходит по пятам и напоминает о себе в самые уязвимые моменты. Ведь даже эльфам и вампирам нужен отдых. Но как его получить, когда каждая ночь грозит превратиться в очередной акт истязания? После которого ты, несомненно, проснешься, но в каком состоянии?       За окном проходят другие обитатели руин разрушенного города, громко и зычно о чем-то переговариваясь. Вампир глухо стонет и накрывает голову подушкой. Предел его хозяйственности ограничился бельевой веревкой у потолка и заделкой дыр в крыше. На замену выбитых стекол в окнах Астариона не хватило, и вот он в который раз пожинает плоды своей безалаберности. Прохожие — если живущих здесь так можно назвать — в этой части руин, отдаленной от святыни культистов, встречаются редко, но каждый раз напоминают о своем присутствии слишком явно.       До слишком острого слуха доносятся обрывки возбужденной речи: — Я уж думал, улизнула из Храма да оставила дела на самотек. Ан нет. — Хорошо, что тебя никто не слышит. Повесили бы на дыбе и расчленили по кускам. — Кстати об этом: ждем нового ритуала подношений, получается? — А то ж! Овцы уже небось плесенью покрылись от ожидания.       До белокурой головы доходит смысл диалога, и вампир мгновенно пробуждается. То есть приехала? Точно-точно? Астарион рывком выпрыгивает из кровати и по-идиотски замирает на месте. Для начала нужно умыться. А лучше — полностью помыться. Обтереться, напомадиться, вырядиться в свежую одежду, чтобы явиться на порог трупарни и вывалить на баалистку весь свой скопившийся ряд претензий, благодарностей и ремарок.

***

      Вокруг каменного моста, что ведет к святыне маньяков, насильников и лиходеев, царит суета. Тихая, скорее похожая на взбудораженное шушуканье. Право дело: блудная глава вернулась! Оставила их, бедняжек, без своего чуткого надзора, да еще и запретила убивать сверх меры в свое отсутствие. Астарион аккуратно проскальзывает меж снующих вокруг баалистов, стараясь никого не зацепить, и краем глаза усиленно ищет силуэт Орин.       Вампир не искал с ней встречи, не пытался узнавать о ней больше того, что поведал Скелеритас, но пару вещей все-таки выяснил. Во-первых, поехавшая относится к типу допельгангеров, кто обращается в угодных им созданий ради одних лишь им известных целей. Бледный эльф пошел чуть дальше и выяснил нюансы и лимиты: для удачного перевоплощения требуется увидеть жертву своими глазами. Поэтому верхушке знати и великим герцогам едва ли грозит быть подмененными фальшивкой. Ограничение номер два: приобретенный облик не подразумевает наличия воспоминаний жертвы, ровно как и наследование характера. В целом, это объясняет то, почему фальшивка в теле Тав вела себя настолько несвойственно. Употребляла схожие реплики, двигалась подобным дроу образом, но понятия не имела о сути отношений отродья и баалистки. Ограничение три: визуальный облик — лишь обертка, что не выдержит серьезного воздействия. Что ж, это Астарион узнал по собственному опыту: личина дроу спала от нескольких ударов и всаженного в ладонь клинка, а кровь допельгангера все еще на запах отличается от той, что бурлит в теле Таврин.       Гнус же рассказывал, что допельгангеры среди баалистов — не редкость, но и не настолько частые гости. Передвижения фальшивок контролируются госпожой, и бледный эльф может лишь предположить, что перевертышей используют для самых сложных и рискованных афер. Возможно, за деньги. Скелеритас в дела драгоценной миледи вампира посвящать отказывается, и где-то в сознании Астарион ставит пунктик «узнать о допельгангерах в храме Баала чуть больше».       Невозможно еще сильнее хвалить Таврин — нет, все-таки Тав, — за гениальную извращенность разума, но некоторые ее шаги слишком выходят за рамки понимания. И теперь, узнавший о населяющих руины подземного города жителей, вампир невольно пытается вычленить самых опасных из них. Впрочем, если допельгангер принял чью-то личину, то выявить подделку взглядом будет сложно.       Лика Орин нигде нет, но вампир и не удивлен. Тварь может быть где угодно, и хоть теперь она отродье точно не тронет, наведаться к главе культа нужно как можно раньше.       В самой обители тихо и пустынно. Как всегда, и это даже странно. В киот Штормового берега регулярно наведываются помолиться и просить благословения богов. В храмы других божеств тоже приходят со схожими целями. Обитель Баала всегда открыта, но туда не заглядывают интереса ради. Никто не падает перед ликом владыки ниц и не просит благословений. Выходит, Баалу толком и не молятся? Или же боятся встречи с главой секты?       Вампирское отродье семенит привычным маршрутом. Прошмыгнуть в открытые двери, пройти по верхнему уровню, перескочить пару обвалившихся ступенек, чтобы, спустившись по лестнице левого края, свернуть в неприметный проход и постучаться в первую дверь.       Скрип двери и мерзкий всхлипывающий звук, эхом отскакивающий от высоких каменных стен пещеры, перерезает мысли, и вампир замирает у начала лестницы.       Силуэт, отдаленно напоминающий женский, на дрожащих конечностях медленно идет — хотя скорее ползет — по обители кровавого бога. Жалкий, тощий. Начисто лишенный кожи. С создания течет кровь, стопы оставляют характерные отпечатки, а розовые очертания мышц проглядывают сквозь кровавую пленку. Существо хнычет, булькает, истекает кровью и практически взвывает от агонии, моля о прекращении пытки. То есть с кого-то просто содрали кожу и выгнали вот так, буквально нагишом из трупарни? А сколько оно протянет, прежде чем падет навзничь?       Астарион замирает в полнейшем непонимании. И как ему на это реагировать? Это выглядит жутко, воняет мерзко и намекает на вполне себе неприятные выводы. У кого-то плохое настроение?       А может ну его?.. Сама позовет.       И прежде, чем вампир разворачивается в обратном направлении, Астарион пересекается взглядами со зверски изувеченным созданием. Из-под копны длинных, светлых волос, сверкает измученный белесый взгляд, а лишенное кожи лицо искажается в оскале агонии. Бледный эльф безошибочно определяет в страдалице Орин.       На лике вампира сама собой возникает усмешка. Выходит, госпоже моментально донесли о плохом поведении фальшивки, и та решила проучить сестрицу на понятном ей языке? Что ж, это значительно меняет дело. И в моменте зарождающееся сострадание испаряется, ужас сменяется злорадством, а в изувеченное тело хочется ткнуть пальцем и злобно гаркнуть: «Ха! Доигралась!»       Впрочем, ей все равно придется выйти из храма и прошлепать в таком состоянии на потеху всей кровожадной публике. Посему вампир ограничивается едкой усмешкой в адрес допельгангера: величайший позор у Орин еще впереди. Полный воодушевления, бледный эльф чинно проплывает мимо до заветной двери. И, еще раз пригладив волосы и поправив манжеты рукавов свежей рубашки, вкрадчиво стучится.       Стучится второй раз. Третий. За дверью слышится какой-то шорох. — Таврин? — И ему стоит величайших трудов не ляпнуть вот это просторечное «Тав», как он уже давно зовет баалистку в своих мыслях.       Шорох прекращается, и в темном коридоре царит гробовая тишина. Вампир ожидающе буравит взглядом дверь. Серьезно? Не хочет открывать? Ему? Своему дражайшему вампиру? И, когда Астарион последний раз заносит кулак над дверью, та все-таки распахивается.       Резкий запах крови бьет в нос, и вампир нервно ведет плечом. Вообще-то он намеревался с порога пожаловаться на свою жизнь, нарушения личного пространства и угрозы в отсутствие баалистки, но сейчас все, что может — лишь недвижимо стоять и смотреть. Кушетка подопытного, кандалы, медицинский скальпель, пол и часть стен залиты красными подтеками настолько, будто здесь поработала орда мясников. Сама дроу вымазана в чужой крови по локти, холщовый халат насквозь пропитался заветной жидкостью, а валяющиеся близ кушетки ошметки бледной кожи говорят сами за себя. — Я тебя не звала, — Таврин и выглядит, и звучит уставшей. И слегка удивленной. Астарион ставит пометку «чаще нарушать ее логический ряд своими выходками» в голове.       Бледный эльф застывает на месте. Осматривает силуэт леди в дверном проеме, антураж за ее спиной, сопоставляет два плюс два в голове, и…       И к своему удивлению находит это потрясающим. В моменте будто бы все проблемы уходят на второй план, а в голову бьет практически ребяческой радостью, счастьем и желанием болтать без умолку. Внезапно о хорошем и только. Едва ли вечно сосредоточенная и хмурая дама оценит, но кто ее спрашивает?       Все-таки Орин была права. Соскучился. — Решил, что стоит проверить свое здоровье у медицинского эксперта, — тонкая ухмылка сияет на губах бледного эльфа. — Впустишь? — Тут немного грязно, — сконфуженно хмыкает дроу, кивая на кровавое зрелище за спиной. — Слетишь с катушек быстрее, чем переступишь порог. — О, не переживай обо мне, я прекрасно контролирую свои порывы.       Пожалуй, о том, что кровь Орин его не прельщает ни в одном из вариантов, Астарион решает умолчать. И вообще как будто бы теперь его жалобы не имеют никакого смысла. Очевидно, тварь наказана за дело, и развивать тему не стоит.       Баалистка стоит еще какое-то время, видимо, обдумывая варианты, и, тяжело вздохнув, сама выходит из комнаты в проход, запирая тяжелую дверь. Слишком устала, чтобы спорить, метаться молниями и угрожать? Нужно ловить момент. — Медицинский эксперт из меня такой себе, как видишь. Но если нравится компания мясника — милости просим. — Пока что от этой режущей руки я получаю сплошные плюсы.       Коротко кивнув головой, Таврин огибает бледного эльфа — практически проскальзывая между стройной фигурой Астариона и каменной стеной — и шествует куда-то дальше по проходу. Вампир тихим шагом следует за баалисткой. В недрах прохода чертовски темно даже для худо-бедно видящего в темноте отродья, и только шелест одежды да запах чужой крови служат ориентирами. Шелест прекращается, до чуткого слуха доносится щелчок. Второй, третий — и баалистка открывает другую дверь.       Зайдя внутрь, вампир озирается по сторонам. Аскетичный интерьер, полное отсутствие лишних вещей и хоть какой-либо грязи. Стол, где стройными стопками возвышаются бумаги; сеть трещин в стене с подобием окна, куда пробивается дневной свет. До слуха доносится плеск волн, и вампир делает вывод: импровизированное окно выходит прямо на реку. Интересно, насколько здесь холодно зимними ночами? — Ничего не трогай, — бросает Таврин, выцепляя что-то из шкафа. — Скоро буду, — и стремительно исчезает в другом неприметном проходе. Вероятно, это банная комната?       «Не трогать» не означает «не рассматривать, не ходить и не изучать». Пожав плечами, вампирское отродье продолжает визуальный экскурс по, очевидно, личным покоям главы культа. Платяной шкаф всего один и небольшой — хозяйка явно не шибко охочая до моды натура. Огромное фортепиано, придвинутое к стене, выглядит слегка неказисто на общем фоне, и так и хочется спросить, на кой черт оно здесь забыло? Но это будет позже. Кровать — большая, широкая, очевидно удобная и мягкая. Астарион завистливо морщит нос: ему бы да на такие перины! Интересная деталь бросается в глаза: на столь огромном покрывале четко по центру лежит всего одна подушка. Никаких двойных спальных мест, дополнительных предметов роскоши и следов чужого присутствия. Вампир делает вывод: не просто не занята, но и принципиально никого у себя не ждет.       Внимание, впрочем, привлекают два стеллажа с книгами близ рабочего стола. Бледный эльф подходит ближе и вчитывается в названия. Говорят, что личность можно узнать по тем книгам, что она читает. И что тут у нас?       Медицинские справочники, магические талмуды, пара популярных детективных романов — тех самых, которые слишком сложны для плебейской массы, но известны в кругах аристократии, — три полки историй и фольклора Фаэруна и, внезапно, сказки. Фантастические, мистические истории, которые можно читать детям и в которые так сложно поверить. В паре талмудов Астарион угадывает те самые книжки, что носили ему в камеру. Выбирала из своей личной коллекции, получается?       А что ей вообще нравится помимо любимой работы? — Присмотрел что-то?       Вампир выплывает из мыслей и поворачивает голову. Настолько задумался, что не услышал, как баалистка переоделась в чистое, вышла из банной и пересекла всю комнату в его направлении. — Пытаюсь понять, как в одном шкафу соседствуют медицинские справочники и детские сказки, — беззлобно язвит Астарион. — Не жить же мне одной разделкой трупов, — жмет плечами Таврин.       Действительно. Самые разнообразные книги, дурацкое выбивающееся из общей картины фортепиано, аскетичность — а что ей нравится? Чем увлекается? А умеет ли искренне смеяться и отвлекаться от убийств? А чем жила до своего возвышения до главы секты? Десятки, сотни, тысячи вопросов, каждый из которых хочется задать. Без особой цели, просто между делом — но узнать немного больше. Погрузиться глубже.       В мыслях бледного эльфа «Тав» — это не просто сокращение и без того не самого длинного имени. Таврин — это глава культа баалистов, что срезает кожу наживую, проводит опыты и командует налево и направо. А вот Тав — это что-то таинственное и недосягаемое, что греет бледного эльфа, дает ценные советы и хранит сказки в стеллаже.       Она все еще выглядит слегка сконфуженно. Причина ясна: буквально впустила вампира к себе. Абсолютно точно туда, куда рядовому культисту попасть не положено, и теперь ощущает себя нервно. — К слову: польщен попасть в личные покои к главе культа, — заводит вампир вкрадчивым, практически мурлыкающим тоном. — Мы могли ограничиться плановой проверкой и там, но мне приятно.       Действительно приятно. — Хотел соседствовать рядом с шматами шкуры допельгангера? Так себе компания, — хмыкает Таврин. Вполне себе миролюбиво. — О, не сомневайся: эта картина мне доставила бы удовольствие.       И два взгляда на секунду пересекаются. Удовлетворенный ответом и что-то обдумывающий баалистки, и игривый вампира. А когда она вообще смотрела на него настолько довольно? — Давай сразу к делу, — дроу первой нарушает повисшую тишину. — Что-то случилось в мое отсутствие?       Она имеет в виду сразу все и ничего конкретного. Про стычку допельгангера, Гнуса и вампира она уже, очевидно знает. Орин наказана, тема закрыта. Астарион прикидывает, с чего бы начать. — Предупреждая все вопросы: чувствую себя прекрасно, — и игриво подмигивает. — Никаких щупалец, расстройств и голодовки. Но лучше посмотри сама.       И, не дожидаясь ответа, развязывает шнуровку рубашки. На этот раз аккуратно, медленно, вытянув шею и впиваясь в баалистку цепким изучающим взглядом. Вампир подцепляет пуговицы рукавов и, обворожительно ухмыльнувшись откидывает верх. И не отводит взгляда.       Ему нужна реакция: позитивная, негативная, хоть какая-то. Чтобы понять, как действовать дальше, и… просто из желания раззадорить. Сейчас это кажется томительно интересным, да и атмосфера располагает. Что уж греха таить: вампир чувствует себя сильнее и бодрее, чем когда-либо в своей жизни, и это отражается во всем. В приподнятом настроении, игривых повадках — скорее потому что хочется, а не из нужды, — и даже в физическом состоянии тела. Увидеть себя в отражении он не может, но ставшая в один момент узкой и неудобной старая рубашка говорит сама за себя.       Вампир откидывает верх на стул, опираясь на письменный стол, и присаживается на самый его край. Взгляд серых глаз напротив сверкает от интереса и оценки, а край рта изгибается в ироничной усмешке. Все-таки чтобы ее пародировать, нужно приложить массу усилий. Фальшивка бы так не смогла. Начиная от выражения лица и движений, и заканчивая запахом. Бледный эльф вновь вдыхает аромат. Нет, все-таки нужно добавить «попробовать кровь Тав на вкус» в список желаемых целей. — Снимать рубашку было необязательно. Я и без того заметила, что питался ты достаточно. — В самом деле? Ах, неловко вышло.       Вместо тощего, изможденного голодом и наказаниями жалкого отродья на хозяйском столе чинно восседает вампир. Все еще не полноценный, но буквально все в нем орет о появившихся силах. Взгляд горит не ненавистью или страхом, а предвкушением и хищным вызовом; тело — откормлено и развито до состояния практически идеальной физической формы; плечи — расправлены, и даже вампирская бледность уже не кажется настолько болезненной. Но дроу интересует другое. — А это, — баалистка вновь задумчиво проходится взглядом по торсу отродья. — Твоя изначальная форма?       Астарион уже не помнит, в каком состоянии умер и воскрес. Вероятно, до обращения бледный эльф любил себя настолько, что уделял телу не меньше внимания, чем внешности. И оттого откормленное здоровое отродье выглядит складно, гармонично и атлетично. И как будто хочется, чтобы сектантка напротив распустила руки и дотронулась до всех открытых участков тела, чтобы в очередной раз провести проверку.       А он бы точно, абсолютно точно перехватил инициативу и обследовал в ответ все, что скрыто неприлично длинными и строгими одеждами. — Правильное питание, прогулки на свежем воздухе при свете дня и никакого стресса, — практически никакого. Астарион загибает пальцы. — Воспользовался твоим ценным советом и прикончил с пятак жертв. И знаешь что?       Бледный эльф делает драматическую паузу. — Мне понравилось.       В серых глазах напротив сверкает кровожадный интерес. — И как это было?       С переменным успехом. Сначала Астарион не хотел марать собственные руки, хотя казалось бы: куда еще больше? Посему искал животных. Гулял по чаще леса близ городских ворот, охотился на зверей поменьше. Заодно приобрел себе лук и кинжал да тренировался в убийстве оружием. Техника хромала, но с каждым убитым зверем сил прибавлялось, рефлексы обострялись, и вампир решил: пора.       Первой жертвой стал торговец благовониями и ароматами, к чьей палатке Астарион забрел за новым набором для парфюма. Мужчина был хитрым, таким же изворотливым, будто вампир смотрел в зеркало и видел себя. Часто шутил, крутил на пальце длинные усы, завел с отродьем занимательную беседу о сложности доставки ароматов из-за моря да упомянул, что во Вратах проездом и скоро вновь отправится в родной Калимпорт.       Торговцы Верхнего города как правило оседают в Шири — районе, львиную долю которого занимает огромный пустырь. Вокруг пустыря строятся дома, возводятся резные ограды, а прибывающих мерчантов тщательно проверяют, чтобы товары соответствовали запросам толстосумов. И оттого торговцы прибывают в конце весны, платят за место где-то в бурных рядах Шири и остаются до конца теплого сезона. Либо же пока не закончится товар. По словам этого мужчины, у него закончился самый ходовой товар — разумеется, с добавлением особых восточных трав, — и посему на днях он собирается обратно.       Астарион нашел все, что хотел и даже больше, а сам торговец настолько двусмысленно смотрел на бледного эльфа, что план сформировался сам собой. И, прогуливаясь под руку с ничего не подозревающим торговцем по самому темному закоулку Шири теплой ночью, бледный эльф совершил свое первое убийство. На мгновение стало мерзко, ведь помыслы торговца были слишком прозрачными и привычными для понимания, будто в вампире действительно кроме смазливого лица больше ничего нет. А затем пришло удовлетворение.       Смотреть на лишенное жизни тело оказалось приятным. Ощущать свою силу, власть и азарт хищника над тем, кто столь сильно хотел владеть им. И с каждой каплей выпитой крови ощущение превосходства наполняло все сильнее, а желание стать лучше переваливало через край. Быстрее. Сильнее. Проворнее. Смертоноснее.       Искать жертв не по принципу «у кого физических сил меньше» или «кто клюнет и захочет провести ночь со смазливым эльфом», а из тех, кто вкусно пахнет и неплохо выглядит. Убивать быстро и тихо, чтобы обзавидовались даже ручные ассасины сектантки. Отточить рефлексы до той степени, чтобы никогда не думать о том, что ты — всего лишь отродье, недостойное стать полноценным вампиром. Стать настолько элегантным в своих методах, чтобы убийца с серыми глазами усмехнулась довольной улыбкой и, положа теплую ладонь на плечо, промурлыкала на ушко: «Как же ты хорош».       Стать настолько сильным, чтобы набраться смелости и самолично вырвать бывшему хозяину хребет за все причиненное дерьмо.       А потом пошло как по маслу. Осечка случилась только на хорошей знакомой Джен, но, оборачиваясь назад, вампир не жалеет о принятом решении. — Проще, чем казалось, — лаконично заключает бледный эльф. — И судя по твоей реакции, это заметно со стороны, — и чуть наклоняется вперед. — Рассчитываешь на комплимент? Ты его не дождешься, — слегка колется, разрывая дистанцию, но губу все-таки прикусывает. — А вот я себе позволю: ты всегда выглядишь потрясающе.       И вампир мог ожидать чего угодно: раздражения, агрессии, вожделения, колкости, но не чертового ступора. Дама напротив замирает каменным изваянием. Ничего не говорит, не шевелится и, кажется, даже не дышит. Словно… не понимает, как должна реагировать? — Флиртуешь? — Спустя минуту молчания выдает баалистка. — А если и так?.. — Астарион аккуратно напирает, прощупывая границы дозволенного. — Неужели неприятно?       Во имя всех богов! Прямо перед ней на письменном столе ее личных покоев восседает полуголый вампир. Откормленный, довольный и требующий к себе внимания. Чрезвычайно благодарный за свое спасение и сложившиеся обстоятельства. Лояльный и намекающий на свое расположение ничем не скрытым флиртом. Она же не тупая: прекрасно должна понимать, к чему все ведет.       В целом он даже не против начать с простейшего. Хотя бы поцеловать. Или прикоснуться там, где позволит.       Астарион затрудняется сказать, с какой целью делает то, что делает. С одной стороны, мотив обольщения привычен и прост. Он знает, что сказать, каким тоном, какое выражение лица состроить и где сделать нужную паузу. Перспектива теплой постели, личной протекции главы культа и потенциальной возможности склонить баалистку к убийству бывшего хозяина видится отличной, чтобы попробовать. С другой — леди напротив привлекательна во всех смыслах настолько, что в моменте мысль кажется слишком правильной и уместной.       «Так ты хочешь ее использовать или просто хочешь?» — Некстати вопрошает сознание. Ответа на этот вопрос у бледного эльфа нет.       И вновь ступор. Непонимающий, мечущийся взгляд, сжатые губы и намертво вцепившиеся в юбку платья ладони. Реакция Астариона не просто не устраивает: она попросту ему непонятна. Можно было наорать, пригрозить, выгнать взашей, оскорбить и надавить на былые постельные заслуги, например. Но не стоять рядом в полном замешательстве. И даже ритм ее сердца будто замедляется.       Мгновение, другое — и дроу словно отмирает, нервно встряхивая головой и ведя плечом. — Раз уж ты здесь, то у меня для тебя тоже есть новости.       Астарион недовольно сверкает взглядом. Избегает темы, значит. Отчего же? Не интересует секс? Или не интересует секс с ним? Едва начавшее приливать легкое возбуждение и предвкушение сходят на «нет». — Отложенный цереморфоз таковым и останется без последствий для организма.       Бледный эльф подпрыгивает на месте, мигом теряя во всех остальных мыслях и побуждениях. — То есть я не превращусь в гротескное чудовище? — Нет.       Стоп. Стоп-стоп-стоп. То есть вот так? Просто останется сам собой, будет ходить под солнышком, купаться в водах Чионтара, шарахаться по Верхнему городу и не будет знать бед?! — Ты — чертова волшебница, — истерически хмыкает Астарион, захлебываясь в эмоциях. — Чародейка, — деловито поправляет Таврин. — Новость вторая: вопрос твоих шрамов забыт не остался. Их значение я не могу расшифровать, но это явно не поэма, как всем отродьям было сказано Зарром.       Детское счастье сложно перебить чем-то дурным, и у старых воспоминаний это получается примерно наполовину. Тяжело забыть то, что было столь мерзко, больно и унизительно. Того, кто принес столько бед и дерьма, и кого так страстно хочется уничтожить самым зверским образом. Бледный эльф встряхивает головой и недовольно заводит: — Отчего тебе это столь интересно? Это акт садизма патриарха над рабом и не более. — Акт садизма, который написан на инфернальном, не поддается регенерации нежити и выстроен по форме круга?       Молчание. — Худшие этого города ничего не делают просто так, Астарион. В его действиях был смысл. И я хочу закрыть этот вопрос. — Боюсь, единственный способ узнать значение моих шрамов — вытрясти из того, кто их нанес.       Ведь если Касадор сдался перед ее напором, отдал территории и не стремится убить, то что-то его останавливает. Боится? А на что вообще способен чародей? И какова была бы эта битва? В своих мыслях вампирское отродье уже готово наблюдать воочию, чтобы последним ударом прибить бывшего хозяина. Четко в сердце, без страха и колебаний. Осталось лишь склонить на свою сторону даму напротив.       По сути, что Касадор, что сама Тав особо ничем не отличаются. Оба убивают, издеваются и повелевают. Бледный эльф разграничивает деяния патриарха от тех, что осуществляет дроу, по единственному критерию: насколько это повлияло на него лично. Вот и получается вся разница, что один ублюдок сломал, другая — починила. — Меня, несомненно, радует пробуждающаяся в тебе кровожадность, но ты торопишь события, — бесцветным тоном отбивает баалистка. — Мы узнаем значение инфернального текста другим способом, — и нервным движением подцепляет лежащую на спинке стула рубашку Астариона, почти кидаясь ею в эльфа. — И оденься уже, наконец.

***

      Истерзанная плоть покрывается белесым налетом вперемешку с гноем. Второе нужно либо выковыривать прямо из тела, либо заливать спиртом. Ничего алкогольного нет, поэтому предпочтение отдается варварскому. Светлая теплая корка появляется мучительно медленно, постоянно трескаясь, стягивая и мучая, но таков процесс регенерации. Ее не снять и не содрать, ведь иначе будет только хуже. — Ненавижу! Ненавижу! Не-на-ви-жу!       В небольшой, скрытой от чужих глаз обители Орин не осталось ни единого целого предмета, будь то мебель, чьи-то останки или предметы быта. Все выпотрошено, поломано и перевернуто вверх дном в очередном приступе гнева. Допельгангер не пытается сохранять даже иллюзию порядка, просто добивая и допинывая то, что и так полуразрушено. Из матраса кровати торчит кусок ее же ножки? Плевать. Об осколки разбитого стекла на полу можно пораниться? Кристаллически все равно. В двери обители зияет дыра такого размера, что через нее спокойно можно пролезть? Это волнует Орин в последнюю очередь.       Все еще подвывая от боли, допельгангер забивается в угол кровати, измазывая простыню на этот раз своей кровью, и сворачивается калачиком. Регенерация перевертыша спасет — ведь тварина абсолютно точно знает, как резать, насколько глубоко и в каких местах — но лучше от этого не становится. Ведь именно от этого знания процесс заживления столь мучителен и долог. Орин буравит взглядом висящий на стене и лишенный внутренних органов труп: — Доволен, да?       И ей кажется, будто выпотрошенное тело злорадно улыбается своими мертвыми останками в ответ.       Когда выскочка приказывала не трогать вампиреныша и пальцем, Орин и не думала ему угрожать. Всего лишь хотела познакомиться, изучить и понять, какого же все-таки черта розовоухий эльф забыл в святыне на правах культиста. Вариант «надавить на больное» казался самым логичным. Прикинуться сестрицей, разбавить томную ночь сексом с кем-то хотя бы отдаленно похожим на живого, пронюхать все, что хотелось, а дальше решить, что делать дальше. В идеале — забрать себе и угрожать выскочке расправой над кровососом.       Но что-то в который раз пошло не так. Допельгангер закрывается длинными спутанными волосами: все давно идет не так.       Само существование сестрицы на этой земле унизительно для Орин. Мерзкая, надменная, противоестественно выглядящая для ее вида, появившаяся из ниоткуда и в моменте прибравшая к рукам все. Допельгангер помнит ее появление так, будто это было вчера.       Мерзавка явилась в обитель практически под ручку со своей нянькой-дворецким, никого не спрашивая, обходя всех по дуге и направляясь прямо к святыне. Попытавшихся остановить — разнесла на куски одним движением, презрительно вытерла кровь с лица и пошла дальше. А затем, нагло затребовав диалога с главами культа — ведь тогда их было несколько, а сама Орин была слишком юна — стала его частью. Мелкой сошкой на побегушках, но амбиции и азарт заводили ее дальше и дальше.       У культистов никогда не было столь желаемого мерзавкой порядка. Обитель кровавого бога была вымазана кровью до потолка, пол был скользким от жидкости, а ботинки практически прилипали от вязкости и липкости. Сестрице это никогда не нравилось, и даже будучи никем она не уставала вопить о порядке и уважении к Отцу.       Пф! Уважение — это когда ты воочию видишь, как Его храм сверкает от пролитой крови! Подобные высказывания довели допельгангера до точки кипения, и тогда Орин отхватила от дроу в первый раз. Она точно помнит: от собственного тела воняло жареным.       Выскочка быстро нашла общий язык с дедушкой Саревоком, каким-то образом договорилась с главами культа и выбила для себя испытание. Суть? Насколько говорил дедушка, нужно совершить серию из двух дюжин убийств в тех частях города, что не подконтрольны культу, и не попасться ни властям, ни зевакам, ни другим населяющим город культам, гильдиям и мерзавцам. Чертовски рискованное дело для той, кто не умеет становиться невидимым или обращаться в других созданий. Дедушка Саревок говорил, что на кону стояла не только жизнь сестрицы, но и ее место в культе, будущие позиции и личное благословение Отца.       С заданием Таврин справилась, а Орин отхватила во второй раз.       А потом пошло как по накатанной: подъем по иерархии культа, постепенное внедрение идиотских правил, налаживание связей с другими населяющими город тварями, увеличение количества убийств и…       Что ж, когда поганый герцог Адриан пал замертво, Орин услышала голос Отца впервые в жизни. Громкий, величественный и хохочущий от удовольствия. Так сестрица стала единоличной главой культа, а гайки продолжали закручиваться.       И вот они здесь. В святыне, что по чистоте не отличается от медицинской палаты. Среди руин, что по живости напоминают город, а не кричащий об убийствах уголок спокойствия. В культ — через Трибунал, убийства — в пределах контролируемой нормы, саму Орин — на выселки. Будто нет в ней ни крови самого Баала, ни каких-либо заслуг.       О-мер-зи-тель-но.       Зачем она вообще была создана? Почему Отец так постарался, самолично пожертвовав частью себя ради создания этого? И почему недоделку он любит так сильно, что готов спускать ей с рук, кажется, абсолютно все?       Витой клинок с красным прозрачным лезвием покоится на разорванной подушке, и Орин сощуривается, в который раз представляя, как вонзает кинжал в омерзительно серое тело. Говорят, что Отец создал ее из своей плоти. Плевать, внутри все одинаковые. Сначала она подрежет запястья, чтобы магичка не могла колдовать. Потом — сухожилия на ногах, чтобы даже в теории не смогла убежать. Следом пойдет спина по позвоночнику, чтобы самостоятельно пересчитать все ребра да позвонки. А потом Орин выпотрошит монохромно-серое тело так же, как сделала это со своим любимым трупом, висящим близ кровати.       Или лучше не повторяться? Придумает что-либо еще.       Вспышка боли вновь отрезвляет, и допельгангер омерзительно воет вперемешку со всхлипами. — Будь ты проклята! Ненавижу! Порву! Разорву! Вот этими руками!       Ей нужен план. Проследить. Пронюхать. Подсидеть. Использовать вампиреныша — ведь он отчего-то все-таки дорог сестрице, хоть они и не трахаются, — и самолично вспороть выскочке живот. Да вот только ее, катись она к дьяволу, чуть ли не боготворят. Госпожа, миледи, Избранная, совершенная убийца — и еще тысяча лестных слов, что Орин столь желала бы слышать про себя, но они адресованы не ей. Да, точно, если она просто перережет сестрице горло, то ее не будут принимать как новую главу. Накинутся всем скопом, закидают камнями — и этим все закончится.       И поэтому начинать нужно изнутри. С тех, кто податлив и нежен, как молочный поросенок, и кого убедить будет проще всего. Но сначала Орин восстановится окончательно.       На губах допельгангера сияет мерзкий болезненный оскал.

***

      Посылка в тяжелом деревянном ящике бережно переносится в Дом Скорби с черного входа. Несколько послушников пыхтят, перетаскивая ценный груз вниз по ступенькам обители. Шэдоухарт шествует сзади, направляя других культистов. Внутри ящика что-то периодически шумит, елозит и бьет по стенкам, но шаритка, выученная годами служения, знает точно: спрашивать — себе дороже. Мать-настоятельница расскажет, если требуется. Впрочем, в последнем послушница теперь уже не уверена.       Объемный груз падает в центре комнаты пыток. Викония де Вир кивает головой, и послушники кланяются, исчезая с глаз долой. Полуэльфийка выученным движением отводит глаза к полу и замирает на месте. Доставка груза от городских выселок до Дома Скорби — ее задача, и отвечать за сохранность содержимого ей нужно головой.       Мать-настоятельница подходит к таинственному ящику. Аккуратно подцепляет крышку и удовлетворенно кивает открывшейся картине.       Гит. Выслеженный в проклятых землях, пойманный засланными в Лунные Башни шаритами и бережно доставленный во Врата для аудиенции с Виконией. Интересно, конечно, получается: одного шпиона поймали другие шпионы. Выглядит гит тоже мерзко: тощий как скелет, грязно-желтый, с жабьими чертами лица и презрительным взглядом. И даже связанный по рукам и ногам с вонючей тряпкой во рту тот все еще выглядит грозно. Словно вопреки всем условиям. — Помоги мне, — командует Викония, властным жестом подзывая к себе шаритку. — Прикуем к дыбе.       Существо оказывается тяжелее и агрессивнее, чем представлялось. Гит брыкается, что-то мычит, и попутно приходится приложить его заклинанием паралича. Связать тварь по рукам и ногам на дыбе удается не без труда, и обе жрицы облегченно выдыхают, когда прочные кандалы застегиваются вокруг конечностей гита. — Хорошо, Шэдоухарт, — наставническим тоном хвалит мать-настоятельница. — А теперь оставь нас и принеси розги.       Пытки у адептов госпожи Утрат — не редкость, и зачастую они заканчиваются смертью. Ведь что еще делать с тем, кто изувечен настолько, что не может ни двигаться, ни разговаривать, ни вспомнить мать родную? В каком-то плане это даже жест милосердия. Сама шаритка помнит лишь несколько случаев, когда выбивала из кого-то информацию. Не знает, что это было конкретно — ведь Зеркалом так просто стереть все нужное, — но помнит, как самолично заносила руку с розгами и ломала кости металлической кочергой. Мать-настоятельница всегда говорила, что суть добытой информации не важна, ведь решает то усердие, с которым ты добываешь ценные знания. И, видимо, у Шэдоухарт рука набита очень хорошо.       Присутствовать на допросе гита очень хочется хотя бы из-за того, что он в теории скажет, но приказ есть приказ. Не говоря ни слова, полуэльфийка выскальзывает из пыточной. Викония де Вир провожает послушницу задумчивым взглядом.       Леди Шар с Виконией разговаривает редко, но когда это случается, то богиня раздает команды. В последнем диалоге госпожа Утрат высказала свое недовольство поведением матери-настоятельницы. Желание Виконии держать все секреты при себе и не посвящать шаритов в детали — похвально для служителя, но ею руководит не защита таинств, а самая банальная охота оставаться любимой жрицей богини, кому единолично отданы все регалии и право знать все и обо всех. Саму богиню такое отношение не устраивает, и оттого Шар требует посвящения Шэдоухарт в хотя бы часть таинств.       Шэдоухарт. У немолодой дроу нервно дергается глаз.       То, что у госпожи на нее огромные планы, было понятно сразу. Начиная с задачи «превратить селунитку в послушницу Шар» и заканчивая тем, как богиня интересуется успехами подопечной Виконии. Матери-настоятельнице не совсем понятен такой интерес, но пойти против воли госпожи она не может. Посему приходится скрипя зубами подчиняться, раз за разом замечая, как Шэдоухарт справляется со сложными задачами и радует саму Шар.       Уходить с поста главы культа Викония не собирается, но точно уверена: если это произойдет, то выбор новой матери-настоятельницы будет очевиден.       Захваченный гит вновь дергается, высвобождаясь из паралича, и внимание дроу вновь обращается к пленнику. — А теперь мы поговорим.

***

      У Шэдоухарт есть буквально минута, прежде чем ее отсутствие в коридоре заметят. Глубоко вдохнув, послушница вновь смотрит по сторонам и, никого не увидев, проворачивает копию ключа в дверном замке и проникает внутрь.       План сформировался сам собой, природная наблюдательность спасла, а приказ самой богини выяснить все возможное придал сил. Шэдоухарт ни на секунду не сомневается, что госпоже утрат известно абсолютно все, а это всего лишь проверка ее умений, навыков и лояльности своей богине. Оттого копия ключа по отпечатку была сделана довольно быстро, а сама полуэльфийка лишь искала подходящий повод и время.       Жрица подрывается к рабочему столу Виконии. На нем в хаотичном порядке раскиданы бумаги. Мать-настоятельница, может, аккуратна и скрытна, но нарушителей порядка в своем личном кабинете точно не ожидает встретить, и оттого сейчас все ее секреты раскиданы на виду.       Ничего не трогать, не переворачивать, не сдвигать и не оставлять следов присутствия. Шаритка проходится цепким взглядом по бумагам на столе. Отчеты из разных частей города, сводки о влиятельных лицах, общие заметки — с виду ничего интересного, но все-таки все эти бумаги здесь не просто так. Жрица заходит с другого угла: что у всех этих имен, мест и событий общего? Взгляд проходится еще раз и выцепляет конкретные имена:       Касадор Зарр.       Энвер Горташ.       Кетерик Торм.       Тварин.       На последнем жрица позволяет себе тихо прыснуть в кулак: неужто даже мать-настоятельница склонна коверкать имена? Впрочем, скорее всего это сделано не просто шалости ради. Отчего же? Шэдоухарт вчитывается в приписки рядом с именем:       «Убийца Абделя. Подсадила личинку в вампира?»       Горташа, Зарра и Торма Шэдоухарт знает. В исковерканном варианте имени точно угадывается глава баалистов Таврин. Никого из данных личностей шаритка не знает лично, но по долгу служения богине быть в курсе обязана. И почему же рядом с именем культистки красуется такое неровное, написанное жестче прочих «убийца Абделя»? Шаритка помнит, как погиб великий герцог, но пока что с трудом осознает, отчего мать-настоятельницу так волнует почивший Адриан. Ниже вороха бумаг красуется большая карта каких-то проходов, и Шэдоухарт может лишь предположить по небольшому видному клочку, что это — карта подземных тоннелей и канализаций.       Время выходит, и нужно отсюда выметаться. На цыпочках послушница вновь приникает к двери и прислушивается. Со стороны прохода ничего не слышно, и жрица выскакивает из рабочего кабинета. Повернувшись спиной к двери, наощупь закрывает замок поддельным ключом и нервно выдыхает. Ее задержек же точно не заметят?       В подтверждение слов со стороны пыточной доносится пронзительный визг: — Артефакт! Это артефакт!       Шэдоухарт лишь на секунду замирает, переваривая выкрикнутое. Запомнить, отложить в памяти, сделать вид, что не услышала. Шаритка разворачивается в сторону арсенала. Мать-настоятельница просила розги? Пусть будут с металлическим наконечником. Выдохнется, устанет и оставит пленника. Трогать гита полуэльфийка не будет — ведь ненароком урод еще запомнит и кому-нибудь выдаст — но воссоздать картину сможет и так.       Тем более, что к посылке изначально было приложено письмо с отчетом. Которое Викония теперь уже не увидит, но которое очень пригодится самой Шэдоухарт.       И, сидя в скрытом от чужих глаз гроте, жрица разворачивает письмо:

«Избранные Мертвой Троицы покинули Башни.

Рабочее название — Абсолют. Зараженных паразитом отправляют обратно.»

      У Шэдоухарт встают на места почти все куски пазла.       Приверженность Горташа Бейну — очевидна. Герцог сего не скрывает, и, более того, — охотно демонстрирует. Про Кетерика, отвернувшегося от Шар, знают абсолютно все.       В Лунных Башнях происходит массовое заражение личинками. Что делал гит на территории Башен? Цель у них как расы только одна: истребить всех мозгоедов. Следовательно, личинки иллитидские. Но если зараженных отпускают обратно, то они… не обращаются? Странно. Не хватает какого-то куска.       У матери-настоятельницы абсолютно точно уготованы особые планы на лидера культа Баала — ведь не может быть такого, чтобы имя было столь по-детски изувечено простой забавы ради. В половой и расовой принадлежности Таврин Шэдоухарт не сомневается, ведь слухи идут первее и лишь подтверждают догадки. А еще…       Астарион абсолютно точно связан с ней. Именно это так ретиво хотела смыть из памяти жрицы Викония. Как и то, что он — ходящий под солнцем вампир. Вероятно, связанный с Касадором Зарром — ведь зачем еще в списке имен стояло это? Возможно, из его ковена, а может и простое отродье. Приписка о личинке намекает на то, что особенности поведения эльфа связаны именно с ней.       Понять, что такое «Абсолют» пока что невозможно, и это вторая дыра. И третья — внезапно всплывшее имя почившего герцога Абделя Адриана. Шэдоухарт задумывается: да, его убили баалисты. Возможно, с указки главы. Но почему это так важно матери-настоятельнице? Разве что… жрица встряхивает головой. Нет! Не может быть так просто!       Или может?       План намечается сам собой: поспрашивать об Абделе, послушать сплетни, приглядеться к прибывающим в город и вытянуть из вампира все, что может быть полезно.       За эльфа даже как-то обидно: он ведь неплохой. Да, много хорохорится и явно наслаждается вниманием и свалившимся на него счастьем, но видимых отклонений в поведении не демонстрирует. А еще совершенно не ведет себя как хищник, несдержанный до крови вампир или психопат. Хорошо одевается, выглядит, пьет и шутит. В другой жизни Шэдоухарт даже была бы не против такого друга или любовника. Жаль.       Или?.. Ведь госпожа Утрат не запрещает наслаждаться чьим-то обществом, покуда секреты богини хранятся в тайне?       Письмо в ладони сжигается простым заклинанием огня.

***

      Бледный эльф критическим взглядом осматривает вывеску и общий экстерьер здания. «Дьявольская доля» — ну что за гротескное название! Ограда, каменные демонические гаргульи близ колонн, вычурная дверь с идиотской ручкой-кольцом — строение всегда оставляло налет безвкусицы. Каждый раз проходя мимо здания, бледный эльф невольно закатывал глаза, издевательски изгибал бровь и думал об одном и том же. И вот он здесь, стоит под сенью деревьев и ожидает несколько запаздывающую персону. По правде сказать, время еще не пришло, но бледный эльф просто явился чуть раньше с прогулки. А ждать Астарион не любит. Ни в целом, ни конкретно здесь.       Территория, на которой вампир дожидается баалистку, принадлежит бывшему хозяину. До замка Зарра — рукой подать. Задери голову вверх — упрешься взглядом в шпили его имения. Астарион сильнее вжимается в дерево и нервно изучает взглядом всех проходящих мимо граждан. В летний зной их немного, вампиров — не может быть точно. Как минимум — до вечера, как максимум — если ночное небо будет ясным, то никого не выпустят из имения принципиально. Но все-таки Астариону тревожно.       Баалистка, чародейка, серая дроу и просто леди Таврин является строго к назначенному времени. Не прицепиться, не докопаться, и оттого хочется закатить глаза и просто вставить какую-то колкость. Тем более, что идея и рвение изучить вампирские шрамы принадлежит именно ей. Астарион этого интереса не разделяет: шрамы и шрамы. Мерзкое, постыдное напоминание о былом, оставленное рукой такого же садиста, как и сама дроу. И почему его гнилое прошлое просто не могут оставить в покое? Он ведь так старается закрыть эту поганую страницу жизни, но кому-то принципиально важно сковырнуть с трудом зажившие рубцы еще раз.       В конце концов, он ведь не лезет в ее прошлое и не докапывается до того, почему в ее покоях стоит идиотское фортепиано. А ведь очень хотелось бы. Тогда какого черта это делает она? И почему эльф вообще семенит за ней следом?       Пунктик «вывести Тав на задушевный диалог» откладывается в голове. Астарион понятия не имеет, как с ней можно говорить откровенно, получая при этом четкие ответы, но как-нибудь все же попробует.       Без лишних слов — впрочем как всегда — леди ведет вампира к «Дьявольской доле». Заходит без звонка или стука как к себе домой, и вампир подмечает: видимо, уже когда-то здесь была. Интерьер внутри дьявольской лавки в точности такой, как и следовало ожидать: слишком вычурный, бахвалящийся количеством заработанного и полный диковинок разной степени ценности.       Владелица лавки — Хелсик, известная диаболистка и особо ретивая поклонница Маммона — архидьявола, охочего до денег, благ и грешной жизни. Оттого почитающая такого наставника, колдунья всеми силами стремится соответствовать: от внутреннего убранства до количества предметов коллекции и услуг, доступных к приобретению. Проходя мимо стеллажей с диковинками, бледный эльф задерживается на пару секунд у каждого просто поглазеть. Вот что это за череп и какой адской твари он принадлежит? А этот клинок: как им вообще можно орудовать? Тут же явно смещен центр тяжести. А эти монеты: какова их ценность в недрах Баатора и за что ими можно расплатиться?       Дроу вампира не торопит, но адская коллекция для нее такого интереса не представляет. Широким шагом Таврин проходит к стойке и барабанит кончиком пальца по деревянному полотну, нетерпеливо вызывая торговку выйти к посетителю. Владелица «Дьявольской доли» — дварфийка, у кого в глазах практически буквально плещутся черти, а кровь состоит из золотых монет. Хелсик чрезвычайно охоча до любых денег, которые ей могут предложить, ценит, когда ее заслуги оплачивают по достоинству, и еще никогда не подводила. С чародейкой у нее отношения натянутые, но звон монет с лихвой загладит это недоразумение. — А вот и ты, — лисьим задорным тоном заводит дварфийка, забираясь на небольшую ступеньку у стойки. — На этот раз все-таки привела находку? — И кивает в направлении вампира, пялящегося на гигантский скелет какого-то адского создания.       Астарион оборачивается, встречается взглядом с дроу и дварфийкой и, считав намек, все-таки подходит к дамам. Хелсик жует щеку, щурит один глаз, окидывает эльфа взглядом, словно прицениваясь, и спустя пару секунд машет ладонью: — Ладно, пошли. Посмотрим, что на этот раз.       «На этот раз»? Отродье стреляет взглядом в дроу, но та делает вид, что пропустила мимо ушей и ремарку диаболистки, и немой вопрос вампира.       Дварфийка ведет безумную парочку на второй этаж. Неловко перескакивая по ступенькам и явно прилагая усилия, чтобы поднять короткие ноги. Астарион может лишь ядовито оскалиться, пока та не видит. Слабый тычок в бок — дроу, очевидно заметившая поведение эльфа, укоризненно кивает. Вести себя благоразумно, значит? Ладно, посмотрим как пойдет.       Второй этаж скорее похож на свалку или склад. Мешки, стеллажи, сундуки, удушающий запах благовоний — и все внутри небольшой комнатушки. Пространство в глубине этажа лишь слегка расчищено, а пол запачкан мелом — видимо, диаболистка всерьез увлекается призывом тварей разной степени инфернальности. Проверив, что все окна плотно зашторены, Хелсик зажигает свечи, пододвигает небольшой табурет в центре комнаты и командует посетителям: — Показывайте.       Повторять дважды не стоит: Астарион усаживается на мизерный табурет — скорее для того, чтобы коротышке было виднее, чем из нужды — и стягивает рубашку через голову. И вновь ощущает себя коровой на ярмарке под пристальным оценивающим взглядом Хелсик. Странно конечно: когда его спину изучает дроу, такого чувства не возникает. Короткий взгляд в сторону — баалистка стоит поодаль, заложив руки за спину. Типичная для нее поза выжидания вердикта. — Так-так-так, — возбужденно лопочет Хелсик, освещая свечкой шрамы. — Да вы по адресу, мои хорошие!       Дварфийка ставит палец на лопатку отродья, вчитываясь в рисунок, и Астарион нервно дергается, скидывая прикосновение. Мерзость! Впрочем, диаболистке плевать на его замашки. Не обратив внимания на выходку, Хелсик заводит могильным тоном, не предвещающим ничего хорошего: — Сии мертвецы не клянутся огнем, Слова судьбоносные им не доступны, Но жертвенность их потревожит покой.       Молчание. Задумчивое, гробовое и непонятное. Немного поразмыслив, дроу вытаскивает из бокового кармана кусок пергамента и передает диаболистке. — Теперь это.       Астарион подозревающе щурится в адрес чародейки. — Рисунок шрамов на спине другого отродья, — отмахивается Таврин. К своему удивлению, Астарион вдруг вспоминает, что вообще-то его названный брат пал от ее руки. Неужто ему настолько было плевать на своих сородичей, что этот факт стал столь незначителен? — И сила бурлить во мне будет стократно, Враги же падут от мощей инфернальных. Я приношу в жертву верных отродий.       По спине проходит мерзкий холодок. Что значит «приношу в жертву»?.. — Это текст инфернального ритуала, уважаемые, — заключает Хелсик, отрываясь от пергамента. — Скорее всего, написанный в виде поэмы и разбитый на части. А вот отсылка к огню и формат начертания символов намекает на весьма конкретного архидьявола, — Астарион краем глаза замечает, как дергается бровь дроу. — Мефистофеля.       Таврин накрывает лоб ладонью и тяжело вздыхает. Хелсик же, напротив, выглядит и звучит слишком восхищенной. А Астарион… ничего не понимает. Какая к черту сделка? На кой черт? Каким образом? И… бывший хозяин собрался принести его в жертву? Его, Астариона? После всего того дерьма, что уже с ним сделал?! Бледный эльф нервно натягивает обратно рубашку.       Мыслей в голове слишком много и мало одновременно. Все, что может вампир — безвольно, тупо таращиться в одну точку, не в силах на что-то большее. И с каждой секундой все сильнее и сильнее ощущаются беспомощность, собственная незначительность и мерзкое осознание:       «Ты всегда был всего лишь вещью». Как половая тряпка, которая собирает на себя все дерьмо и выбрасывается за ненадобностью. И вновь становится дико, невероятно пакостно, одиноко и холодно. — Мне нужна конкретика, — цедит баалистка, отлипая от дальней стены. Дроу проходит вдоль уставленной хламом комнаты и встает напротив диаболистки. — Не туманная расшифровка и подводка к некому ритуалу, о котором я и так догадывалась, — аккуратное движение ладони на плече вампира, и по телу Астариона проходит волна тепла. В точности такая же, как и в тот раз, когда он был готов заскулить от ледяной холодной камеры. Удивительный контраст в противовес ледяному тону, которым Тав обращается к Хелсик. — Ну же, Маммонова отмычка, неужели никаких идей? — Есть несколько, — тянет дварфийка слишком ехидным тоном. — Детали, госпожа Избранная, дьявол кроется именно в них! Мне нужно несколько дней на поиски. И вознаграждение за проделанную работу.       Увесистый мешок падает в руки диаболистке. Астарион оборачивается и пытается хотя бы визуально определить, сколько золота только что было отдано. — Остальное получишь как узнаешь детали. Передашь моему дворецкому. Ты никого не видела и ничего не знаешь.