За семью печатями

      Таверной питейную баалистов назвать язык не поворачивается. Кабак, рыгаловка, трактир — в зависимости от воспитания и богатства словарного запаса можно выбрать любое. Но точно не что-то благородное. В кабаке ничего не готовят — ведь есть подобие столовой. Не обслуживают — сами разберетесь. Набор алкоголя разной степени крепости всегда варьируется. Что-то принесут, отберут, выкупят у гильдий, провезут контрабандой — и ассортимент на вечер готов. Завоз выпивки — прерогатива энтузиастов, но даже самые нечестивые лиходеи хотят развлечений и кутежа, и оттого каждый старается найти способ, где алкоголь в кабаке не закончится никогда.       Расплачиваются, впрочем, вполне по-привычному: золотом. Даже живя в руинах и общаясь с одними и теми же, сектантов сложно назвать закрытой коммуной или племенем. У многих есть своя жизнь за пределами обители, работа и контакты. Никто не запрещает культистам проводить время на поверхности, развлекаться и находить иные способы занятости — что угодно, лишь бы чужаки не прознали о расположении входа в святыню. И у такой поблажки есть логичное объяснение: в культ пускают только фанатиков.       Впрочем, даже если пиво закончится, а ликер в кабаке не появлялся уже месяц, бутылка-другая вина для главы культа найдется всегда. Исключительно дровского сухого и никак иначе. Местные энтузиасты об этом знают, и посему заветный напиток хранят в надлежащих условиях, не вскрывают и лишний раз не притрагиваются.       Скелеритас, посланный за бутылкой, проскальзывает в открывшуюся дверь черного входа. Бармен — такой же энтузиаст, в народе прозвавшийся Хряком — больше за тучное телосложение, красное вздутое лицо и регулярные поставки мяса для местной столовой — закрывает дверь за Гнусом и грузно топает до погреба. Что, конечно, тоже слишком громкое название для холодной каменной комнатушки, хаотично набитой пойлом. Дворецкий осматривается вокруг. Та же стойка, те же небрежно вымытые стаканы и запах спирта, но все-таки что-то не так.       Да, точно, сегодня здесь слишком шумно. Сильнее обычного для такого времени. Сектанты себе в громкости речи не отказывают, но в середине дня большинство из них заняты работой разной степени кровавости, и те немногие, у кого есть время и повод заскочить в кабак, особо не буянят. Запрыгивая на стул по ту сторону стойки, Гнус высовывается и прислушивается.       Скелеритас Гнус без иронии считает своей работой сбор слухов и настроений внутри культа. Это нужно, важно и полезно, ведь именно так можно понять, что думают сектанты, насколько довольны условиями своей жизни и насколько их устраивает заданный госпожой курс. Поначалу дворецкий пылал лютой ненавистью ко всякому, кто имел неосторожность сказать хоть одно недвусмысленное выражение в адрес миледи или усомниться в ее методах, но вскоре научился отделять дурное от серьезного.       О чем же нынче щебечут адепты бога Убийств?       В самом углу кабака за грубо сколоченным столом собрались несколько культистов. Свечи коптят, на столе стоят кувшины с дешевым пойлом. Одна из культистов, в которой Гнус безошибочно определяет Орин, нервным переходящим на истерию тоном, ведет дискуссию: — Слышите? Слышите ли вы нашего бога, как я? А уверены ли вы, что мерзавка, восседающая на вершине культа, его слышит? О-о-о, нет! Отец говорит со мной, взывает, а она! — Допельгангер вскидывает едва зажившие от увечий руки. — Она волочит нас в пропасть! — Типун тебе на язык такие речи вести! Глава мудра, он ведет нас путем, уготованным Владыкой, и… — Видишь? Вот видишь?! — Фальшивка вскакивает из-за стола, гремя прогнившим стулом. — Ее здесь нет, а ты страшишься. Трясешься как крыса и сказать боишься. — Что ж ты сама главе это в лицо не скажешь? — Нагло усмехается второй культист. — Вещать в пустом кабаке — одно, а как к делу переходить — так ты и ни при делах.       Резким движением витой клинок врезается в поверхность стола в паре сантиметров от второй ладони баалиста. Мужчина нервно дергается, не ожидав такой агрессии. — За свои попытки с меня трижды сняли кожу. Знаешь, как она это делает? — Допельгангер бесцеремонно забирается с ногами на стол, трясясь от гнева. — Медленно, мучительно, словно делает забеловку, а не калечит. А была бы настоящей главой — разодрала бы в клочья и не оставила живого места!       Оба культиста молчат. Определить причину их реакции для Скелеритаса невозможно. — О-о-о, я вижу. Все-все вижу. Вы не понимаете. Раздумываете. Вам влили в уши сладкую правду о том, что новая глава — чистейшая Избранная. Недосягаемая. Непоколебимая. Исключительная, — Орин сплевывает на пол. — Брехня! И правила — эти бесконечные правила! — еще большее насилие над нашей верой. И вы боитесь. Но не ее, нет: вы боитесь гнева Отца и бога своего, и этих правил.       Клинок вытаскивается из стола, и допельгангер крутит лезвие в ладони. — Но что, если можно вспомнить сладкое прошлое? Вернуться к истокам, когда кровь лилась рекой, а стопы прилипали к полу от количества жертв? Когда святыня сияла от трупов, а клинки стачивались о мясо?       И Орин переходит на шепот, что могут слышать лишь культисты, но не Скелеритас.       Дворецкого буквально трясет от негодования. Врет, нагло лжет в каждом слове! Фальшивка не слышит их бога — ведь как создание Баала Гнус знает это наверняка — и лишь потворствует своей ненависти. Не видит дальше своего носа. Многочисленные унижения и воспитательные меры не помогли, а лишь усилили ненависть Орин к госпоже. И теперь она какого-то черта возомнила себя мессией.       И что самое мерзкое, она начала подговаривать других.       Хряк наконец-то выбирается из каморки с припасами. Скелеритас Гнус выдирает бутылку вина из лап бармена, кидает Хряку несколько золотых в оплату и стремительно спешит обратно к госпоже.

***

— Миледи, зреет бунт. Беда. Опасность, ужасная опасность вам и вашему гениальному плану!       Таврин едва ли отрывается от работы. — Г-госпожа?.. Со дня на день начнется хаос!       Даже ухом не ведет, полностью погруженная в процесс. Свеча на письменном столе отсвечивает на пергамент, сама поверхность уставлена многочисленными записями, а выглядит госпожа слишком… хаотично для самой себя. — Ты принес вина?       Дворецкий практически обиженно сводит подобие бровей к переносице. — Миледи-и-и, — тихо подзывает дворецкий. — Вы не слышали моих стенаний? — Гнус, — раздраженно отрезает Таврин. — Ты знаешь такое выражение, как «белка-истеричка»? — Вообще-то она подцепила его у Астариона, но в моменте фраза показалась настолько комичной и бьющей в «яблочко», что дроу, пожалуй, добавит ее в словарный запас. — Ох, моя горделивая нечестивая хозяйка! — Заунывно заводит дворецкий. — На этот раз все может оказаться куда серьезнее. Позволите мне выследить мерзавку Орин, что порочит ваше святое имя? Ну же, госпожа! Давайте сделаем это и убьем ее вместе! — Отдай мне мое вино и делай что хочешь, — и снова утыкается в работу. Совершенно не придавая значения тревогам Гнуса.       Как бы Скелеритас не любил свою хозяйку, дворецкий должен признать: временами она просто невыносима. Амбиции — отличительная черта всех порождений бога Убийств, даже самых дальних, в ком божественного не более, чем с ноготок. Госпожа своей амбициозностью, гордыней и планами пробивает потолок нечестивой богадельни, порой слишком сильно вдаваясь в детали и размышления о глобальном, но пропуская мимо более приземленное. Она выстроила идеальный порядок на территории обители Баала и руин разрушенного города, поставила себя выше всех в иерархии, любит контролировать, но ее слишком мало интересует чужое мнение. Не ее статуса дело — слушать плебейскую массу фанатиков, но…       Ее гордыня губительна. В себя, свои силы и свои правила. Дворецкий может только восхищаться, как в одном создании может сочетаться гениальная трезвость ума и настолько слепая, граничащая с помешательством гордыня. Был ли ее характер вложен самим богом Убийств?       И оттого выслеживать, вынюхивать и собирать мнения и сплетни входит в обязанности Гнуса. Чаще всего зарождающиеся недовольства подавляются особо кровавым способом, но сейчас миледи плевать вообще на что-либо. И добиться ее реакции возможным не представляется.       Что ж, «делай что хочешь» можно трактовать по-разному. Тяжелая бутылка вина громко ставится на рабочий стол. — И еще кое-что, — кидает дроу вдогонку. — Узнай у Хелсик, достала ли она информацию о вампирском ритуале. Забери и доставь мне. — Будет исполнено, миледи.       И, когда дворецкий по щелчку испаряется легкой дымкой, баалистка позволяет себе тяжело вздохнуть и устало потереть глаза ладонями. Все, что может Таврин — тупо пялиться в одну точку, не зная, за что ухватиться первым.       Слишком. Много. Всего.       Есть постепенно продвигающееся дело с Абсолют. Черепашьими, нетвердыми шагами, но работа идет, и оценивать нужно каждый шаг. Авантюра слишком рискованная и полная дыр, посему никогда нельзя оставлять дело на самотек. Все послания от Торма и Горташа дроу перечитывает по десять раз, перепроверяет и отвечает письмом с кучей ремарок и нюансов.       Есть дела насущные. Таврин не глупа и прекрасно понимает: ее отсутствие в обители бога Убийств незамеченным не осталось. Гнус, может, и преувеличивает, но суть понятна: толпа баалистов недовольна, взбудоражена и имеет ряд претензий к блудной главе. Критических моментов не произошло, но все ждут, пока глава культа извинится перед сектантами в ее собственной манере. То есть через подношения.       Подношения в Храме сродни празднику. Они не могут быть слишком частыми — ведь население Врат Балдура тоже не бесконечное, — но обязаны быть грандиозными. Каждый месяц какая-то часть пойманных жертв отправляется в темницы в противоположном от покоев баалистки коридоре Храма. Критерии отбора? Никаких вшивых и болезненных нищих, алкашей и проституток. Их можно убивать, но приволакивать сброд на алтарь нельзя и под страхом смерти. Поймают свежую кровь — хорошо. Попадется служитель другого бога — вообще отлично. На это мясо не жалко даже еды, ведь свинью тоже кормят перед убоем, верно?       И так примерно раз в сезон все культисты замирают на каменных лестницах Храма, превращая их в трибуны. Томящихся взаперти жертв приводят к алтарю, а глава баалистов зычно и громко обращается к Отцу, взывая к его милости и разделывая жертв у всех на виду. Жестоко и изощренно, чтобы каждый сектант прочувствовал в ноздрях металлический запах крови, а в глазах рябило от обилия красного. По окончании ритуала подношений никто не остается равнодушным, толпа рукоплещет главе культа, а сама Таврин выдыхает с чувством выполненного долга и временным удовлетворением. Кормить чужие соблазны просто, а вот свои требуют кратно, кратно больше, и подношения насыщают лишь временно.       Что происходит дальше? Тела жертв убирают из святыни, — и чародейку не волнует, куда они попадают потом — Храм отмывают до блеска, и по завершении баалистка садится прямо на каменную поверхность алтаря и погружается в транс. Отец требует диалога после каждого ритуала подношений, и это — те редкие моменты, когда его вообще можно хоть как-то услышать и почувствовать.       Новый ритуал должен состояться на следующей неделе, и к нему также следует подготовиться.       Кроме глобальных и насущных есть дела периферийные, что, впрочем, набирают обороты в важности прямо на глазах и грозятся перерасти в высокоприоритетные. Взять хотя бы чертов вампирский ритуал. Таврин понятия не имеет, что на уме у Касадора, но отчего-то уверена, что придется вмешаться. От того, с какими вестями вернется дворецкий, зависит судьба как самого патриарха, так и его отродья.       Отродье. Чародейка встряхивает головой, пытаясь скинуть мысли, но ничего не получается. В последнее время мысли сводятся к нему слишком часто. И той, кто так долго жила в полном одиночестве, эта перемена… не нравится? Непривычна? Интересна? Черт ее знает, но в планы баалистки это явно не входило.       Ничто из произошедшего накануне не входило.       Они вышли из «Дьявольской доли», погруженные каждый в свои мысли. Дроу — в возможные варианты разгадок, эльф — в думы о своем незавидном положении. Это считывалось наверняка: бурлящий от эмоций, хаоса и заразительного жизнелюбия взгляд потух, из красного став грязно-бордовым, тусклым, фигура потеряла былую осанку, и как будто даже кончики острых длинных ушей немного опустились.       Положение дел Таврин не нравится. Такой Астарион ей не нравится. Он мог злиться, язвить, флиртовать, увиливать, но одно всегда оставалось неизменным: в нем всегда было до иронии много жизни. Вампир существует по принципу «как если бы этот день был последним», но именно сейчас будто осознает, насколько на самом деле его существование мизерно. Объективно последнее является правдой, но давить лишний раз не хочется.       Уж не сочувствие ли это? Бред какой-то.       Выйдя за ворота «Дьявольской доли», дроу сворачивает налево к городскому парку. Вампир бледной молчаливой тенью семенит сзади, полностью осознавая, что по чужой территории без ее надзора никуда соваться не следует. Таврин этим пользуется, уводя отродье все дальше в парк от чужих глаз. Проходящие мимо горожане — редкие, уставшие от летнего зноя, и на парочку из неприлично бледного эльфа и такой же неприлично серой дроу внимания не обращают.       Почему парк Блумбридж? Просто потому что хочется. Той, что так долго провела в оскверненных проклятием землях, тоже необходима передышка и немного света. Как и от уже слегка опостылевшего быта и одних и тех же пейзажей и маршрутов «трупарня — личные покои — алтарь». Усевшись на самую дальнюю лавочку в тени деревьев, чародейка достает из небольшой походной сумки курительную трубку и, засыпав табачной смеси, поджигает простым заклинанием.       Привычка курить так и не сформировалась до конца. В обычной ситуации баалистка к трубке не притронется, но иногда все-таки тянет. Особенно там, где решение принять чертовски тяжело, ярмо ответственности тянет вниз или сложившаяся ситуация уж слишком тяготит. Или это уже считается за привычку?       Коротко зыркнув на вампира, дроу безмолвно предлагает трубку. — Курить — вредно для смертного организма, — бесцветно язвит Астарион и, противореча самому себе, тут же принимает трубку. Очевидно не привыкший к тяжести наполнения, бледный эльф закашливается и сплевывает в кусты у лавки. — Адова сера! Что тут намешано? — Табак и немного расслабляющих трав. Выдыхай.       Еще одна затяжка. Вторая. Третья — и бледный эльф откидывается на спинку лавки, пялясь вверх на зеленую листву. Все таким же унылым, лишенным красок и оттенков взглядом. Словно сейчас рядом с дроу на скамейке сидит ее собственное отражение: такое же серое, безмолвное и размытое. Отродье крутит трубку в ладони и бесцветно заводит: — Она старая. — Это трофей. Забрала с тела одного из трупов. — Дай-ка подумать, — хмыкает Астарион. — Частный детектив Ганн?       Таврин удивленно выгибает бровь в ответ. — Твой дворецкий как-то рассказывал сказку на ночь, — отмахивается эльф. — У него всегда был слишком длинный язык. — Эта история была увлекательной. Всегда было интересно, что же последовало дальше.       И впервые за все время в глазах эльфа сверкает что-то отдаленно похожее на жизнь и интерес. Немного повременив с ответом, дроу решается: — А дальше убийца из культа принялась трепать языком, вырезать тогдашних лидеров как свиней и стоять на своем. Убить, выслужиться, договориться, провести демонстрацию силы. Повторять до победного, — взгляд серых глаз бесцельно блуждает по пространству парка и останавливается на силуэте отродья. — Это не так сложно, как кажется. — Занятно, — фыркает бледный эльф. — Едва ли вижу твоего дворецкого в роли учителя по риторике, убийству и управлению сектантами. — Меня растил не Гнус.       Вынужденное молчание скорее схоже с обдумыванием. Очевидно, сейчас они ходят по острию ножа. Никто из них не любит вопросов о делах ушедших. Вампир отвечает нехотя, скорее из нужды, ведь от его ремарок зависит возможное благополучие. Баалистка вопросы игнорирует в принципе, не утруждая себя ответами. Право дело: какая ему должна быть разница, кто она, где выросла, как сформировались взгляды и как ее зовут?       И когда вампир уже открывает рот, дроу резко перебивает, отвечая наперед: — Я выросла в семье музыканта и портнихи. Жила на улице Локли, обучалась в обычной плебейской школе, брала у отца уроки игры на фортепиано, а ночами практиковалась в магии. Родители были эльфами и никогда не скрывали того, что подобрали меня на улице. Да и отрицать отсутствие родственной связи было бы бессмысленно.       Словно прочитав мысли, бледный эльф вытягивает ладонь с курительной трубкой, и дроу наклоняется, делая глубокую затяжку. — Если хочешь знать, как относятся к темным эльфам во Вратах, я отвечу сразу: паршиво. Никаких друзей, хороших знакомых и нейтрального отношения. Тебя либо ждут с малых лет в публичном доме, либо мечтают зарезать в подворотне. — И чего было больше? — Первого.       Взгляды пересекаются, и бледный эльф хмурится, очевидно примеряя информацию на себе. Слишком знакомый сценарий, не правда ли? Неловко кашлянув, Астарион сворачивает с темы, продолжая расспросы: — И что случилось с твоими родителями? — Догадайся.       Приемные родители не были первой жертвой. Она начала со своих обидчиков. Время шло, юная Таврин подрастала и оформлялась, постепенно обретая женственные черты взамен неказистых угловатых, что присущи подросткам. И из мечты любителя помладше и экзотичнее юная и озлобленная дроу превратилась в идеал любителей поопаснее и экзотичнее. В какой момент ее переклинило? Уже и не вспомнить, но от обидчика с сальным языком остались одни ошметки, а малолетнюю убийцу так и не нашли.       Родители лишь стали последним мазком на картине чудовища в теле темной эльфийки. Тогда же и появился Гнус, а свою сущность пришлось принять и двигаться дальше, прокладывая путь убийствами и покорением своих соблазнов.       И Астариону бы сжаться да побежать прочь, но отродье, кажется, совершенно не боится. Ни истории, ни очевидной угрозы, которой баалистка пропиталась, кажется, насквозь. Болезненно хохотнув, Астарион позволяет себе усмешку: — Я даже завидую, ведь ты хотя бы что-то о себе знаешь. В моей жизни было так много дерьмовых пятен, что себя до обращения я практически не помню. — И все-таки?       Астарион глубоко затягивается. Морщится, снова прокашливается, и продолжает практически обыденным тоном: — Родился в семье аристократов. Стал городским судьей, чуть не был прирезан бандой гурцев в акте мести за последний приговор, но был спасен и милостиво обращен в отродье, — бледная ладонь проводит в воздухе, словно очерчивая границы импровизированного «до» и «после». — Мою могилу при желании можно найти на кладбище Верхнего города. Правда, я никогда ее не посещал.       Таврин задумывается. А ведь повернись история чуть иначе — и они могли бы встретиться. Серый нежеланный во Вратах гость и городской судья. Наверняка добившийся своего поста исключительно красноречием да красивым лицом, ведь дроу ни за что не поверит, что столь эмоциональный и нетерпеливый Астарион мог относиться к своей работе серьезно. Как бы это было? Что бы они сказали друг другу?       Наверняка в зале суда это и произошло бы. Господин судья бы окинул темную эльфийку презрительным взглядом и вынес приговор, не вдаваясь в детали. Повешение, казнь, бесчисленное количество ударов плетьми, от которого не выживают — вариантов убить масса. И Таврин не сомневается: если бы и попала под строгую руку правосудия, то точно не за дело, а просто по факту происхождения. Карать ее явно есть за что, но величайшее прегрешение Таврин перед городом — оказаться дроу во Вратах.       И хочется спросить вампира, каким он был судьей, какими делами занимался и как выносил приговор, но… — Все. Точка, — продолжает вампир. — Я даже не помню, какого цвета были мои глаза, — и снова рубиновый всплеск тухнет. — Омерзительно. — Желтого. — Что? — Твои глаза были желтого цвета.       Взгляды пересекаются, и в рубиновом напротив плещется нездоровый, практически детский интерес. — Моим первым опытом над твоим телом была попытка избавления от вампиризма, — нехотя поясняет Таврин. В моменте кажется неприятным рассказывать ему о сути исследований в таких подробностях. — Сначала я полностью переливала кровь, заменяя стылую нежити на свежую эльфийскую. В теории полное переливание должно было запустить процессы в организме. Безрезультатно. Потом, — дроу слегка прикусывает губу. — Я закачивала кровь прямо в сердце. Эффект был временным: свет тебя все так же убивал, зато цвет лица и глаз изменялся до более естественного, — баалистка аккуратно вытаскивает трубку из ладоней Астариона и вытряхивает содержимое. — Так я узнала, что у тебя были желтые глаза. И веснушки на носу.       И показывает на себе, хотя очень хотелось бы на нем. Буквально коснуться кончиком пальца там, где ворох бледных пятен проявлялся на неживом лице. Тогда баалистке это казалось интересным со стороны науки. Сейчас исход кажется по-своему трагичным.       Астарион внимательно следит за движением ладони и нервно трясет головой. И дальнейшая реакция могла быть любой: от шока до истерического фальцета или агрессии. Ожидать от вампира можно воистину чего угодно — темперамент позволяет ударяться в крайности. И снова он удивляет: вампир лишь хохочет в ответ и отмахивается. — Ты — просто находка, знаешь об этом?       Дроу моргает в непонимании. — О, нет, не подумай! Твоих исследований я не забуду никогда, как и то, насколько бесцеремонно и по-хозяйски ты копалась в моем теле, — укол ощущается весьма ядовито. — Но знаешь, что самое занимательное?       И вампир придвигается ближе. — Твое естество интригует меня куда больше, чем пугает. А фортепиано и детские сказки в твоих покоях интересуют сильнее дел в культе. Кто же спрятан за маской главы секты, Тав?       Дроу сощуривается. Никто и никогда не хотел знать о той части, которую зовут Таврин. Почти никто не звал ее по имени, — и уж тем более не применял сокращений, — заставляя забыть этот атавизм. И своим высказыванием, столь нагло и вкрадчиво произнесенным, вампир буквально рушит стены, разбивает зеркала и перерезает все пути к отступлению.       И это одновременно раздражает и пробуждает в каменном сердце целый ворох эмоций. — Тебе бы бояться и шагу не так ступить, а ты флиртуешь с убийцей, — переходит на зловещий рокот, не отводя взгляда. И чувствует, как начинает утопать в красном. — Ты должен быть либо идиотом, либо больным. — Ах, да, Скелеритас рассказывал, что внутри отродий вашего бога сидят соблазны, — вампир лишь издевается в ответ, никак не восприняв угрозу. — Там было что-то про кровь и насилие. Слушал вполуха, если быть откровенным.       Он находится слишком близко. Приподнимается со скамейки, опираясь локтем о спинку, наседает сверху подобно хищнику и так же цепко смотрит. Тень от деревьев падает на лицо бледного эльфа, и на контрасте взгляд красных глаз кажется практически светящимся. Кровавым, текучим, опасным и таким притягательным. Чувство контроля стремительно испаряется, и Тав предпринимает последнюю попытку образумить обоих: — Этот Соблазн иной, Астарион. Он намного, намного сильнее простой «жажды крови или насилия», — дроу усмехается краешком рта. — И ты не представляешь, сколько вариантов лишить тебя жизни крутится в этой голове каждую секунду, как ты появляешься в моем поле зрения. — Это взаимно, Тав. Каждый момент гадаю, какова твоя кровь на вкус, и можно ли насытиться, если выпить все до последней капли.       И, не выдержав такого напора, Таврин тянет эльфа за воротник рубашки на себя. Не встречает никакого сопротивления, словно вампир только и ждал подходящего момента. Искры. Импульса. И вот он произошел. Проскочил, прострельнул, резко ворвался в сознание яркой вспышкой — и вот парочка из баалистки и вампира самозабвенно, голодно целуется на чертовой скамейке публичного парка. Наплевав на все рамки приличия и неприличия, полностью отдавшись порыву и едва сдерживаясь, чтобы буквально друг друга не переубивать в моменте.       Занимательный выходит контраст: убийца, что так сильно порывается истязать, но держит в узде свои соблазны, да вампир, у кого природой заложено воспринимать любое существо как сосуд для пропитания.       Тав могла ожидать чего угодно: выдержанности, техничности, излишней умелости — ведь никогда нельзя забывать, скольких он целовал до этого и что может ощущать — но не чувствует со стороны ничего кроме ошалевшего желания продолжать. Короткая вспышка боли — острые клыки прикусывают нижнюю губу и оттягивают на себя. Вампир отрывается лишь на мгновение, чтобы судорожно вздохнуть и мечтательно протянуть: — Амброзия. Как я и думал.       И, бесцеремонно завалив баалистку на укрытую под листвой деревьев лавку, вновь набрасывается сверху. Курительная трубка детектива Ганна падает в траву.       Таврин прекрасно осознает, кем является в глазах простого обывателя, что не благоговеет богу Убийств: маньячка, садистка и просто темная эльфийка. Таких, как она по-хорошему бы убивать на месте. Как минимум — сторониться. Но явно не флиртовать, задавать вопросы о личном и целовать со всем упоением.       В наличие чувств у бывшего подопытного дроу не верит. Вампир, конечно, не блещет интеллектом, но идиотом не является точно. Быстро схватывает, адаптируется и с легкостью выкручивается из возможных передряг.       В том, что бывший куртизан отлично целуется и знает, как подобрать момент и что сказать, баалистка не сомневалась. Наверняка и секс с ним ощущается отлично — ведь по его же едким вставкам от его содействия пострадали сотни. Выглядит отлично, — да и всегда выглядел, если уж откровенно, даже в моменты истощения — одевается опрятно, неплохо шутит и в целом по общению ощущается как глоток свежего воздуха.       И в доказательство мыслям внизу живота слегка начинает тянуть. И это одновременно повергает в замешательство и раздражает. Дроу не помнит, когда в последний раз испытывала хотя бы легкое возбуждение. Связей в жизни баалистки было немного, и все из них — из интереса, а не желания. Понять себя, партнера, изучить лимиты и условия — и в очередной раз разочароваться. Каждый раз не хватало привязанности и эмоций. Тут же их хоть отбавляй — хлещет как из ведра и окатывает контрастами так, что только и успевай реагировать.       А как реагировать, Таврин не знает. Чувство контроля, к которому столь привыкла глава культа, утекает сквозь пальцы, и ей это ой как не нравится.       Впрочем, вопросы возникают и в другом: на кой черт вампиру все это надо? И зачем ему влезать в какие-то связи? Тем более, что ему явно есть с кем проводить свой досуг.       И это — еще один нюанс, что в теории может вылиться в проблему.       Они оторвались друг от друга тогда, когда дело грозило перейти в самое неприличное. Губы вампира — на ее шее, одна ладонь очерчивает колено, вторая держит запястье. Никаких синяков, засосов, кровавых укусов и принуждений — вампир максимально обходителен. Ограничился прокушенной губой и пошел блуждать дальше по ее телу, постепенно проверяя границы дозволенного. Осознание стрельнуло лишь тогда, когда прохладная ладонь переместилась от колена выше по бедру, и пришлось остановиться. — Знаешь, о чем я подумал? — Хитро заводит вампир, когда безумный дуэт все-таки покидает пространство парка на закате. — Почему бы нам как-нибудь не устроить друг другу экскурсию по городу? — Хочешь посмотреть на все места моих деяний? — Подначивает чародейка. Город оживает после знойного дня, по широкому проспекту навстречу снуют многочисленные горожане, и слово «убийство» стоит придержать за более размытым «деяние». — Без обид, дорогая, но это меня интересует в последнюю очередь, — фыркает бледный эльф. — А вот на любимые заведения Тав я бы посмотрел. Взамен могу показать свои, — и скорее всего это будет Верхний город целиком. — И даже сводить на могилу, — и он коротко хохочет от абсурдности предложенного.       Идея звучит неплохо. Особенно на фоне только что произошедшего. Чародейка разглядывает расслабленно шагающего под руку вампира и задумывается: а ведь она никогда не придавала значения тому, как он выглядит. Не в медицинском контексте, а в более приземленном. Не разглядывала, не давала оценок, не рассматривала. Изучала тело вампира как мясник с претензией на хирурга, но не как женщина. Касалась множество раз, и все из них сквозили манией исследования, а не желанием притронуться.       И сейчас, в лучах закатного солнца, выделяющего острые хищные черты лица, он кажется ей действительно привлекательным. Особенно эта небольшая горбинка на носу — явно приобретенная, а не данная от рождения — и асимметричная верхняя губа. И морщины в уголках глаз и носогубной складке. И даже болезненные синяки под глазами его красят.       О причинах столь резкого сдвига она обязательно задумается, только чуть позже.       Но прежде, чем дроу успевает согласиться с предложением вампира, в личное пространство обоих влетает нечто третье. — Астарион! Какая встреча! — И правда. Спешишь по делам, Джен?       Запыхавшаяся полуэльфийка с длинными темными волосами, раскрасневшимися щеками и скопом газет наперевес лучезарно улыбается Астариону и переминается с ноги на ногу. Таврин озирается по сторонам: оживленная улица, теплый вечер и нарастающий шум. Рабочие идут по домам, пьяницы и загульные граждане высосываются из лачуг по делам ночным, и как будто бы логично, что в такой обстановке они встретят кого-то знакомого.       Как будто бы.       Иногда — хотя скорее «чаще всего» — удивительные события, знаменательные знакомства и приятные встречи происходят без причины. Просто потому что таково течение жизни. Верить в великую судьбу и предписанные истины — удел фанатиков-фаталистов, кто готов списывать собственное бессилие и причуды жизни на чей-то великий план. Таврин знает точно: ни один из богов не направляет, не прикладывает усилий, и уж точно не плетет нить судьбы.       Однако та же Таврин не была бы собой, если бы списывала любое стечение обстоятельств на рандом. Тем более, что о наличии неких приятных знакомых Астарион никогда не упоминал. И в подтверждение вампир слегка приобнимает даму. По-дружески, но бровь дроу все равно едва заметно дергается. — Ох, что это я, — полуэльфийка неловко хохочет и обращает взгляд по-оленьи невинных зеленых глаз к баалистке. — Меня зовут Джен, а тебя? — Моя дражайшая знакомая Таврин, — мурлычет отродье, сверкая довольным взглядом.       Дроу готова отказаться от всех своих слов и распотрошить нежить на органы за одно упоминание ее имени при ком-то другом. А его знакомую — просто за компанию. — Рада встрече, — сухо отвечает чародейка. — Не знал, что ты подрабатываешь вечерним почтальоном, — слегка подкалывает свою знакомую бледный эльф, совершенно не смутившись реакции дроу. Или же моментально перетягивая внимание на себя. — А, это? — Она трясет головой. — Несу прессу жрецам храма. Отец с другими служителями работает без продыху весь день, и даже не в курсе, что происходит в городе, — и в подтверждение шелестит пачкой газет. — В каком храме работает твой отец? — Слегка наклоняет голову баалистка. — В храме Келемвора, — ответ выскакивает настолько быстро и четко, словно ее спрашивают об этом постоянно. — Хороним по догмам нашего бога тех бедолаг, чьи тела находят на улицах города.       И на мгновение в зеленых глазах сверкает что-то непонятное. Оценивающее. Предупреждающее? — К слову: в газетах можно найти очень много интересного, в том числе и о делах религиозных. Уже читала свежий выпуск «Балдурского вестника», Таврин? — Нет. — Обязательно ознакомься, — и полуэльфийка нагло всучает газету дроу в руки. — Тебе помочь, Джен? — Вкрадчиво заводит бледный эльф. — Будет неплохо. Хотя они не тяжелые. Мне только донести, а потом, — полуэльфийка играет бровями. — Можем пойти обмывать конец дня в наше любимое место.       И оба приятеля обращают внимание на дроу. — Таврин? — Откажусь.       Ощущать себя пятым колесом в телеге? Нет уж, спасибо. И Астарион лишь жмет плечами в ответ, определяя свою компанию на вечер. Стопка газет сгребается в руки вампира, и Таврин разворачивается, стремительно исчезая с глаз долой.       Сначала газету хотелось сжечь. Потом — просто выбросить. За этим — придушить обоих и испещрить краем газетного пергамента. Не до смерти, конечно, но порезы от бумаги — тонкие, мерзкие, глубокие и долго заживают. А потом пришло осознание: с полуэльфийкой явно что-то не так, встреча не случайна, а в газете явно сокрыто что-то еще. Ведь недаром она была так настойчива?       Дроу вновь обращает внимание к теперь уже трехдневной свежести «Балдурскому вестнику». Кроме кучи желтых заголовков Тав нашла только один неприятный, но не выбивающийся из общей колеи момент: последняя статья.

«Еретики нового толка: кто эти безумцы, отвергающие богов?

В нашем городе объявились странные проповедники, называющие себя адептами новой веры. Они отрицают всех известных богов и утверждают, что лишь богиня Абсолют дарует истинный покой, счастье и просветление. «Она — источник всего сущего, и только через нее можно обрести свободу от заблуждений», — заявляют они, вызывая гнев местных церковников.

Отец Грегор, настоятель киота Штормового берега, уже назвал их учение ересью. Великие герцоги и служители порядка пока молчат, но ясно одно: спокойствие города под угрозой.

Будьте бдительны, да не соблазнятся души ваши!»

      Статья — очевидная желтуха, но прецедент дроу уже не нравится. В их договоренности с Горташем не было ни слова о том, что и так трещащий по швам и едва сформированный план будет хоть как-то освящаться. Чародейка знает точно: прессу контролирует лично Энвер, и высказывать претензии нужно именно ему. И как пропустил?       Недолго думая, дроу поджигает новую свечу. Видеть в темноте, как и читать, темная эльфийка может прекрасно, а свечи на столе служат больше источниками тепла и уюта, нежели освещением. Сейчас же огонь ей необходим по весьма конкретной задумке. Таврин берет газету в руки, встает из-за стола и наклоняется над пламенем, просвечивая пергамент через свет. Победная ухмылка сияет на губах.       Слово «Абсолют» в газете аккуратно подчеркнуто невидимыми чернилами, но хорошо прослеживается через просвет. Возможностей скрыть что-либо масса: написать молоком, яблочным соком, мочой в конце концов — и все это прекрасно читается. Дроу в своих подозрениях не ошиблась: таинственная Джен действительно крутится здесь не просто так. И, видимо, имеет на Астариона особые планы, либо… Либо хотела увидеть лично Таврин.       И что же она хочет ей передать? Баалистка пролистывает другие заголовки, ища зацепки:

«Алхимик обещает золото, а продает воздух!

Вчера на рыночной площади объявился загадочный алхимик, назвавшийся мастером Альбертом. Он клятвенно обещал превращать свинец в золото с помощью «тайного эликсира». Многие горожане, ослепленные жаждой богатства, уже выстроились в очередь, чтобы приобрести чудо-средство. Однако местные алхимики и маги, более искушенные в делах преобразования, сразу заподозрили неладное. «Это чистой воды уловка, чтобы обобрать доверчивых простаков!» — заявил старший гильдии магов.

Власти уже начали расследование, но алхимик, как и его «эликсир», таинственным образом исчез. Остается лишь надеяться, что горожане станут мудрее и не попадутся на подобные трюки впредь.»

      Уловка. Идем дальше.

«Лорд Горташ — сын сапожника или новый стандарт аристократии?

Великосветское общество потрясено невероятной новостью: лорд Горташ оказался сыном простого сапожника из Нижнего города! Как же такому человеку удалось взобраться на вершину дворянской иерархии? Ответ, как утверждают злые языки, кроется в благосклонности герцогини Стелмины, кого общество знает как… щедрую к молодым и амбициозным мужчинам особу.

«Он галантен, умен и, несомненно, обладает особыми талантами, чтобы заслужить такое расположение», — шепчутся придворные дамы, пряча улыбки за веерами. Однако не все так однозначно. Некоторые дворяне открыто называют его выскочкой, а жители Нижнего Города и вовсе смеются: «Энвер? А фамилия-то какая царская! Помним его как Флиммовского сопляка».

Кто же он на самом деле? Гениальный самоучка, поднявшийся из грязи в князи, или просто умелый льстец, воспользовавшийся слабостями знатной дамы? Время покажет.»

      Знает. Но статья интересна еще и тем, что Горташ пропустил это в печать. Что еще?

«Рыцарь сэр Гарольд бросил вызов… портному?

Вчера на главной площади Врат Балдура произошел скандал, который уже окрестили «потерей рыцарской чести». Сэр Гарольд, известный своим горячим нравом и любовью к дуэлям, вызвал на поединок… портного! Да-да, вы не ослышались. Мастер Мартин, скромный ремесленник, осмелился заявить, что новый плащ сэра Гарольда «сидит, как на корове седло».

«Это оскорбление моей чести и достоинства!» — кричал разъяренный рыцарь, размахивая мечом. Портной, однако, не растерялся и ответил, что «честь не в мече, а в умении признать свой паршивый вкус». Горожане, собравшиеся поглазеть на спектакль, разделились: одни поддерживали сэра Гарольда, другие — смелого портного.

В итоге поединок так и не состоялся. Великий герцог Рейвенгард, удачно проходивший мимо, лично вмешался, назвав происходящее «утратой здравого смысла». Сэр Гарольд был отправлен домой остывать, а мастер Мартин получил заказ на новый плащ… от самого герцога.

Кто же одержал победу в этой странной истории? Рыцарская честь или здравый смысл? Решайте сами, добрые горожане!»

      Утрата. Дроу перелистывает газету до конца, не находя больше никаких зацепок. Итак, что получается?       Абсолют, уловка, утрата, знает. Чародейка поджимает губы. Полуэльфийка с оленькими глазами — шаритка? И что они еще знают? И самое главное: почему она пытается донести свое послание до нее, главе другого, практически враждебного культа? Ведь всегда можно назначить аудиенцию, где две представительницы темных эльфов побеседуют по душам. Как всегда через язык угроз и недосказанностей, но все-таки.       Что-то тут не так. Таврин ставит пометку «выцепить конкретную шаритку для диалога». А насколько целой она выберется из обители бога Убийств, зависит исключительно от ее говорливости.

***

— Итак, мать-настоятельница Викония, — вампирский патриарх лишь немного тянет с прелюдией. — Запрос на поимку моего блудного отрока был изречен еще три луны назад. Две луны назад вы известили, что баженый сын был замечен в Верхнем городе. Одну луну назад вы изрекали, что вам нужно время и злато для поимки, — длинный сухой палец угрожающе стучит по поверхности дубового стола. — И ныне я не вижу ни отрока, ни возвращенного за бездействие злата.       От его речей у матери-настоятельницы дергается глаз. Касадор — терпелив, но не настолько, как хотелось бы. Мстителен и точно хотел бы покарать главу культа баалистов за ложь и присвоение себе отродья, но не настолько, чтобы умышленно оттягивать время поимки. Завладеть вампирским отродьем для него явно приоритетнее, чем отомстить кому-либо.       О своих планах на баалистку — ровно как и о подозрениях о паразитской личинке — Викония Зарру не рассказывает. Во-первых, едва ли ему это будет интересно. Если нужно — самолично вскроет отродью череп и выдерет паразита силой. Во-вторых, дела иллитидов приобретают больший масштаб, чем Викония могла предположить. Пленный гит раскололся, что на их плане чувствуют опасность массового цереморфоза, упомянул о неком артефакте, что желтомордые уроды ищут. Для чего — непонятно, но каким-то образом гитский артефакт и покорение иллитидов адептами Мертвой Троицы связаны. Пока что шариты заняты поисками любых упоминаний артефакта, но тщетно. — Лорд Зарр, — бесцветно поясняет Викония. — При всем уважении, но я не могу выкрасть ваше отродье средь бела дня на чужой территории. За выполнение условий вашего запроса глава секты культистов придет сначала по вашу душу, а затем — уже по мою.       И тут она даже не врет, но все-таки чуть увиливает. За передвижениями вампира следят как могут, но он редко остается один. Либо же шарахается в тех местах, куда путь шаритам недоступен. Приставленная послушница также оповещает: даже полностью расслабленный, вампир никогда не забывает, куда ходить не следует. Но что интересно: в присутствии баалистки отродье расслабляется настолько, что гуляет везде, где угодно, не страшась. В этом есть и плохая, и хорошая стороны. Плохая — тварь в такие моменты всегда где-то рядом. Хорошая — Викония оказалась права, когда возжелала дать безумной парочке немного времени. Шэдоухарт оповестила четко: видела в парке Блумбридж самую настоящую прелюдию. Когда прелюдия перейдет в коитус как закрепление слишком теплых взаимоотношений — дело времени. Викония навскидку дает несколько дней. Максимум — неделя, ведь Шэдоухарт описывала увиденное слишком красочно.       Все идет по плану. Разве что вампирский патриарх проявляет ненужное Виконии упорство. — Вы действительно мните, что мне докучает внимание сектантки? — Цедит Касадор. — Жду ее в своем поместье с распростертыми объятиями.       Интересно. Раньше он так не говорил. Впрочем… Желает напороться на баалово отродье вопреки здравому смыслу? Да будет так. В конце концов, выследить ее в замке Зарра проблем не составит. Нужно лишь приставить пару шаритов и вовремя оповестить мать-настоятельницу, когда главная угроза пересечет границы имения Зарра.       Что будет потом, Виконию не особо интересует. Вероятно, хаос. На одной главе культа строится абсолютно все — и вся упорядоченность рухнет в момент. Кажется, будто это хорошо — ведь весь культ в одночастье падет, — но по факту ничего приятного. Выпущенные на волю голодные до крови фанатики утопят Врата в крови, разбое и трупах, а с новым ставленником придется выстраивать общение с нуля.       И Викония бы сказала, что лучше сохранять все как есть… Если бы это не была конкретно Таврин. И матери-настоятельнице ради своей мести плевать абсолютно на все последствия. — Хорошо, лорд Зарр. В следующий раз, как ваше отродье появится в пределах досягаемости, его приведут к вам.

***

      Вампирское отродье задерживает дыхание, натягивая тетиву. Замирает на толстой прочной ветке дерева и прицеливается.       Задачу прострелить во-о-он той белке глаз бледный эльф поставил себе сам. Дышать ему нет необходимости, сил для натяжения лука у него достаточно. Все еще слегка хромает техника, но знакомых охотников, лучников или следопытов у вампира на примете нет. Посему приходится наращивать мастерство самостоятельно, попутно забивая пробелы в знаниях. Вопрос на повестке дня: точность.       Армейские лучники — плохой пример для подражания, ведь их задача стоит не в меткости, а в количестве выпущенных стрел. Ассасины арбалетами и луками не пользуются, предпочитая ближний бой. А вот следопыты…       Книжек о похождениях легендарного дровского следопыта Дриззта До’Урдена — много, и каждая едва ли не интереснее предыдущей. Эльф скептически относится и к половине описанного — ведь приключения больше схожи с выдумкой — но отрываться не планирует. Первые части он нашел в местном подобии библиотеки, с парой томиков помогла Джен, последний милостиво отдала Тав из личных запасов. Откуда у нее взялась ровно та самая нужная часть из середины цикла, вампир решил не интересоваться. В последнее время она и так стала слишком говорливой до деталей своей жизни и личности, и сбивать это настроение иными вопросами не стоит.       Пораскинув мозгами, вампир решил поставить книжного следопыта себе в пример. Право дело: отродье словно было создано для стрельбы из лука! Четкость зрения позволяет, физической силы для натяжения у него достаточно, а воздух вампиру в целом и не требуется. У Дриззта, конечно, еще была ручная пантера. Астарион бы завел себе кого-то другого. Волка, например.       Когда-нибудь и у Астариона будет такая же захватывающая, полная приключений жизнь, как у Дриззта: в этом он себе поклялся лично. А еще обещал найти возможность смотреть на себя в зеркало, сменить имидж, отрастить волосы, проколоть уши — и еще много-много-много всего незначительного, но что либо обрадует, либо разочарует.       Что угодно, лишь бы иметь хотя бы призрачное ощущение, что твоя жизнь и тело тебе принадлежат. Или отвлечься от того факта, что шрамы на твоей спине — не уловка садиста, а намеренный шаг тебя умертвить. Или…       Вампир отпускает стрелу, и острый наконечник пронзает белку насквозь.       … или, например, отвлечься от того факта, что тебя игнорируют третьи сутки.       Он приглашал чародейку в свою временную — или уже постоянную? — обитель. Шутил о ее состоянии, но ссылался, что все-таки некое понимание «своего дома» у вампира появилось. Дроу лишь иронично усмехнулась, стрельнула взглядом в сторону так и не замененных стекол на окнах, вставила что-то наподобие «рада, что тебе комфортно», передала нужную книжку и скрылась с глаз долой. Астарион не успел даже чмокнуть ее на прощание — а очень бы хотелось. И вот уже сколько времени ни слуху ни духу. На стуки в двери покоев и трупарни не реагирует — или вообще отсутствует, — в поле зрения не появляется, и это ощущается тревожно.       «На что ты вообще рассчитывал? У главы сектантов могут быть дела», — твердит одна часть сознания. «Она тебя умышленно игнорирует», — упорствует другая.       В любом случае, тенденция Астариону не нравится, но он в который раз вынужден лишь принять правила. И, спрыгнув с ветки дерева, вампир пробирается сквозь высокую траву в направлении упавшей добычи.       Четко в глаз, как и было задумано. Маленький трупик лишь слегка окропляет траву кровью, но зверя вампиру жаль лишь немного. Он сыт настолько, чтобы умерщвление животного не могло считаться вынужденной мерой, и посему концепт убийства «просто чтобы» Астариону не нравится. Но как еще тренироваться, если не на живых целях? От пары подбитых белок лесная чащоба близ Ястребиного гранитного холма явно не обеднеет. Или лисиц. Или медведя. На последнего вампирское отродье напоролось случайно, по ошибке забредя слишком глубоко. И все-таки кое-кто оказался прав: его тип нежити в состоянии одолеть такого сильного хищника.       Астарион замирает на месте, прислушиваясь к звукам леса. Как правило, это всегда шелест листвы, подвывания ветра, что обдувает сам гранитный холм, пение птиц и копошение мелких зверей. Звуки — хаотичные, дополняющие друг друга, и ритмичный шорох нарушает эту композицию. Краем зрения вампир выцепляет уже знакомый цилиндр со скелетом змеи, и глаза закатываются сами собой. — Что на этот раз? — Вампир выдирает окровавленную стрелу из туши белки, изображая безучастность.       Гнус озирается по сторонам, но пока что молчит. Возможно, лесная обстановка для него непривычна, а может, новое требование хозяйки по-своему сложно. В любом случае, просто так Гнус не приходит никогда. — Ну? — Бледный эльф издевательски тянет уголок рта в сторону. — Насколько ты лоялен к миледи, тощий эльф? — И дворецкий подпрыгивает почти вплотную, закрывая трупик белки тенью от шляпы.       Странный вопрос. Всецело и полностью? Готов принести себя в жертву во имя ее серого величия? Что он вообще ожидает услышать, будучи раболепным слугой? — Середина на половину, — язвит Астарион, обтирая куском тряпки наконечник стрелы. — А насколько ты дорожишь своей мизерной, презренной жизнью? — Ближе к делу.       Гнус снова сверкает мелкими блестящими глазками вокруг, словно чего-то опасаясь. Слегка выпрямляется, что ему несвойственно. Астарион заключает: Скелеритас не такой низкий, как можно было предположить. Просто слишком сильно горбится. Во весь рост дворецкий будет не шибко и ниже своей хозяйки.       Понизив тон голоса, уродец нерешительно заводит: — В культе назревает переворот. Темные, мрачные времена, даже для такого священного в своей нечестивости места! — Гнус переходит на шепот. — Главную зачинщицу ты знаешь, кровосос.       Орин. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, кого Скелеритас имеет в виду. — Она не настолько страшная, — Астарион лишь слегка язвит. Просто чтобы дворецкий наконец выдал, чего ему надо. Хождение вокруг да около должно быть исключительно его, вампира, привилегией. — С нее буквально содрали шкуру, а при желании убьют в два счета.       Он не видел настоящую чародейскую магию в деле, но уверен точно: убить допельгангера особого труда баалистке не составит. Не просто же так она занимает свое положение? Так с чего бы Гнусу вместо миледи приходить к тощему слабому кровососу? — Бунт развивается вот здесь, — Скелеритас бесцеремонно тычет гнилым пальцем эльфу в лоб. Астарион уворачивается от прикосновения, но мысль улавливает. — В башке того, кому закладывают угодную мысль. Методы госпожи по душе далеко не всем, но она слишком долго живет с этой ношей, чтобы увидеть в очередном недовольстве зерно сомнения. Зато смердящих богохульством предателей вижу я.       Внутри постепенно разрастается тревога. Тав — сильная, умная и чрезвычайно гордая. В плохом смысле: излишняя гордыня убивает. Недоглядеть, стать слишком высокого о себе мнения, возомнить больше — и в один момент это аукнется. Если ее не станет, то придет конец буквально всему. Деяния баалистки вычеркнутся из истории; бренное тело канет в небытие без похорон и отпеваний; выстроенная иерархия и порядок внутри культа рухнут в одночасье. А сам Астарион будет первым, за кем начнут охоту, буквально вынуждая возвращаться к уже подзабытому образу жизни крысы, загнанной в клетку.       Терять не хочется ничего из приобретенного: ни свободу, ни себя, ни безопасность, ни саму Тав. В ней сочетается слишком много противоречивого, ужасного и прекрасного, чтобы просто допустить ее кончину. — Раболепный слуга просит выследить мерзавку Орин и убить. — Что? Я? — Это выходит чуть громче и выше положенного. Бред сумасшедшего. — Поверь, нечестивый дворецкий и сам не в восторге от подобных союзников, — Гнус скептически осматривает лук и колчан со стрелами за спиной эльфа. — Но волею судеб никого сильнее жаждущего благополучия госпожи у меня на примете нет, — Скелеритас делает паузу. — И чтобы твой несомненно положительный ответ был для тебя выгоднее, у меня есть кое-что в ответ.       Уродец открывает небольшой походный мешок, покоящийся на плече, и выуживает оттуда несколько листов пергамента. Ветер шелестит листами, и Астарион думает, что будет до отвращения комично, если сейчас их просто унесет очередным порывом. Вампир скептически изгибает бровь. — Нечестивая госпожа послала своего слугу забирать детали вампирского ритуала у коротконогой диаболистки. И дворецкий исполнил ее приказ со всей дотошностью, — Гнус шуршит сложенным в трубку пергаментом под сощуренным взглядом вампира. — Дай-ка подумать: в приказе миледи не было ничего запрещающего читать текст до ее сиятельства? — Едко заводит вампир, догадываясь, к чему все ведет. — Именно так. И правда, начертанная на этих бумагах, ой как не понравится миледи, но разделит жизнь жалкого, неумелого отродья на «до» и «после», — зловеще сипит дворецкий.       Бледный эльф скалится самой мерзкой улыбкой. — И ты, конечно же, покажешь мне написанное до того, как это увидит Таврин? Пока что звучит не особо выгодно для меня.       По правде, если бы Гнус просто пришел к отродью за помощью, то Астарион бы не отказал. Просто не смог бы допустить, чтобы хоть что-то случилось с дроу. Но, видимо, уродец считает их взаимоотношения с баалисткой достаточно прохладными, и оттого ищет все варианты подкупить, склонить на свою сторону и удостовериться, что эльфу не взбредет в голову что-нибудь эдакое. Оттого Астарион не теряет момента и выбивает условия повыгоднее. — О, нет, кровосос, все куда интереснее: миледи не увидит некоторых страниц. Зато они будут полезны тебе. Вампирское отродье же хочет получить ключик к решению всех проблем?       А вот это уже интересно. Гнус настолько обеспокоен своей госпожой, что готов умышленно пойти на сокрытие деталей? И ведь прекрасно понимает, что Астарион может как согласиться, так и нарушить условия, просто донеся все утаенное баалистке. Или же все несколько сложнее. Что же в этих листах вообще такое?.. — Предположим, что мы пришли к соглашению, — машет рукой вампир и присаживается среди травы у ствола дерева. Там, где ветер тише. — Что конкретно нужно делать? Кроме зверского истребления порождений вашего бога, конечно же. — Стеречь, оберегать, не спускать глаз, — дворецкий впивается мелкими поросячьими глазками в отродье и снова горбится. — Всегда быть начеку, когда миледи выходит из своих покоев. Найти мерзавку Орин и прикончить, как только предоставится возможность. — Твоя миледи не вылезает из своих покоев уже который день. Кажется, ей ничего не грозит. — Скоро придется. И ты должен — обязан! — быть рядом. Если не вплотную, — на этот моменте в глазах дворецкого сверкает ирония. Знает об их маленьком томном действе на скамейке парка? — То где-то поблизости.       Допустим. Вампирское отродье задумчиво закусывает щеку. — Ваш божественный папаша не прикончит меня за убийство баалиста? — О-о-о, нет, кровосос, — Скелеритас проглатывает неуважение в адрес Баала. — Только вознаградит и благословит на союз.       И прежде, чем эльф успевает спросить смысл последней фразы, дворецкий подсовывает два листа добытого диаболисткой пергамента. Астарион вчитывается в каждый с цепкой дотошностью. Лист первый — формальное соглашение, определенно точно подписанное Касадором лично. Его росчерк вампир узнает из тысячи.

«Договор заключается между Касадором Зарром и архидьяволом восьмого слоя Баатора Мефистофелем.

Сим договором заключающий получает знание о природе Нечестивого Ритуала Вознесения, и волен использовать сие знание по своему усмотрению. Вторая заключающая соглашение сторона получает душу проводящего ритуал и все сопутствующие с ним траты».

      Это еще что за черт? Бледный эльф откладывает пергамент и скользит взглядом по следующей странице:       «Ритуал Нечестивого Вознесения.       Устрашающий, инфернальный и чрезвычайно жестокий — всеми этими эпитетами можно назвать Ритуал. Обряд требует жертвоприношения взамен на чистую силу. Проведение Ритуала дьяволом подразумевает, что принесенные в жертву души навсегда исчезают из плана мироздания.       Смертные существа из других планов обязаны придерживаться иных правил. Поскольку природа Ритуала произрастает из самых глубин Баатора, возжелавший Вознесения должен предварительно заключить контракт с дьяволом высокого ранга. Таким образом, дьявол выступает проводником к силе, дарованной вследствие Ритуала. Души, принесенные в жертву, отходят во владение дьяволу-посреднику.       Конечный эффект Ритуала Нечестивого Вознесения зависит от пожеланий жаждущего провести обряд и количества принесенных в жертву душ. При проведении Обряда смертным, условия обговариваются с дьяволом-посредником».       На третьем листе — снова почерк Зарра и до боли знакомые строчки, что уже были озвучены диаболисткой. Астарион задумчиво крутит травинку между пальцами и вчитывается в стройный стих, абсолютно точно составленный бывшим хозяином:

«Сии мертвецы не клянутся огнем,

Слова судьбоносные им не доступны,

Но жертвенность их потревожит покой.

О, дьявол огня, я — властитель ночей,

Вампир, что страшится солнца лучей.

Сними же светила палящий укор,

Верни мне вкус жизни, но не через кровь.

Осиновый кол — пусть рассыплется в прах,

И силы мои пусть не знают преград.

И сила бурлить во мне будет стократно,

Враги же падут от мощей инфернальных.

Я приношу в жертву верных отродий,

Чтоб пламя твое осветило мне путь.

Их души — твой дар, их тела — твои троны,

Их кровь — это ключ к моему торжеству.

О, Дьявол, восстань! Прими мой обет:

Я вечность отдам, но даруй мне ответ.

Сними с меня цепи проклятых оков,

И мир будет мой, и я стану здесь бог.»

      В душе взрываются пороховые бочки, разрушаются города, разрываются сердца, а земля разверзается под ногами. Вот же ублюдок. Чертов Зарр изначально, с самого первого вырезанного текста на спине знал, что все отроки пойдут на мясо и будут принесены в жертву. Карал, мучил, относится как к скоту, потому что всегда помнил: они — всего лишь вещи, чья задача быть принесенными в жертву. — Эту часть увидит миледи, — оповещает Гнус, шелестя травой близ Астариона. — А о существовании этого знаем только мы с тобой.       И последний, заключительный лист со всей четкостью описывает необходимые шаги для проведения ритуала. Последовательность действий, количество жертв, сроки — дотошность поражает. Лист ощущается теплым, пахнет серой, и вампир делает вывод: вытащен из самых глубин Баатора. Ошибки или подделки быть не может. — Ритуал Вознесения, значит?..       Астариону нужно многое обдумать, вчитаться еще раз в более располагающей обстановке, переварить свалившееся на голову, но… внезапная, скользкая и еле ощутимая мысль стреляет где-то в сознании, и отродье аккуратно поднимает взгляд обратно на Гнуса.       Скелеритас точно знал, что Астарион не посмеет нарушить их соглашение. Без его вмешательства может пострадать Тав, а без ее помощи вампир Касадора вряд ли одолеет. Прочитав любую из версий договора с Мефистофелем — хоть с подробностями, хоть без — она захочет просто убить патриарха, ни в чем не разбираясь и не раздумывая над другими, более рискованными опциями. Да, Астарион будет по-настоящему свободен, счастлив, доволен и благодарен, но…       А если он сам проведет ритуал? — Теперь-то ты понимаешь, кровосос, — довольно заводит дворецкий, прочитав осознание в глазах эльфа. — Благосклонность миледи нужно заслужить, и это, — он снова тычет гнилым пальцем в листы пергамента. — Твой шанс. — Это не вопрос благосклонности, — цедит вампир, ощетинившись на уродца. — Это вопрос того, как мне будет лучше. — Одно другому не мешает, тощий эльф, — отмахивается Гнус. — Раболепный дворецкий желает своей госпоже исключительно счастья. А я прекрасно вижу, как ты на нее слюни пускаешь, — уродец кривится в лице, но будто лишь для виду. — Миледи не нужны побитые жизнью крысоловы. Ей нужны соответствующие статусу.       Тав определенно точно не стоит знать о подробностях ритуала. Астарион уже видит ее реакцию. Нет, Зарра нужно убить. Нет, ритуал мы проводить не будем. И нет, Астарион, это не вопрос инфернальной сделки, ведь корень проблемы заключается в тебе. Слабом, ничтожном, неспособном защищаться и прячущемся за чужой юбкой. Касадор, конечно, редкостный подонок, но за его плечами гора опыта. А кто ты, Астарион? Просто бывший раб, захотевший благ и преференций.       Скорее всего, настолько в лоб она это не скажет, но скептический взгляд и пара отрывистых реплик полностью донесут ее позицию. Лист с описанием ритуала дроу порвет на мелкие куски, начисто лишая даже призрачной возможности владеть благами жизни.       Самого Зарра она тоже не даст убить так просто. Заберет на опыты и будет наслаждаться новой вампирской игрушкой, пока не надоест. Потом, быть может, позволит бледному эльфу довершить начатое и нанести последний удар, но это будет совершенно не тем. И останется Астарион и без заслуженных благ, и без вендетты. И Гнус, как знающий свою госпожу вдоль и поперек, прекрасно это понимает.       Вырисовывается несколько проблем, где основная: склонить дроу на свою сторону. Аккуратно закладывать нужную мысль, не углубляясь в детали и не выдавая своего знания. Чтобы, будучи в нужной кондиции, леди столкнулась с его, Астариона желанием, и не препятствовала исполнению. Да, она будет не в восторге от решения, принятого без ее вмешательства, но через секунду после вознесения поймет, что это было правильным. И точно, абсолютно точно оценит, проникнется уважением, вожделением, и раз и навсегда перестанет считать вампира придатком к себе или кем-то мизерным, недостойным своего внимания.       Астарион трогает губы и одергивает себя от идиотской улыбки. Впрочем, есть и хорошая сторона. Обольщать ее более не требуется, ведь заслуженная стычка с бывшим хозяином произойдет в любом из сценариев. И посему теперь можно… обольщать потому что просто хочется. Потому что это кажется приятным, уместным, непривычно томительным, непростым и интригующим.       Отвратительное признание приходит на ум. Ты не просто хочешь выслужиться. Ты хочешь ее поразить и заставить себя уважать. Общаться как с равным. Невероятно сложная задачка с учетом ее происхождения, но других, более приземленных и приятных сердцу знакомых у бледного эльфа нет. — Скелеритас, — тянет Астарион, пытаясь сформировать план. — Могу я попросить об услуге в рамках нашего уговора? — Смотря что это за услуга. — Мне нужно, чтобы ты в точности скопировал на пустой лист рисунок моих шрамов. До последней черточки.       И плевать на все остальное.