Глава XLII

«Вот оно, очередное доказательство того, что мне не стоило ввязываться в отношения, — размышляла Гессен, глядя перед собой. — Я так сильно боюсь, что он сделает мне больно, что решила укусить первой. А он еще жениться хочет. О, боги. У него каждый день как судный будет. Какой же кошмар. Он рядом, старается, терпит, объясняет, а я ищу пиздец там, где его нет. Не отношения, а минное поле». На улице стремительно темнело и холодало. Лара зябко потерла руки и попыталась согреть их собственным дыханием, но помогло не сильно. Включать печку не хотелось — она давно уже припарковалась у дома, смысла прогревать салон девушка не видела. Хотя она и так засиделась, выходить из машины Бориса и подниматься в его квартиру Лара не спешила, желая переварить все, что услышала и до чего додумалась во время разговора с Иваном. «И ведь я сама, сама, по своей воле и из-за своего больного воображения причиняла ему такую боль. Каково было бы мне, если бы он так же настойчиво пытался меня бросить? Каково было бы мне, если бы он устроил истерику, когда я просто хотела ему помочь? Даже думать не хочу. А ему пришлось испытать все это на себе. И почему? Просто потому, что эти мрази видели во мне не человека, а вещь, игрушку, которой можно тешить свое эго? Я совсем как дикий зверек, кусающий руку, которая его гладит, потому что раньше его пинали». В носу защипало. Лара сделала несколько глубоких вдохов, стараясь не расплакаться — ей не хотелось, чтобы Борис видел ее заплаканной и с поплывшим макияжем. «Как же стыдно. Я должна как-то это искупить. Я буду самой ласковой, самой нежной, только бы как-то загладить эту вину, как-нибудь исцелить его боль». Она вошла в квартиру, когда уже совсем стемнело. Стены встретили ее тишиной и полумраком, и девушка сначала подумала, что Борис снова спит — его все еще мучила слабость и сонливость, хотя жар и боль спали. А затем, словно кто-то подгадал момент, заиграла знакомая мелодия, и перед ней появился Романов — с уложенными волосами, идеально выбритый и, что удивляло, в черном фартуке официанта. Словно не замечая ее изумления, он с очень важным видом вопросил: — Лара Гессен? Ничего не понимая, Лара все же кивнула и промолвила: — По паспорту вроде бы так. — У вас забронирован столик на девятнадцать часов. Позволите помочь вам раздеться и проводить к столику? Сердце застучало так тяжело, что стало почти больно. Лара поспешно опустила глаза. — Да, конечно. Он невероятно бережными движениями размотал ее шарф и снял пальто; прежде чем Гессен успела возразить, Борис присел на корточки и стал расстегивать молнию на ее ботинке. Эта забота, вообще-то уже почти привычная, стала добивающим ударом — девушка до боли прикусила губу, чтобы не разрыдаться, и запрокинула голову. «Нет, нет. Я не могу, я не должна реветь. Пусть у него будет спокойный вечер. Он так старался. Я не буду его расстраивать». Словно читая ее мысли, мужчина поднял голову, и его глаза, такие чистые, не замутненные жаром, встретились с ее взглядом. Полумрак мог бы ее спасти, но Борис надел очки, и от его взора не укрылось выражение лица возлюбленной. Он чуть нахмурился и спросил: — Любовь моя, что-то случилось? — Что? Нет, нет. Просто спину прострелило, пока поднималась. Возраст, все дела. Ну, ты-то уж должен понимать. Он не поверил, Лара это видела. С секунду он пристально глядел на нее, на повлажневшие глаза, на прикушенную губу. Уголок его рта дернулся. Но заговорил Романов совершенно спокойным голосом: — Да, понимаю. Тогда позвольте проводить вас к столу, мадам, пока радикулит окончательно не испортил ваш вечер. Вопреки ожиданию Лары, ее повели не на кухню, а в гостиную. Когда они вошли, сердце вновь заныло, едва девушка рассмотрела обстановку. Пока ее не было, Борис перенес с кухни обеденный стол, умудрился добыть красивую темно-зеленую скатерть, канделябр и большую вазу, которой раньше у него совершенно точно не было. Теперь же она стояла на журнальном столике, а в нее был поставлен огромный букет зеленых роз с белой гипсофилой — точь-в-точь такой же, как самый первый присланный им букет. Она глянула на красиво сервированный стол, и ей едва не стало дурно, когда она вспомнила рассказ Бориса о том, как двое грузчиков матерились и пыхтели, пока тащили эти семьдесят килограмм на третий этаж. А он в одиночку тащил его сюда, просто чтобы порадовать. Борис тем временем уже отодвигал для нее стул. — Ваш спутник, — все с тем же важным видом заговорил он, — немного опаздывает и очень сожалеет. Вместе со своими искренними извинениями он передает вам эти цветы. Нравится ли вам букет? Лара нашла в себе силы улыбнуться: — Очень. Благодарю. А к букету прилагается номер официанта? — Боюсь, мое руководство не одобрит, — невозмутимо ответил Борис. — А кто ваше руководство? — Совесть и преданность. Прошу, ваше меню. Он умудрился не просто оформить и распечатать меню, он еще и заламинировал. Великий боже. Лара вновь прикусила губу и приступила к изучению не слишком длинного списка. «Основные блюда Стейк из говядины. Паста карбонара. Жаркое «Пармиджано». Салаты «Цезарь». Десерты Классический чизкейк. Яблочный штрудель» Лара тут же мысленно ужаснулась: «Он, что, сам все это готовил?! С ума сойти! Его еще вчера шатало, как пьяного матроса!». Она прочистила горло и осторожно сказала: — Я бы хотела заказать салат «Цезарь» и карбонару. — Прекрасный выбор, — кивнул он. — А что леди хотела бы на десерт? — Номер официанта. — Вынужден отказать. — Тогда чизкейк. — Великолепно. Изучите винную карту? Винная карта была небогата на выбор: красное сухое, которое Лара терпеть не могла и которое явно предназначалось для Бориса, медовуха, лимонад и брусничный морс. Выбрав медовуху, девушка с милой улыбкой передала карту Романову, стоявшему рядом с невероятно собранным видом. Он заверил ее в исключительно правильном выборе и исчез, но спустя пару минут уже вернулся, неся на подносе блюда, источавшие невероятный аромат. Глядя, как он раскладывает тарелки на столе, словно заправской официант, девушка еле сдерживала смех. А затем он вновь покинул комнату — но лишь затем, чтобы стремительно вернуться, правда, уже без фартука, но в часах и пиджаке. Наскоро поцеловав ее в щеку, Борис наигранно затараторил, садясь напротив: — Прости, любимая, пробки просто ужасные. Как тебе ресторан? В этот раз улыбка появилась сама собой. — Просто замечательно, но, ты представляешь, официант все время со мной заигрывал и требовал мой номер телефона. Он чуть хлопнул ладонью по столу, но было видно, что Романов еле сдерживает смех от такой наглости. — Негодяй. Я завтра же поговорю с администратором. Как прошел твой день, моя душа? — Спасибо, родной, все слава богу. А как у тебя дела? Она потянулась к графину с медовухой, но Романов поспешно встал и приблизился к ней. — Нет-нет, сегодня я буду ухаживать за тобой. Дела идут хорошо. Я уже выздоровел. Налив ей медовухи в бокал (которого еще вчера в доме не было, Лара могла бы поклясться) и сев на свой стул, он добавил совершенно другим тоном: — У меня нет слов, чтобы выразить, как сильно я благодарен тебе за твою заботу и любовь. Этот вечер и цветы — не жест благодарности, лишь приятный бонус и небольшая компенсация того, что ты так и не отметила Рождество со своей семьей. Но я хочу, чтобы ты знала: я очень ценю все то, что ты для меня делала и делаешь. «Ну, елки-маталки, только-только расхотела плакать, что ж ты начинаешь опять». — Я рада это слышать. Но… — Лара сделала глубокий вдох, прежде чем продолжить, — я ведь и не могла иначе. Я же тебя люблю. Она впервые произнесла это по своей воле, не в ответ на его признание и не прячась за шуткой. Меньше всего на свете ей хотелось, чтобы Романов заострял на этом внимание. Но тот только улыбнулся, хотя в его глазах Лара уловила что-то, чему не смогла дать названия. — И я тебя люблю, мое сокровище. А теперь — поешь, пожалуйста. Ты же совсем ничего не ела со вчерашнего вечера. Лара и сейчас не ощущала аппетита, но обижать Бориса не хотелось. Накручивая пасту на вилку, она исподлобья взглянула на мужчину: он методично нарезал стейк, и неверный, мерцающий свет свечей только подчеркивал, как осунулось и еще больше побледнело его лицо. Он ведь не восстановился до конца, а все равно тащил этот тяжелый стол, возился с меню и готовил все эти блюда. «И все для меня. Бог ты мой, насколько же сильно он меня любит». Боясь подавиться из-за кома в горле, Лара ела понемногу и ничего не говорила. Борис тоже молчал, пока оба не закончили с основным блюдом; после он отлучился «позвонить в кофейню и справиться о выручке». Тут же явился услужливый официант, который, мило улыбаясь и все так же отвергая попытки Лары взять у него номер, забрал пустые тарелки и принес ей чизкейк. Дышать стало чуть легче, и Лара, не выдержав молчания, игриво спросила: — Завтра ты, наверное, с самого утра поедешь на работу? К ее удивлению, Борис покачал головой. — Нет. Вообще, я как раз хотел попросить тебя отдать мне завтрашний день. — М? — Как насчет того, чтобы вместе нарядить елку и украсить квартиру? Новый год на носу. Лара по наитию схватила телефон и посмотрела на экран блокировки. — Батюшки-светы, — ахнула она, — двадцать седьмое декабря. Я совсем забыла. — Немудрено. Как ты смотришь на эту идею? «О, друг мой, завтра ты сам пожалеешь, когда я устрою скандал из-за мишуры неправильного оттенка». — Я была бы очень рада. Борис улыбнулся так, словно получил именно тот ответ, который хотел услышать, и подлил ей медовухи. — Спасибо. — Обращайся. Но не слишком часто. — Есть еще кое-что, что я бы хотел с тобой обсудить. Это куда важнее елки. Лара тут же напряглась. — Насколько по шкале от одного до десяти? — Двенадцать. В голове тут же всплыл некогда любимый ею мем «чел пишет двенадцать!». Нервно усмехнувшись, девушка пригубила бокал. — Я тебя слушаю. Борис дождался, пока она сделает глоток, и осторожно, явно нервничая, проговорил: — Ты всегда была самой дорогой гостьей в этом доме. Но, когда ты собираешься к себе, я всякий раз думаю: как странно, что хозяйка этого дома снова уезжает. Поняв, куда дует ветер, Лара опустила глаза к тщательно оформленному меню. Потом взглянула на скатерть любимого ею оттенка. — «Хозяйка»? — Да, цин. Я очень хочу, чтобы однажды, возвращаясь вечером, ты говорила не «поеду к Борису», а «поеду домой». Я бы хотел просыпаться с тобой каждое утро, а не как получится. Но только если ты согласна. Занервничав еще сильнее, он принялся крутить бокал. Лара сцепила руки на коленях, напряженно размышляя: «Ну, вообще, бензин дорожает… да, только он наверняка будет беситься, когда по весне у меня опять начнется миоклония. Или с ума сойдет с того, что я летом по ночам расхаживаю по дому или вообще иду гулять. Делить быт с мужчиной? Я там уже была». Борис молчал, ожидая ее ответа. Лара была более чем уверена, что, несмотря на внешнее олимпийское спокойствие, бедолага внутри себя переживает бурю почище той, что бушевала в ней самой. «Не давит ведь. Ждет. Если откажусь — обидится? Нет, вряд ли». Она заозиралась и зацепилась взглядом за букет, потом за приставку. «А ведь он давно делает все, чтобы я чувствовала себя здесь, как дома. Даже этот спектакль он разыгрывает исключительно для меня, только бы я улыбнулась и расслабилась. Если я его опять раню, это будет просто свинство». Осушив бокал для храбрости, девушка заглянула ему в глаза и выговорила: — Кхм. Я… я думаю, что это хорошая идея. Его лицо словно осветило лучом солнца, настолько оно преобразилось и засияло. Лара поймала себя на том, что опять впилась взглядом в ямочки на его щеках, обозначившиеся еще сильнее из-за худобы лица. — Я очень рад, сокровище. Но я хочу уточнить: ты согласилась потому, что действительно этого хочешь? Или боишься меня обидеть? «Самый умный, что ли?!». — Любезный, если бы я боялась вас обидеть, я бы в большинстве случаев попросту не открывала рот. Он кивнул и снова наполнил ее бокал. — Справедливо, миледи. — И когда бы ты хотел съехаться? — В любое удобное для тебя время. Разумеется, я помогу тебе. Это даже не обсуждается. Она без всякой охоты поковырялась вилкой в чизкейке и вдруг заявила: — У меня по весне начинаются гипнотические миоклонии. А летом я вообще могу просто встать с постели и пойти гулять, когда не спится. — Значит, будем гулять вместе. А что такое миоклонии? — Это когда при засыпании дергается тело или какая-то его часть. В моем случае это руки. А, и еще я очень люблю слушать музыку, когда чем-то занята. И готовлю ужасно. — Твой торт мне понравился. — Он потек. — Зато было вкусно. — Я много курю. — Я с некоторых пор тоже. — У меня ужасный характер. — Не новость. — Я люблю петь на немецком. — Ни разу не слышал, но был бы рад. Уверен, это звучит потрясающе. — Я могу в любой момент умотать к Насте пить чай, а потом оказаться в Ярославле и жарить спирт с бандюками. Почему-то именно на этой фразе Борис как-то странно вздрогнул, но Лара списала это на шок от ее взбалмошности. — Хорошо, просто сообщай, откуда тебя забирать. «Да блять, — мысленно взвыла Гессен, — ты вообще непробиваемый? Одумайся, дурак, пока я еще не стала носки паковать!». — Ты вообще не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? — Я вообще не понимаю, почему ты сейчас выкатила список своих характеристик и попыталась преподнести их, как недостатки. Цин, ты думаешь, я их не наблюдал? Или ты надеешься, что я передумаю? Она надулась, и Борис, все поняв, устало провел рукой по лицу, потом налил себе вина. — Дорогая моя, — мягко произнес он, — ты же изучала в колледже возрастную анатомию и психологию? — Было дело. — Напомни, пожалуйста, когда у человека окончательно формируется префронтальная кора? — К двадцати пяти-тридцати годам. — Прекрасно. Не знаю, помнишь ли ты, но не так давно мне исполнилось двадцать пять лет. Она цокнула и закатила глаза. Борис же, отпив вина, продолжил: — Я не принимаю столь важные решения спонтанно. Если же я озвучил подобное предложение, как ты считаешь, есть основания полагать, что я все взвесил и принял окончательное решение? Я не покупаю кота в мешке. Я предлагаю перейти на следующий этап отношений, которые, как я считаю, рано или поздно приведут нас к браку. И предлагаю я женщине, которую достаточно хорошо знаю, более того, я ее люблю. «Умный какой, вы только взгляните. Ну, ничего, дружок, посмотрим, как ты запоешь, когда я буду выводить тебя из себя просто потому, что мне делать нехуй». — Я тебя поняла. — Я очень рад этому. Обсудим завтра детали? Тебе ведь нужно будет рабочее место, свой шкаф, личное пространство. Конечно, квартира у меня не такая большая для двух взрослых людей. Но мы обязательно что-нибудь придумаем. «Сто три квадрата — это «не такая большая»? Да ты охуел там в своем Роткове, Романов». — Мое личное пространство может быть везде, где можно лечь и ничего делать. — Тогда вся квартира в твоем распоряжении. — Он отсалютовал ей бокалом. — И, если честно, я счастлив. А ведь не врет. Лара видела это по блеску его глаз и мягкой улыбке. — Давай займемся этим в праздники, сразу после поездки. — Как ты скажешь, так и будет, сокровище. Кстати о праздниках: как бы ты хотела отметить Новый год? Она посмотрела на него чуть ли не с обидой. — Странный вопрос. Разумеется, с тобой и предками. Мама с папой приедут тридцатого числа. Я разве не говорила? — Не припомню. Но мне очень приятно, что для тебя это нечто само собой разумеющееся. Лара окинула его непонимающим взглядом и пожала плечами. Закончив ужин, она попыталась было помочь ему убрать со стола и вымыть посуду, но Романов, вновь перевоплотившись в важного и неприступного официанта, заявил: «Миледи, отдыхайте и пейте медовуху, остальное — не ваша забота» и сделал все сам. Уже поняв, что спорить с Борисом — сизифов труд, девушка поцокала и отправилась в душ. День был липкий, страшный и откровенно тяжелый. Нанеся на тело молочко, Лара прислонилась лбом к стенке и прикрыла глаза. «Что я наделала?». Она буквально вошла на чужую территорию, подняв руки и сказав: «Я позволяю тебе видеть меня недовольной, заспанной, заплаканной, орущей немецкие песни и измотанной из-за бессонницы. Я доверяю тебе стирку своих вещей. Я доверяю тебе видеть, как я трясусь из-за задержки в пару дней. Ты будешь видеть меня полностью». И кому она это сказала? Всегда собранному, аккуратному, дисциплинированному мужчине, который рос в настолько других условиях, что временами у Лары складывалось впечатление, будто он вообще не из этого мира. Как человек такого склада умудрился полюбить женщину, которая, может, и складывает вещи аккуратно, но зато мозг у нее работает, как хорек под веществами? И как он может искренне хотеть с ней будущего, а не просто приятного настоящего? Она буквально изводила его своими страхами, вынудила нянчиться с травмами, которые даже не он нанес. А он каждый раз выбирал ее. А теперь еще и хочет жить с ней под одной крышей, делить с ней уже не только постель, но и быт. «Вот ведь дурак. Бережный, любящий, упертый дурак». Борис уже лежал в постели и читал книгу, когда она вошла в спальню, на ходу поправляя пижамку и недовольно цокая. Перехватив его недоуменный взгляд, девушка пояснила: — Становится мала. Я набрала вес. Он всмотрелся. — Я и не заметил. Тебя это беспокоит? — Нет, вообще-то я сейчас вошла в норму для своего роста. — Это же прекрасно. — Да, вот только придется покупать новую одежду. — Нерешительно прикусив губу и заламывая руки, она выпалила: — Это, кстати, за тобой грешок. Ты меня раскормил. Борис, самодовольно улыбаясь, переклеил стикер на последнюю прочитанную страницу, закрыл книгу и положил ее на прикроватную тумбочку. — Приятно это слышать. Очень собой горжусь. — Прекрасно. Значит, ты и оплатишь мне новые вещи. — Ты же понимаешь, что для меня это вовсе не наказание? — В том-то и беда. Она забралась в постель и привычно уселась рядом, скрестив ноги. Вообще, ей бы хотелось, чтобы Борис без лишних слов стал целовать ее и погасил свет в комнате, но она не была уверена, что он достаточно хорошо себя чувствует. С явной опаской в голосе Борис произнес: — У меня есть вопрос, но я боюсь, что тебе он не понравится. Лара повернула к нему голову и, взглянув в его лицо, поняла все без слов. — Сегодняшний сеанс? — Да, сокровище. Ты вернулась совсем разбитая. — Борис накрыл ее ладонь своей. — Ты знаешь, когда мы с тобой договорились, что ты пойдешь к Ивану Васильевичу, я несколько дней подряд читал все, что смог найти о процессе психотерапии для людей в ситуации, схожей с твоей. И почти все источники сообщают, что на первых порах пациент проходит через откат. Я понимаю, что и в твоем случае так оно и может быть, но я переживаю, не стало ли тебе хуже. Цин, скажи, пожалуйста, все ли хорошо? «Он несколько дней лопатил книги, чтобы хотя бы приблизительно понимать, как пойдет лечение». Лара резко зажмурилась, словно от боли, и прижала ладонь ко лбу. — Цин? — Все нормально, — прогнусавила она. — Чихнуть захотелось. Да, все идет хорошо. Просто сегодня Иван… скажем так, открыл глаза на очень важную вещь. Чтобы договорить, ей понадобилась вся выдержка. — Если хочешь, завтра я все расскажу. — Очень хочу. Спасибо, что доверяешь мне это. «Конечно, блять, ты же за это отдаешь сумму, которую я раньше за две смены поднимала». — Обращайся, друг. «Я хочу, чтобы ты знал одну вещь. Я очень тебя люблю. Когда я делаю что-то, что причиняет тебе боль, я делаю это не со зла. Я, в общем-то, не токсичный человек. Просто мне страшно, что и ты уйдешь, и я опять окажусь там, куда не хочу возвращаться. Пожалуйста, пойми это. Я совсем не злая. Я просто очень напугана». Она прикрыла глаза, не решаясь озвучить эту мысль. Нервно покусала губы. Потом мысленно махнула рукой: завтра скажет. Завтра будет лучший момент, чем сейчас. А пока что… — Заплетешь меня? Борис, довольно улыбаясь, взял со своей тумбочки расческу. Лара почти машинальным движением повернулась к нему спиной и слегка откинула голову назад, ожидая, что сейчас он распустит пучок, а потом волос коснется мягкий пластик. Однако вместо этого она ощутила легкий, будоражащий поцелуй в шею, у самой линии роста волос. А потом его руки медленно, невыносимо дразняще легли на плечи. — Ты уверен? — пробормотала она, ощущая, как его пальцы отодвигают лямку пижамки, а горячие губы касаются ключиц. Борис, коротко рассмеявшись, осторожно развернул ее к себе и вновь поцеловал, но уже в губы. Лара закрыла глаза и едва сдержала стон, когда его ладонь коснулась груди девушки и чуть сжала. Свободной рукой он уже распускал пучок на ее голове, и, едва чуть влажные волосы ароматной волной опустились ей на спину, Романов тут же зарылся в них пальцами, затем слегка потянул, заставляя Лару откинуть голову назад. По шее прошлись его поцелуи — неторопливые, влажные и вызывающие мучительно сладкую пульсацию внутри. Она прикусила губу, но сдержать стон не получилось — и это распалило Бориса еще больше. Он стянул с нее пижамку, уложил на спину и с какой-то дикой, невиданной доселе жадностью стал лелеять ее тело. Казалось, за те дни, что они не занимались любовью, в нем накопилось столько страсти, что теперь, когда она получила выход, каждый поцелуй, каждая ласка, каждое движение граничило с яростью. Лара горела, задыхалась; когда его поцелуи коснулись груди, девушка выгнулась и застонала так громко, что тут же испугалась — не слышат ли соседи? А он тем временем продолжал эту невыносимо сладкую пытку — обводил языком соски, мягко втягивал их в рот, слегка посасывая. Лара открыла глаза и, поняв, что в комнате до сих пор слишком светло, в полузабытьи протянула руку к бра. Но ладонь Романова перехватила ее запястье, и мужчина, глядя ей в глаза, шепотом попросил: — Не нужно. — Но… — Ты прекрасна. Пожалуйста, позволь мне видеть тебя полностью. В его глазах, горящих от возбуждения, было и что-то другое. Любовь? Преклонение? Восхищение? Затуманенное страстью сознание не смогло понять, что именно. Но в его голосе было столько мольбы, что Лара, сдавшись, кивнула и полностью отдалась ощущениям. Свет остался, мягкий и теплый, как этот вечер. Уже после секса и душа, лежа на груди Бориса, Лара стремительно проваливалась в дрему. Обычно в этом состоянии ей чудилось что угодно, начиная от Короля Ночи и заканчивая Гитлером в костюме аниме-школьницы. Так что она не придала особого значения еле слышному шепоту, раздавшегося вроде бы рядом, а вроде бы и где-то бесконечно далеко: — Я не могу нести твою ношу, но у меня хватит сил, чтобы нести тебя.