Глава XLII

Монастырь стоял на отшибе от всякой дороги, и добраться до него можно только пешком, через занесенный снегом кедровый лес. Купола обвалились, кресты на погосте покосились, и снег за стенами рвал морозный воздух. Малек, впрочем, холода не чувствовал, зато ярость леденила каждую частичку тела. Он сидел на каменном алтаре, скрестив ноги, и уже третий час подряд не сводил глаз с фолианта. Кругом лежали тела людей, еще недавно делавших все, чтобы эта, теперь бесполезная, книжонка не попала ему в руки. Малек не обращал на них внимания — только ленивым движением руки сломал шею недобитому члену Ордена, пытавшемуся подобраться к нему со спины. Закурив, он вновь взял в руки другую книгу. Он таскал ее с собой, как таскают побитую собаку, которую жалко пристрелить, а выкинуть нельзя: не потому, что привязался, а потому, что Тарковский, чтобы ему сгнить в каком-нибудь сыром закутке преисподней, был прав — бросать нельзя. Даже спрятать ее Малек не мог — спрятанные вещи такой силы рано или поздно находят, а Синнер предпочитал знать, где лежит бомба, которая в любой момент может случайно взорваться. Семь печатей. Простые с виду, латунные, потемневшие от времени, вплавленные в кожаный переплет так, что швов было не различить. На первый взгляд — ничего особенного, будто время обходило фолиант, не решаясь коснуться. Малек бы понял, окажись оно так. Он и сам, узнав правду, испытал неистовое желание выбросить книгу и никогда больше ее не видеть. И это при том, что он не первое тысячелетие ходил по земле и давно перестал бояться того, чего боятся люди. Малек затянулся и со злобой подумал, что план-то был прост, как палка. Забрать Книгу Апокалипсиса. Убедиться в подлинности. Изучить текст. Изначально все шло именно так, как нужно. А потом, открыв ее, он ощутил, как в его рюкзаке дрожит Книга Семерых. И вот тогда все пошло наперекосяк. Тарковский, хитрый сукин сын, дважды, дважды сумел его обыграть, и сделал это до неприличия нагло и элегантно. Тем вечером, в домике в лесах Албании, Малек почти что уважал эту бессовестность и бесстрашие, с которой Дмитрий обвел его вокруг пальца. Теперь, глядя на руины своего многолетнего плана, Малек пожалел, что убил старика раньше времени. За такое нахальство ему бы страдать и страдать. В тот далекий вечер, когда Тарковский с достоинством умирающего короля объявил, что теперь на Малеке лежит непосильная ноша хранить Книгу Семерых, Малек, поостыв, был готов даже рассмеяться. Ну, отдали ему такую вещицу. Но его планов, по сути, это не меняло: свою пропажу он еще найдет, а дураков, которые будут охотиться за его новым обретением, еще поискать. Тогда Малек решил, что это все, на что способен старик: слова, обреченные истлеть вместе с его изуродованным телом. А вот сейчас было не до смеха. Тарковский, не изменяя своему стилю, ничего ему не сказал. Он просто сумел устроить так, чтобы Малек сам дошел до правды, в тот момент, когда дать заднюю он уже не сможет, а будет стоять с книгами открытой в руках и с ощущением, что опять надули, и в этот раз — уже с того света. «Ай да Тарковский, — мрачно подумал Синнер, втягивая дым в легкие, — ай да сукин сын. Провести Аваддона, еще и дважды — это сильно. Ничего, подлец, в аду напляшешься за такие проделки». Он ведь даже не успел прочесть ни строчки — просто снял тяжелый замочек, откинул чехол, скользнул взглядом по первой странице. Но Книга Семерых уже забилась в рюкзаке, как пойманный зверек, и раздался тихий, надсадный скрежет металла о металл, будто где-то рядом медленно вращали ржавый ключ в еще более ржавом замке. Это само по себе было рвущей уши сиреной: «не трожь!». Он поспешно достал книгу из рюкзака и в панике всмотрелся. Первая печать не треснула и не раскрылась. Но Малек был уверен: если раскроет книгу Апокалипсиса и начнет читать, печать будет снята. Это в его планы уже не входило: где первая, там и остальные, а тягаться со Всадниками у Малека не было ни малейшего желания. Малек знал о них ровно столько, сколько и любой другой обитатель бездны, — то есть непозволительно мало для существа его силы и масштаба, и это раздражало сильнее, чем сам факт их существования. Но ему было очевидно, что лучше бы ему не пытаться привести их в мир, иначе никому не поздоровится — и ему в том числе. Если не одному из первых. Старый мерзавец. Ведь знал же, что использование одной книги сорвет печать с другой. Не мог не знать, иначе бы не отдал Малеку Книгу Семерых. Так вот каков был его план на самом деле: зная, что Малек не допустит прихода Всадников, заставить его хранить одну книгу и вынудить отказаться от использования другой — иначе печати на первой будут сорваны. Неплохо. Очень даже неплохо. Он встал и бережно убрал обе книги в рюкзак. Огляделся. Докурил, швырнул окурок в сторону. Нервно прошелся туда-сюда. — Сука, блять! От пинка канунник отлетел в противоположную стену. Его, яростно думал он, круша монастырь, его, Аваддона, назначили ответственным за сохранность чертовой ядерной кнопки. Причем без зарплаты и соцпакета. В тысячах километров от этого монастыря, в Тверской области, Борису Романову тоже было не до смеха. Пока Лара, привычно закинув на него руку и ногу, спала, он с хорошо заметной паникой во взгляде смотрел в потолок и напряженно думал. Она согласилась жить с ним. Она настолько доверяет ему и любит, что согласилась делить с ним дом. Для Бориса, воспитанного в старом понимании семьи и долга, это означало, что они становятся семьей. Он не лгал и не приукрашивал, говоря ей, что для него сожительство — это закономерный этап их отношений, после которого следует брак. Он действительно так считал и всерьез намеревался, подождав еще год, попросить ее руки. А значит, его прошлое перестает быть исключительно его личным делом. Особенно учитывая культ и его непредсказуемость. Лара неожиданно дернулась и что-то пробурчала, но не проснулась. Борис бездумным движением поднял ладонь, до этого гладившую ее плечо, к волосам девушки и стал рассеянно перебирать их пальцами. Что ему делать? Как поступить? Расскажет — может потерять. Это становилось еще вероятнее потому, что он все эти месяцы молчал. Лара ведь до сих пор считает, что он покинул Ротков лишь от того, что задыхался от скуки и давления собственного статуса. Если он усадит ее за стол и расскажет всю правду о культе, убийствах, ритуалах, семейной истории и той роли, которую ему назначили, любой адекватный человек сбежит. И Лара будет абсолютно права в своем ужасе и презрении. Умолчит — возможно, она останется. Но откуда ему знать, что однажды тот же Тарковский или, еще хуже, культисты не разрушат эту иллюзию? Если она уйдет, он, разумеется, сможет жить дальше. Но жизнь ли это будет, или же существование — знать, что твое прошлое определяет твое настоящее, что ни один человек не в силах выдержать и разделить с тобой этот груз? «Любовь, — говорил когда-то Тарковский, — красивое слово, но для вашей семьи это непозволительная роскошь». Романов ни разу за прошедшие полгода не пожалел о том, что встретил Лару, но в эти мучительные минуты он соглашался с Дмитрием всякий раз, когда представлял, как за Ларой закрывается дверь их квартиры. Какая пытка. Такова плата за бездействие с его стороны, пока перед ним в жутких хрипах и крови погибали невинные люди? Любой из них мог быть чьим-то братом, возлюбленным, матерью, бабушкой. Их кто-то любил. И вот теперь уже он страшится потерять то, что так бережно и ревностно хранил. Он горько улыбнулся. Карма? Почти наверняка. Пожалуй, ничего не хотелось так страстно и так болезненно, как быть кем угодно, но не Борисом Романовым. Быть бы кем-то другим! Одним из любимых «студентиков» Лары, о которых она с улыбкой рассказывает после работы. Тем бариста, который варит кофе для него каждое воскресенье, когда они с Ларой выбираются погулять. Соседом сверху, у которого вообще никогда ничего не происходит — он просто выгуливает собаку и лишь иногда ворчит на Бориса, что он по ночам слишком шумит со «своей девицей». Кем угодно. Но не тем, у кого за плечами — стоны, хрипы и посмертные проклятия. Ощутив, как Лара вновь зашевелилась, он взглянул на нее. Она уже не спала, и глаза у нее были сонные, подернутые дымкой еще не отступивших сновидений. — Что такое, цин? — Упала, — буркнула она и, отстранившись, легла на бок, потом свернулась в совершенно немыслимой позе. Борис натянул улыбку. — Упала? — В сне. Паша Техник толкнул с велосипеда. Решив не уточнять, Борис промолчал и лишь поцеловал ее в плечо, вставая. Ему отчаянно хотелось закурить и подышать свежим воздухом. Он немного подумал и все же взял с собой телефон, решив дочитать первую главу «Отверженных», пока курит. Но тут его внимание привлекло уведомление о четырех пропущенных звонках с неизвестного номера. Последний раз неизвестный абонент пытался связаться с ним шесть минут назад, но Борис еще осенью и с помощью Лары настроил телефон так, чтобы по наступлении девяти часов вечера тот переходил в беззвучный режим. Кто может столь упорно звонить ему ночью с незнакомого номера? Алена? Или Сашка опять вляпался в историю и хочет сказать, что не выйдет на смену? Или, не дай бог, Дмитрий? Он тихими шагами покинул спальню и уже на кухне перезвонил. Ответили уже на третьем гудке. — Борис Александрович, рад вас слышать. Сожалею, что побеспокоил в столь позднее время, и искренне прошу за это прощения. Этот тягучий баритон был ему знаком, но определить, кому он принадлежит, оказалось сложно. — С кем я говорю? — Ах, забыл представиться. Малек Синнер. Коллега вашей невесты. «…который проводит с ней чересчур много времени, — хмуро подумал Романов. — Чего ты хочешь, проходимец?». — Вот как, — проговорил он, закуривая. — Чему обязан столь поздним звонком? — Я бы хотел встретиться. Наедине. — Интересно. И когда же? — Желательно сейчас. Вам удобно? — Малек, не знаю, заметили ли вы, но сейчас нет и трех. — Да-да, — в голосе Синнера проступило легкое раздражение, — я все понимаю. Но мне нужно сообщить кое-что важное о нашем с вами общем знакомом. Борису эта фраза не понравилась. — О ком же? Судя по голосу, Малек улыбался. — О Дмитрии Тарковском. Он мертв. Тишина длилась несколько секунд, и Борис, впавший в ступор, не ощущал ни холода, ни биения собственного сердца. В голове же словно взорвалась бомба: «Что произошло? Культ добрался? Если погиб Дмитрий, значит, Лара следующая? Куда бежать? Как ее уберечь? Срочно разбудить и увезти. Но куда?». А затем Малек игриво продолжил: — Но не пугайтесь. Вам и Ларе Вернеровне ничего не грозит. И, кстати, если вам интересно, за что именно вы платили Дмитрию каждый месяц, можем обсудить это за сигаретой. Я сейчас неподалеку.