Пролог

      Дождь шел с полудня и к вечеру перестал отделяться от неба: вода стояла в воздухе сплошняком, без просветов, без направления. Хижина Гонтов принимала ее так же, как последние полвека все прочее — не сопротивляясь, оседая глубже в землю замшелыми стенами, чернея досками, которые давно перестали быть деревянными и сделались чем-то схожим с почвой под ними. Альбус Дамблдор стоял у двери, не двигаясь. Борода набрала воды и потемнела до оловянного цвета, по фиолетовой мантии текло, звезды на ней размокли и потускнели. Высушить все это стоило одного взмаха, но его внимание было занято другим.              Палочка ходила мягко и очень точно — короткие фигуры, которые в учебниках рисуют пунктиром, а на деле выводят почти без амплитуды, кистью. Заклинания он произносил под нос, без голоса, и после каждого воздух перед хижиной начинал светиться серебром, неровно, пятнами, особенно у порога.              Темная магия. Густая, точно застоявшаяся кровь.              Дверь поддалась под ладонью, как размокший хлеб, и открылась со скрипом, долгим и обиженным.              Внутри было хуже, чем снаружи. Грязь лежала войлоком, в углах висела паутина, набравшая пыли до тяжести тряпок; пахло сырым деревом и грибком, и этот запах шел снизу, от пола, а не от стен. На столе стояла щербатая посуда — три миски, кувшин, — расставленная так, будто здесь собирались ужинать и вышли на минуту. Дверца шкафа держалась на одной петле. В камине не было золы, зато бегали пауки, и много.              Под половицей у очага что-то отзывалось. Слабо, но ритмично, с той узнаваемой неправильностью, которую Дамблдор впервые услышал от одиннадцатилетнего мальчика в приюте и с тех пор не спутал бы ни с чем. Он опустился на колени — медленно, потому что колени в его возрасте так опускаются на любой пол, а на этот тем более, — и тронул пальцами треснувшее дерево. Половица разошлась в стороны почти без звука.              Шкатулка лежала ровно. Резная, витиеватой старой работы, слишком хорошая для этого дома и для этой ямы под полом; чей-то предок, надо думать, покупал ее еще в те времена, когда род что-то себе позволял.              Защиту с нее не сорвали — сняли, слой за слоем, и уложили обратно, чтобы снаружи все выглядело нетронутым. Работа была аккуратная. Слишком уж аккуратная для вора.              Крышка поддалась легко. Бархат внутри сохранил вмятину — овальную, с гнездышком посередине, — и больше ничего не было.              — Том, — сказал Дамблдор. Дождь почти заглушил и это. — Что же ты задумал?              За мутным окном серое сходилось с серым. Капли шли по стеклу кривыми дорожками, петляли, обтекали грязь и снова сползали вниз. Воскрешающий камень. Перстень Гонтов. Взяты — и взяты тем, кто знал, что лежит под половицей, знал, чем защищено, и не спешил.              Может, Том понял, что по следу из осколков его души идут? Или не понял, а просто в очередной раз переложил вещь, потому что та пролежала на одном месте слишком долго; у него всегда было это чутье — двинуться за полшага до того, как станет поздно, и объяснить себе, что это по плану. Дамблдор перебирал оба варианта и не находил, чем один лучше другого.              Он закрыл шкатулку. Крышка легла с сухим стуком, слишком громким для пустого дома. Дамблдор вздохнул: он должен разгадать эту головоломку, должен предотвратить то, что задумал Волдеморт.