Часть 15. Три метлы

      Дверь с надписью «Ведьмы» закрылась за спиной с мягким хлопком разбухшего от сырости дерева, и шум зала обрушился на Грейс разом, как будто с ее ушей упали заглушающие чары. Она сделала три шага и свернула не туда — не к камину, где сидели Гермиона и Гонт, а влево, вдоль стены, мимо вешалки с чужими мокрыми мантиями, мимо барной стойки, о которую опирался локтями пятикурсник из Рейвенкло и втолковывал что-то приятелю про экзамен по нумерологии.              Она искала светлую макушку.              В дальнем углу, у окна, где стекло запотело до молочной непрозрачности, стоял пустой стол. Три кружки. Две допиты досуха, в третьей на дне оставалось на палец сливочного пива, и пена на нем осела в желтоватую пленку. На скамье лежал забытый шарф — зелено-серебряный, с распустившейся кисточкой.              Мадам Розмерта уже подгребала кружки на поднос, ловко, тремя пальцами за ручки.              — Вот скажи мне, — обратилась она к Грейс, поскольку та подвернулась под руку, — у вас там в замке что, медом намазано? Ни одна компания больше четверти часа не сидит. Приходят, заказывают, вскакивают.              — Они не заплатили?              — Заплатили, тот белобрысый всегда платит, у него отец, видать, приучил. — Розмерта смахнула тряпкой лужицу и потащила поднос дальше. — Шарф вон бросил. Купить другой не проблема.              Грейс стояла на месте и разглядывала кисточку на забытом шарфе. Вот это ей не нравилось гораздо больше, чем сам факт, что он торчал в женском туалете с растрепанными волосами и криво застегнутой мантией.              За столиком у камина Гермиона развернула целый полевой госпиталь. Пузырек с бадьяном стоял по центру, рядом лежал носовой платок — чистый, выглаженный, с вышитой в углу буквой «Г», из тех, что миссис Грейнджер, судя по всему, пачками совала дочери в чемодан каждое лето. Рядом с платком Гермиона водрузила «Целительные чары: практическое руководство» — толстый том в потертой коричневой обложке, который таскала в сумке с сентября. По подсчетам Грейс, тот весил больше, чем сама Гермиона в первый год в школе.              Гонт сидел, откинувшись на спинку стула, вытянув ноги под стол, и смотрел на все это с мученическим выражением.              — …и в семьдесят четвертом был описан случай, — говорила Гермиона, листая страницы, — когда царапина от режущего заклятия три дня вела себя как обычная царапина, а на четвертый…              Грейс опустилась на стул напротив. Плечо, которое она приложила о стену в переулке, отозвалось тупо и лениво — тело согрелось и вспомнило, что ему больно.              Она открыла рот, чтобы рассказать про Малфоя.              Гонт перевел на нее взгляд — без всякой подоплеки, — и Грейс закрыла рот, взяла кружку. Не при нем. Она сама не смогла бы толком обосновать, почему не при нем, и это ее злило: до Хэллоуина он был просто новым преподавателем ЗОТИ, а теперь…              Теперь был разговор с Гермионой в пустом классе трансфигурации, когда они обсудили все опасения. Гонт понимает парселтанг. Гонт знал, чем занят Малфой, а она нет. Гонт перехватил его у Выручай-комнаты и говорил про «проект».              И у Гонта была рана на левом предплечье.              Именно на левом.              Мысль возникла у нее резко, целиком, и Грейс поставила кружку на стол громче, чем собиралась. Донышко стукнуло о дерево. Гермиона говорила что-то про сосудистые чары — а может, и не про них, потому что Грейс перестала ее слышать где-то между «четвертый день» и «швы».              — …в общем, это займет две минуты, — закончила Гермиона.              — Мисс Грейнджер, — сказал Гонт, — вы разговариваете со мной так, будто я ваш ученик, а не наоборот.              — Извините. Но я права.              — Вы почти всегда правы. Это утомительная черта.              — Вы так и не показали руку, — сказала Грейс.              Гонт склонил голову набок. У него была эта манера — не переспрашивать, а наклонять голову, как будто он давал собеседнику еще одну секунду забрать сказанное обратно.              — Царапина, — ответил он. — Два человека и один пузырек бадьяна — избыточная реакция на нее. В Хогвартсе есть больничное крыло и мадам Помфри. И даже туда я не собираюсь идти, весь этот консилиум пропадает впустую.              — Покажите руку. — Грейс поставила локти на стол.              — Мисс Поттер…              — Мы хотим убедиться, что вас задели неопасно. Это разумно.              — Это назойливо.              — Тогда покажите руку, и я перестану быть назойливой.              Она не заметила, как повысила голос. Заметили другие: Захария Смит обернулся и посмотрел на них с тем ленивым, сытым любопытством, с каким наблюдают за чужой ссорой в общественном месте. Кто-то из его компании хихикнул.              Под столом Гермиона наступила Грейс на ногу. Прямо всей подошвой, и ступню не убрала.              — Профессор, — голос у Гермионы сделался просительным, — извините Грейс, у нее сегодня было тяжелое утро.              — У нее каждый день непростой, насколько я могу судить.              — Дело в другом. — Гермиона придвинула к себе руководство и раскрыла его на середине, нервно провела ладонью по странице. Кажется, мысль про левую руку, только сейчас пришедшая к Грейс, у Гермионы зародилась давно. — В «Вестнике целителей» за прошлую весну был разбор восьми случаев отсроченного действия режущих проклятий. Все пациенты были взрослые волшебники, все оценили ранение как несерьезное, и в шести случаях первичная обработка бадьяном в первый час полностью сняла проблему. В двух остальных обработки не было. Один из них — колдомедик, между прочим. Он тоже считал, что разбирается лучше окружающих.              — Похвальная память.              — Спасибо. — Гермиона опустила глаза и принялась разглядывать собственные ногти, обкусанные к концу семестра. — И еще одно. Я староста. Если вы не позволите обработать рану, я обязана сообщить об этом мадам Помфри — не потому, что мне хочется, а потому, что это в правилах, там отдельный пункт про травмы, полученные на территории школы. А мадам Помфри, я думаю, спросит, при каких обстоятельствах преподаватель получил ранение в Хогсмиде во время выхода студентов. И тогда все это придется рассказывать. Ей, потом директору. Наверное, дважды.              Она произнесла это с таким несчастным лицом, будто ее саму загоняли в угол чужие бесчеловечные правила. Грейс мысленно сняла шляпу и поклонилась.              Гонт хмыкнул. Один короткий выдох через нос, но плечи у него при этом дрогнули в настоящем веселье.              — Мисс Грейнджер, — сказал он, — если вы когда-нибудь соберетесь работать в Министерстве, предупредите меня заранее. Я хотел бы успеть эмигрировать.              — Я думала про целительство.              — Тем более предупредите.              Он расстегнул манжету — две пуговицы с серебряным отливом — и закатал левый рукав до локтя, неторопливо, в два оборота, точно собрался мыть посуду.              Предплечье было пустым.              Кожа, сухая и по-зимнему бледная, тонкая на сгибе; вена, уходящая под мышцу; редкие темные волоски. Поперек, наискось от локтевой стороны к запястью, шел ровный порез дюйма в три — края уже подсохли и стянулись бурым, заклятие прошло по касательной и утащило за собой кусок рукава.              И больше ничего. Ни линии, ни тени, ни выцветшего контура. Ничего, что можно было бы принять за метку, если очень хотеть.              Грейс смотрела на это предплечье намного дольше, чем следовало на чужую руку с царапиной.              — Что вы рассчитывали здесь увидеть, мисс Поттер?              Он спросил это без нажима. Даже мягко — тем тоном, каким предлагают сесть поближе к огню.              — Сделанную по молодости татуировку?              Жар пошел от того места, где шарф натирал шею, вверх, под волосы, и осел в ушах — плотно, тяжело, так что звуки таверны на секунду сделались как под водой. Грейс уставилась на свое пиво и обнаружила, что пена там осела точно так же, как в брошенной кружке Малфоя.              За последний час она умудрилась дважды почувствовать себя дурой. Оба раза — перед людьми, которых предпочла бы не видеть до июня.              — Ни на что я не рассчитывала, — сказала она.              — Разумеется, — согласился Гонт и повернул руку ладонью вниз, подставляя порез свету. — Ну что ж. Раз уж вы обе так настаивали.              Гермиона взяла пузырек, подержала его секунду и протянула Грейс.              — Давай ты.              — Почему я?              — У меня руки дрожат, — сказала Гермиона совершенно честным шепотом. — А там дозировка по каплям.              Грейс взяла пузырек и пересела — не напротив, а боком к Гонту, на угол стола, чтобы дотянуться. От камина шло ровное, сухое тепло, и правой щеке было горячо, а левой все еще холодно.              Она вытащила пробку. И поняла, что не знает, как действовать дальше.              Это было глупо. Ей шестнадцать лет, она пять лет подряд попадала в истории, после которых оказывалась в больничном крыле, и она понятия не имела, как обрабатывают порез. Ее всегда лечили. Мадам Помфри вливала в нее зелья, накладывала повязки, отращивала кости за ночь и ворчала, а Грейс лежала и ждала, когда это кончится.              Она умела поставить щит. Обезоружить. Оглушить. Связать веревками, взорвать, поджечь, сбить с ног. У нее в голове лежал целый арсенал того, что можно сделать с человеком за две секунды, и ничего — ровным счетом ничего — из того, как можно починить его потом.              За пять лет в магическом мире она выучила только, как ломать.              Гонт наблюдал за ее заминкой с откровенным удовольствием, вытянув руку на столе. Секунду. Три. Восемь. Грейс держала пузырек и чувствовала, как краснеет заново, поверх старого.              — Пузырек выдвините чуть вперед, иначе половина уйдет на стол, — сказал он наконец. — А он в бадьяне не нуждается. Кисть свободнее. Вы сжали палочку, будто собираетесь ею бить.              — Я знаю, как держать палочку.              — Вы знаете, как держать палочку в бою. Это разные хваты, мисс Поттер, ими даже занимаются другие мышцы. — Он чуть повернул предплечье. — Три капли по длине пореза, от локтя к запястью. Не в середину.              Грейс наклонила пузырек. Первая капля упала правильно, вторая — с недолетом, третья попала куда надо. Там, где бадьян коснулся крови, зашипело, поднялся зеленоватый дым, и запах ударил ей в лицо — травяной, горьковатый, с той чуть тошнотворной сладостью, которая всегда напоминала ей палатку у края лабиринта и собственные ладони, стертые о живую изгородь, и мадам Помфри, твердящую: не трогай, не трогай, ради Мерлина, не трогай.              — Дым не разгоняйте, — сказал Гонт. — Он работает.              — Я и не разгоняю.              — Вы дунули.              — Я дышала.              — Теперь заклинание. — Он словно не услышал. — Э-пи-скей. Три слога, ударение на последний, и не тяните гласные, иначе получится сустав вместо кожи, а суставов мне хватает.              — Я знаю Эпискеи. Я не первокурсница.              — Разумеется, вы не первокурсница, — согласился Гонт. — Именно это и печально. Первокурснице простительно не уметь закрыть порез. Почти взрослой волшебнице, которую в газетах называют надеждой магической Британии, — уже как-то не очень.              — Меня в газетах в прошлом году называли истеричкой.              — Значит, у них тоже бывают приступы точности.              Из Гермионы вырвался звук, который могла бы издать чайка, старающаяся не рассмеяться.              Грейс поднесла палочку к его руке. Пришлось придержать предплечье снизу, левой ладонью, чтобы оно не уезжало, и она с удивлением отметила, какая у него холодная кожа — не ледяная, но прохладная и сухая, суше, чем она почему-то ожидала, как книжный переплет, который долго лежал в нетопленой комнате. Под большим пальцем, там, где она держала его руку снизу, толкался пульс — ровный и медленный. Она поймала себя на том, что считает удары, и сбилась на четвертом.              — Эпискеи.              Она смазала движение — увела кончик палочки вбок на последнем слоге, — и порез сошелся наполовину, с середины к запястью, а верхняя часть так и осталась открытой, только края у нее побелели.              — Еще раз, — сказал Гонт. — И смотрите не на мое лицо, а на рану. Вы все время проверяете, не больно ли мне. Мне не больно.              — Я не проверяю.              — Проверяете. Это, кстати, единственное, что мне нравится в этой сцене.              Нравится. Грейс произнесла заклинание во второй раз, ни на секунду не задумавшись об ударении, — она вообще не помнила, что он говорил про гласные, помнила только, каким тоном. На этот раз кожа сошлась вся — как будто потянули ткань за нитку. Рядом Гермиона выдохнула так шумно, что Грейс поняла: подруга не дышала все это время.              — Кстати, о качестве преподавания в этой школе, — продолжал Гонт, разглядывая потолочные балки. — За пять лет вас не научили простейшей бытовой медицине, зато научили — я видел это своими глазами в переулке — держать двойной щит под перекрестным огнем. Из чего следует, что программа Хогвартса рассчитана на выпуск людей, которые прекрасно выживут в бою и умрут от заражения крови через неделю.              — Это не программа, — сказала Грейс, не поднимая головы. — Это я.              — Что — вы?              — Щит под перекрестным огнем — это не Хогвартс. Этому нас никто не учил. — Она машинально провела пальцем вдоль его закрывшегося пореза, проверяя, нет ли бугров, и только потом осознала, что делает, и аккуратно убрала руку. — Мы учились сами. В прошлом году, потому что нам преподавала защиту женщина, которая считала, что палочки в классе не нужны.              Гонт помолчал.              — Да, — сказал он. — Я читал об этом. В газетах, где вас называли истеричкой.              Осталась тонкая розовая полоса, чуть вздутая, как след от ногтя. Грейс отодвинулась.              Гонт опустил рукав, застегнул обе пуговицы на манжете и произнес:              — Сносно.              Кэти Белл громко выругалась за соседним столиком, заставив Грейс дернуться от неожиданности. В руках товарка по команде держала мятый пергамент и с ним воевала — разворачивала, складывала, снова разворачивала.              — Кэти? — окликнула Гермиона.              — А. Привет, Гермиона. — Кэти подняла голову не сразу. — Я в «Дэрвиш и Бэнгз» должна была забрать посылку, и вот, они дали квитанцию, а тут написано, что выдача завтра, а я завтра не смогу, у нас тренировка, капитан нас всех убьет…              — Капитан вас пожалеет, — сказала Грейс.              — Правда?              — Нет.              Гермиона уже поднималась.              — Дай посмотрю. Тут наверняка есть пункт про доверенное лицо, у них всегда есть такой, они его нарочно печатают самым мелким шрифтом… — она сгребла со стола платок и книгу, сунула то и другое в сумку. Румянец заливал ее щеки. Ей явно хотелось оказаться подальше от произошедшей неловкой сцены.              Гермиона ушла за соседний столик, села рядом с Кэти и склонилась над квитанцией, и Грейс почувствовала неуместную радость, которую не стала себе объяснять. И, если совсем честно, не хотелось. Она подвинула стул на пару дюймов, потому что Гермиона забрала сумку, — и обнаружила, что теперь сидит к Гонту ближе, чем все это время.              За окнами метель перестала бросаться снегом в стекла и завыла ровно, на одной ноте, как сирена вдалеке; стекла запотели изнутри так, что от улицы остались только два бледных пятна — фонарь у входа и вывеска аптеки напротив. Половина студентов ушла — тех, кто рискнул, собирали в группы старшекурсники, и они уходили гуськом, обмотанные шарфами по глаза. Оставшиеся сдвинулись к камину, и в зале стало просторно. Мадам Розмерта пошла вдоль стен с палочкой, поджигая лампы, — за окнами темнело раньше срока, декабрь вообще не церемонился. Шум упал до бормотания, в котором различались отдельные слова с другого конца зала.              Огонь в камине давал больше света, чем день. Грейс обхватила вторую кружку сливочного пива обеими руками и вдруг поняла, что за весь семестр это первые полчаса, когда она никуда не бежит.              — Откуда вы знаете Антонина Долохова?              Она спросила прямо, без экивоков, и не отвела глаз — следила за лицом Гонта так, как научилась вместе с многим другим неприятным. Амбридж всегда выдавала себя ртом: улыбка оставалась, а губы поджимались. Окклюмент Снейп выдавал себя тем, что переставал моргать.              Лицо Гонта не изменилось вообще никак, и Грейс не смогла решить, хорошо это или плохо. Он покрутил кружку, оценивая, сколько там осталось.              — Зима семьдесят восьмого. Точнее — февраль, потому что я помню, что дороги уже раскисли, а перевал еще не открыли. Место я вам не назову, название с тех пор менялось трижды: это те области, где границы перерисовывают раз в десять лет, а деревни переименовывают чаще, чем перекрывают крыши. Ближайшее селение было Драгош — по крайней мере, так его называли те, кто там жил.              — И что вы там делали?              — Искал зеркало.              Грейс подождала.              — Венецианское, — продолжил Гонт с тем же ровным удовольствием, с каким рассказывал на уроках про повадки лукотрусов. — Начало шестнадцатого века, рама ореховая, серебрение с примесью чего-то, о чем стеклодув в договоре умолчал. Пятьдесят на семьдесят, тяжелое до неприличия. Особенность его была в том, что оно показывало комнату позади смотрящего — верно, до последней пылинки, — но без самого смотрящего. Вы стоите перед ним и видите пустое помещение за своей спиной. Это гораздо неприятнее, чем звучит, мисс Поттер. Человек не замечает, до какой степени он привык проверять себя глазами, пока ему не откажут в этой возможности.              — И зачем оно вам было нужно?              — Оно мне было интересно, — сказал он. — В моей жизни это достаточное основание.              Зеркало, по его словам, всплыло в описи имущества монастыря, который к семьдесят восьмому году стоял пустым уже полтора столетия: маггловские монахи ушли, а маги исчезли еще раньше. От монастыря остались церковь без крыши, трапезная и подземный ярус — три хода, соединенных так, что из любого можно было выйти в любой, и все три сходились в круглой камере с колодцем посередине. Воды в нем не было. Внизу лежал снег, натаявший сверху за сто пятьдесят зим и слежавшийся в грязный лед.              — Долохова я почувствовал раньше, чем увидел, — сказал Гонт. — Он курил.              — Курил?              — Папиросы. Дрянные, венгерские, с картонным мундштуком, — их тогда возили ящиками через границу вместе с бренди. Я вошел в нижний ярус и учуял табак, и это было единственное предупреждение, которое я получил. — Он усмехнулся. — Мы потратили друг на друга три часа. Я говорю это без гордости: три часа на одного противника — позорный результат для обоих. Он дважды меня почти достал, я его — трижды, и оба раза, когда я думал, что все кончено, оказывалось, что он предусмотрел этот вариант заранее. Долохов очень хорошо считает.              — А зеркало?              — Зеркало унесла женщина из Пловдива, которая, я полагаю, сидела все это время наверху в трапезной и слушала нас через перегородки. Она вошла, когда мы оба лежали за укрытиями, забрала раму вместе с гвоздями и ушла. Мы даже не сразу поняли, что происходит, мне казалось, что-то тяжелое волочат по полу этажом выше.              Грейс подалась вперед и локтями влезла в лужицу сливочного пива на столе.              — Долохов ушел со сломанной ключицей, — закончил Гонт. — И с дымящейся папиросой. Три часа, мисс Поттер. Он ее выбросил, не потерял. Когда он поднялся, первым делом снова поджег ее и затянулся.              — А вы?              — А я ушел с кое-чем, о чем не собираюсь рассказывать ученице.              Он сказал это легко, без всякого нажима, что не отменяло дверь, закрытую перед носом.              — Так вот, — Гонт отставил кружку. — Вы спрашивали, почему он приказал отступить. Не потому, что испугался меня; Антонин вообще не очень умеет пугаться, это у него слабое место, а не сильное. Он ушел потому, что помнит, сколько стоит один час против человека, который умеет держать дистанцию. У него было четверо, из них двое — мясо, а на противоположной стороне переулка — двое студенток, из которых одна представляет ценность живой. Он посчитал и вышел из сделки. Антонин всегда был экономным.              Он рассказывал, не повышая голоса и не проверяя, слушает ли она, и в какой-то момент Грейс поняла, что уже минуту разглядывает, как у него двигается кость на запястье, когда он поворачивает кружку. Плечи у Грейс расслабились. Вдруг стало легче дышать, и впервые за час она откинулась на спинку стула и вытянула ноги под столом почти так же нахально, как Гонт.              Но одно все же царапнуло. Антонин.              Не Долохов. Не «этот». Антонин — так называют человека, с которым ели за одним столом. Грейс отметила это, положила куда-то на полку в голове и не стала снимать обратно. Слишком уж вовремя, подумала она, у профессора Гонта находится история на каждый вопрос.              Мысль была неудобная и колючая, как крошка в постели. Грейс отогнала ее — потому что ей было тепло, кружка полная, метель выла снаружи, а не здесь, час назад этот человек стоял между ней и четырьмя палочками, и ему хватило вежливости не сказать об этом вслух ни разу.              — Где вы научились так драться?              — Не на дуэлях, — сказал Гонт.              — Но вы на них дрались.              — Разумеется. Классическая дуэль — плохой способ научиться магии и отличный, чтобы понять людей. За две минуты у барьера вы узнаете о человеке больше, чем за десять лет знакомства: что он делает, когда план не сработал, и что, когда сработал. Второе, кстати, показательнее.              — Это не ответ.              — Это ответ, просто не тот, который вы хотели.              Грейс покрутила кружку.              — Хорошо. Тогда почему вы учите нас невербальным весь семестр, если считаете, что дуэли ничему не учат?              — Потому что невербальные — это не про дуэли, а про то, что ваш рот не должен быть быстрее головы. Впрочем, в вашем случае борьба заведомо проиграна.              — Спасибо.              — Не за что.              Он сказал это без улыбки, но что-то у него в лице все-таки дрогнуло, и Грейс не сразу осознала, что улыбается в кружку.              — Вы на уроке в октябре, — сказала она, — предложили нам заклятие, которое стоит в реестре Министерства как потенциально темное.              — Я помню. Вы тогда очень красиво возражали, минуты полторы, а потом у вас кончились аргументы, и вы перешли к тому, что это неуместно. «Неуместно» — не аргумент, мисс Поттер, это вкусовщина.              — Оно было темным.              — Вот. — Гонт поднял палец. — Вот это слово. Давайте с ним разберемся, раз уж мы никуда не идем ближайший час.              Он повернулся к ней вполоборота, и лампа за его спиной оставила половину лица в тени.              — Магия не бывает темной или светлой. Темной и светлой бывает бухгалтерия мелкого магазина. Кто-то однажды сел и разделил заклинания на два столбца, и делал он это не по свойствам магии, а по тому, за какие из них его ведомству придется отчитываться перед Визенгамотом. Инкарцеро, которым вы сегодня связали человека по ногам, в Персии двести лет входило в реестр запрещенных, потому что там им пользовались работорговцы. Огненное заклятие, которым Флитвик на Хэллоуин зажигал тыквы, в моей юности стояло в учебниках для авроров под грифом «применять при угрозе жизни». Ничего в самих заклинаниях за это время не изменилось. Только чиновники.              — Есть заклятия, которые нельзя применить ни для чего, кроме как чтобы мучить.              — Есть, — согласился он неожиданно легко. — И они делятся не на темные и светлые, а на те, за которые вы платите волей, и те, за которые вы платите чем-то другим. Круциатус требует, чтобы вы захотели чужой боли по-настоящему — не изобразили, а захотели. Это дорого. Это стоит вам куска вас, и он не отрастет обратно. Заклинание, которым я сегодня утром поднял камни вокруг ноги вашего приятеля в маске, стоит только концентрации и приличной физической формы, а увечий наносит больше. Министерство первое считает темным, второе — прикладной трансфигурацией. Скажите мне, где здесь мораль.              — В том, зачем ты это делаешь!              — Прекрасно. Тогда это вопрос человека, а не магии. — Гонт развел руками. — Что и требовалось доказать.              Грейс открыла рот и обнаружила, что ее обошли красивым ходом.              — Нет, — сказала она. — Так нечестно.              — Отчего же?              — Оттого, что вы сначала говорите, что дело в человеке, а потом будете говорить, что человеку надо стать сильнее, и получится, что сильному все можно.              — Я не сказал, что все можно. Я сказал, что за все платят. — Он подался вперед, и Грейс впервые за вечер увидела, что ему это интересно по-настоящему. — Вот вам факт, с которым мне за много лет не удалось поспорить ни разу, хотя я старался. Всех, кто отказался от силы, всегда защищал кто-то, кто от нее не отказался. Всегда. Ваша деревня Хогсмид спит спокойно не потому, что жители добрые, а потому, что где-то за холмом стоит гарнизон авроров, чьей работой является делать с людьми ровно то, за что других отправляют в Азкабан. Отказ от силы — роскошь. Ее кто-то оплачивает, и обычно не тот, кто отказывается.              — Я видела, что делает сила, когда за нее никто не платит, — сказала Грейс.              — Правда?              — На кладбище в июне прошлого года. — Она услышала собственный голос будто со стороны и удивилась, какой он ровный. — Там был мальчик, Седрик Диггори, он учился на Хаффлпаффе и играл в квиддич, и он вообще не имел к этому никакого отношения. Он просто взялся за кубок одновременно со мной. Его убили за секунды, и человек, который отдал приказ, потратил на это два слова. Два. Он даже не знал его имени, он сказал «убей лишнего».              Гонт смотрел на нее.              — И в июне этого года, в Отделе тайн, — Грейс сглотнула, — я видела, что бывает, когда такие люди приходят целой компанией. И я знаю все, что вы скажете дальше. Если бы мы были сильнее, никто бы не погиб. Может быть. Но я все равно так не считаю.              — Вы не сформулировали, с чем именно не согласны.              — Нет. — Она пожала плечами и тут же поморщилась, потому что ушиб напомнил о себе. — Я плохо формулирую. Гермиона бы смогла. Но я все равно так не считаю.              — Это не позиция, мисс Поттер, это упрямство.              — Ладно. Упрямство.              Гонт помолчал секунду.              — Ваш довод про Диггори не работает по трем причинам, — сказал он, и дальше разобрал их по одной, спокойно, без торжества, как ошибку в эссе: что смерть свидетеля говорит о цене информации, а не о природе силы; что ее так же легко предотвратил бы сильный человек рядом; и что она, Грейс, спорит не с ним, а с воспоминанием, а воспоминание в споре — плохой союзник, потому что не умеет менять позицию.              Все три аргумента Грейс слушала до конца, чувствовала, как контраргументы у нее в голове рассыпаются на составные части.              — Я все равно так не считаю, — сказала она.              Он смотрел на нее дольше, чем требуется — так же, как тогда, ночью, на поляне в Запретном лесу, когда корни шевелились и ей было по-настоящему страшно от того, как хорошо ей было. Свет от пламени двигался у него по лицу. Грейс выдержала взгляд, хотя ей пришлось для этого положить влажные ладони на колени.              — Ну хорошо, — сказал он наконец и откинулся назад.              — Что — хорошо?              — Ничего. Просто хорошо. — Он подтянул к себе кружку. — Знаете, где я перестал верить министерским столбцам? Не в Британии.              Он рассказывал об общине в горах, в которой была одна традиция: там имя мага уходит с ним в землю. После смерти его не произносят, и через поколение никто уже не помнит, кто что создал.              — Из чего следует прекрасное, — сказал Гонт. — У заклинаний там нет авторов. Ни у одного. Их не называют в честь изобретателей, о них нельзя написать статью и получить за нее орден, их невозможно запретить, потому что запрещать некого. Магия там просто есть, как погода. Например, удивительно много легилиментов. Я прожил среди них полтора года и не выяснил, кто изобрел хотя бы одно из тех заклятий, которым меня научили. Их это искренне забавляло.              — И вы правда полтора года…              — И еще четыре в других местах. Мисс Поттер, — он посмотрел на нее с жалостью, — вы учитесь в школе, где считают, что магия — это то, что делают в Британии, и еще немного во Франции, если Франция себя хорошо ведет. Программа Хогвартса — это не мир. Это провинциальный музей, где половина экспонатов подписана неправильно.              Грейс поймала себя на том, что забыла, о чем они вообще спорили.              Ей было интересно. Действительно и незамутненно — так, как на первом курсе, когда все было про волшебство, а не про то, кто следующий умрет. Она сидела, грела ладони о кружку, слушала и не думала ни про Малфоя, ни про крестражи, ни про Рона с Лавандой, ни про то, что в замке ее ждут двенадцать дюймов эссе по нежити.              И не думала про Сириуса.              Она обнаружила это в середине очередной фразы Гонта. За весь день — ни разу. Ни в переулке, ни на почте, ни здесь.              Что-то тонкое и холодное вошло под ребра и там осталось. Грейс отпила из кружки, чтобы чем-то заняться.              — Профессор?.. Вы сказали, что там было много легилиментов.              — Сказал.              Грейс поставила кружку и, чтобы не смотреть на него, стала возить пальцем по столу, соединяя мокрые круги от донышка в одну кривую линию.              Прошлый год лежал в ней целым куском, который она так и не разобрала. Кабинет Снейпа, пахнущий сушеными жабами. «Легилименс» — без предупреждения, каждый раз внезапно, потому что Темный Лорд, Поттер, тоже не предупредит. Головная боль, от которой на трансфигурации в глазах плясали белые нитки. И то, чем это кончилось: она перестала ходить после найденного воспоминания про отца, Снейп перестал звать, а через три месяца она увидела Сириуса на полу в Отделе тайн — в голове, потому что кто-то ей это показал, а она поверила и побежала, и все побежали за ней.              Поверх этого лежало другое, тоже показанное чужой рукой. Серебристая муть в чаше, дом по окна в крапиве и дохлая змея, прибитая к двери. Старик, оравший на змеином языке так, что слова разбирались через одно. Вертевший на пальце черный камень в тяжелой оправе. Дамблдор доставал эти воспоминания по одному, как фотографии из коробки, и спрашивал, что она заметила; она замечала в основном грязь и то, что в доме, кажется, не топили.              Фамилия владельцев дома была та же.              Палец дошел до края стола. Гонт понимает парселтанг и не считает нужным это от нее прятать. Предплечье у Гонта пустое — она проверила, ее подняли на смех, и это была плохая новость исключительно для ее самолюбия. Значит, на всю Британию он единственный человек, который носит эту фамилию, наверняка знает ее историю и при этом не стоит на противоположной стороне.              К такому человеку имеет смысл подойти ближе. Не сегодня и не с вопросами в лоб — с чем-нибудь, что растянется на месяцы и даст повод сидеть с ним в одном кабинете дважды в неделю, когда у него хорошее настроение и он разговорчив.              Было и второе, честное. Утром в переулке он сражался с четверыми, и она видела, как именно он это делал; за пять лет ей не показали ничего похожего даже близко. У него можно научиться.              Расчет вышел ровный, деловой и целиком уместился в то время, пока палец вел кривую до края. Грейс убрала руку со стола. От камина шло сухое тепло в правую щеку, кружка была полная, и думать вот так, в тепле, оказалось до отвращения удобно — примерно так же легко, как полчаса назад она искала у человека на руке татуировку.              Оставалось третье, которое она не собиралась произносить ни вслух, ни про себя дважды. Тот, кто учит закрывать голову, лучше всех знает, как ее открывают. Снейп научил ее хотя бы этому.              — Научите меня окклюменции.              Гонт не ответил сразу. Он смотрел на ее палец, который только что перестал водить по столу.              — Зачем?              — У меня кошмары.              — У половины школы кошмары. Окклюменция от кошмаров не помогает, она помогает от мыслей, что не одно и то же.              — Они тоже бывают лишние.              — Допустим. — Он не стал давить. — Второй вопрос. Кто-то учил вас раньше?              Грейс подняла голову. Соврать было бы легко и, наверное, разумно — и совершенно бессмысленно с этим человеком. Тем более стоило показать ему свое доверие.              — Профессор Снейп. Весь прошлый год, до апреля.              Гонт разглядывал пену на донышке своей кружки так, будто там из пузырьков сложилось предсказание будущего. Пауза тянулась, и в нее уместились треск полена, смех у стойки и Розмерта, крикнувшая что-то на кухню. Грейс попыталась догадаться, что в его голове, и не смогла: он не выглядел ни удивленным, ни рассерженным, ни заинтересованным. Прикидывал в уме.              — Профессор Снейп, — сказал он наконец, — блестящий легилимент и худший преподаватель из всех, кого я знаю. Одно из другого следует напрямую. Тот, кому вход в чужую голову дается без усилия, не в состоянии объяснить, как его затруднить.              — Он говорил, что я не стараюсь.              — Разумеется, говорил. Это стандартное объяснение неудачи, и оно избавляет от необходимости менять метод. — Гонт побарабанил пальцами по столу. — Сейчас я не могу вас учить.              — Почему не можете?              — Я ответил не «нет», а «не сейчас». Окклюменцию нельзя начинать посреди семестра, мисс Поттер, это не факультатив по подтягиванию оценок. Первые недели вы будете спать по четыре часа и просыпаться с ощущением, что вам разобрали и обратно склеили затылок. У вас квиддич — я видел ваше расписание тренировок, вы поставили три в неделю, что, между прочим, свидетельствует о некотором самодурстве. У вас конец семестра и гора эссе.              Грейс очень постаралась, чтобы лицо у нее ничего не сказало.              — И у вас, — закончил он, — ушибленное плечо, которое вы весь вечер бережете и о котором ни разу не упомянули. Давайте после каникул.              — Это «да»?              — Это «после каникул».              — Тогда я запишу это как «да».              — Записывайте, — сказал Гонт.              Мадам Розмерта пробралась к ним между сдвинутых стульев, вытирая руки о передник.              — Утихло! — объявила она на весь зал. — Из замка сову прислали, велено всех собирать. Кто в Хогвартс — на выход, не забывая заплатить за ужин.              Зал зашевелился, зашуршал мантиями, кто-то уронил кружку, и она не разбилась, а покатилась. Гермиона возвращалась к столику, ведя за собой Кэти; квитанция, судя по их довольному виду, была побеждена.              Гонт поднялся и снял со спинки стула пальто. Надел, одернул, застегнулся сверху вниз, привычно, не глядя, — и на левом манжете, там, где ткань выступала из-под рукава, Грейс увидела темное пятно.              Кровь. Подсохшая, с бурым ободком, размером с ноготь. Она даже не подумала предложить очищающие чары — спорила о лечении, чтобы проверить наличие метки. И от этого пятна ей стало неудобнее, чем от всей истории с закатанным рукавом.              Снег за время метели лег заново, нехоженый, и деревня под ним стала чужой: сугробы съели крыльца, вывеска «Зонко» превратилась в белый прямоугольник, и только колея посреди улицы намекала, где раньше была дорога. Небо расчистилось до синевы — той густой, вечерней, декабрьской, в которой еще нет ни одной звезды, но уже нет и дня.              Их построили в колонну, как первокурсников. Профессор Стебль шла сбоку и пересчитывала головы, шевеля губами. Гонт шел первым, во главе, с палочкой в опущенной руке, и снег перед ним расходился так, будто кто-то заранее прошелся там лопатой.              Грейс с Гермионой оказались в середине, между хаффлпаффцами, которые всю дорогу негромко и очень серьезно обсуждали, хватит ли теперь снега на нормальную снежную крепость или опять придется наколдовывать. Грейс сунула руки поглубже в карманы. Пальцы у нее все еще пахли бадьяном.              — Малфой был в женском туалете, — сказала она.              Гермиона остановилась, и в нее сзади врезался хаффлпаффец.              — Что?              — Иди, иди. — Грейс подтолкнула ее в спину. — Я мыла руки, а он вышел из кабинки. Сказал «ошибся дверью» и убежал так, что чуть не споткнулся об порог. А потом их столик оказался пустой.              Гермиона переваривала это шагов десять.              — Может, он встречался с кем-то.              — В женском туалете?              — Хорошо, тогда он там что-то прятал. Или забирал. — Гермиона нахмурилась. — Хотя это глупо, туда весь Хогсмид ходит, там сегодня побывала половина школы… Или он аппарировал. Нет, он не может, нас будут учить только весной…              Она затихла.              — Ни одна версия не сходится, — сказала она наконец.              — Ага, — согласилась Грейс.              Дальше они шли молча. Впереди хаффлпаффцы перешли к вопросу о том, считается ли крепость крепостью, если у нее нет ворот.              Грейс перебирала вечер, как карманы перед стиркой, вытаскивая по одной вещи. Голое предплечье, чистое до самой вены, порез поперек, и ее собственный дурацкий жар в ушах. Венецианское зеркало, которое волокли по камню. Антонин был экономным. Кисть свободнее, движение от локтя. После каникул.              Все сходилось. Каждый вопрос, который она задала за сегодня, получил ответ — обстоятельный, с датами и именами, с папиросой, которую заново раскурили через три часа драки.              Но ей было не по себе, и она сама не понимала почему, и от этого злилась на себя больше, чем на него.              Замок вырос впереди черной массой, в окнах уже горел свет — желтый, ровный, слишком уютный для здания, в котором она за пять лет чуть не умерла раз шесть. Колонна студентов втянулась в ворота. Профессор Стебль опять принялась считать головы. Впереди Гонт остановился, пропуская их мимо себя, и Грейс, проходя, поймала его короткий кивок.              Она кивнула в ответ и пошла дальше, к лестницам, чувствуя, как от тепла у нее начинают гореть замерзшие уши, и как сонная тяжесть подступает откуда-то из-под лопаток, и что завтра тренировка в семь, а эссе по нежити не написано ни на дюйм.              Она так и не спросила, что он делал в том переулке.