Часть 3

***

      Бенедикт вошел на вечеринку, которая была в самом разгаре. Он не посещал ни одной вечеринки, устраиваемой сообществом художников, с тех пор как ушел из Королевской академии. Слишком больно было осознавать, что он — самозванец среди моря настоящих художников, ремесленников из рабочего класса и богатых, но поэтичных бродяг. Вместо этого он часто терял себя во сне, выпивке и случайных проститутках. Он был равнодушен к объятиям платной любовницы с того зимнего дня в галерее и с этой мыслью бродил из комнаты в комнату, пытаясь поймать взгляд на упругие осенние локоны или хотя бы запах ее розмаринового мыла, а также оттенок чернил и расплавленного воска, от которого натягивались его штаны.       Проходя мимо комнат, полных танцующих в объятиях друг друга мужчин, женщин-акробаток, устраивающих шоу под ликующие аплодисменты, и комнаты, покрытой мраморной пылью, где скульпторы пытались высечь пьянящую позу двух мужчин и одной женщины, запертых в любовных объятиях, Бенедикт не сводил глаз, раскинув руки, словно готовый поймать добычу, пока наконец он не поднялся по лестнице и не заглянул в музыкальную комнату. Там на белом атласном диване, словно нимфа Зимы в своей стране чудес, лежала Пенелопа.       Где-то между улицей и этой комнатой она переоделась в бархатное платье, светло-голубое, как блеск свежего снега под утренним небом. Ее кудри рассыпались по коленям не кого иного, как Женевьевы Делакруа, которая, казалось, с огромным удовольствием перебирала пальцами яркие пряди, беседуя с Люси Грэнвиль, сидевшей в другом конце, положив босые бледные ноги Пенелопы себе на бедро.       Бенедикт был уверен, что если бы он был достаточно уверен в себе, то написал бы именно эту сцену, навсегда увековечив ее в ярких масляных красках. Но он никогда не стал бы делиться ею, для этого она была слишком интимной. Нет, думает он, лучше пусть это будет в его спальне.       Пенелопа замечает его первой, и она укоризненно смотрит на него так, что еще месяц назад он и представить себе не мог, что невинная мисс Пенелопа способна на такое. Но она училась, практиковалась у знатока, и, глядя на то, как Женевьева проводит рукой по боку Пенелопы, Бенедикт понимает, чьей опекой пользуется Пенелопа.       Когда он приблизился, каждый шаг был рассчитан, каблуки его сапог цокали по полу, Женевьева помогла Пенелопе сесть. Это ничуть не помогло растущему затруднению Бенедикта, а наоборот, усугубило его. Он прекрасно видел верхнюю часть щедрой груди Пенелопы, и руки у него подрагивали от этого зрелища. Женевьева и Люси обхватили ее, Женевьева погрузила свои длинные мозолистые пальцы под бархатный бант, который закрывал грудь Пенелопы. Он видел движения ее пальцев, ласкающих нежную кожу, и Пенелопа выгнула спину в ответ.       — Вы были избраны, месье Бриджертон, — промурлыкала она, используя фальшивый акцент, чтобы сделать это еще более интригующе. — А дорогая Пенелопа так хорошо реагирует на… обучение.       С этими словами Женевьева провела средним пальцем по верхней части грудей Пенелопы и погрузилась в ложбинку между ними, заставив девушку вздрогнуть и прикусить губу, розовую, как бутон свежего пиона. Член Бенедикта болезненно напрягся под одеждой, и он протянул указательный палец, чтобы наклонить лицо Пенелопы и посмотреть на него. Взмахнув рукой, Женевьева развязала бархатный бант. Полные груди Пенелопы вывалились наружу, кремовая кожа и утонченные розовые соски были выставлены на всеобщее обозрение.       — Вон, — приказал Бенедикт, его голос был низким, грубым и не допускал никаких вопросов. Он видел торжествующие ухмылки Женевьевы и Люси, когда они начали выскальзывать из комнаты.       — Надеюсь, к концу вечеринки вы устраните неполадки с гардеробом, месье Бриджертон, — воскликнула Женевьева, и он услышал, как они захихикали, выходя из комнаты, и звук закрывающейся двери и поворачивающегося в замке ключа — последнее, что он услышал, прежде чем просто уставился на стоящую перед ним очаровательную девушку.       Как же он хотел ласкать, трогать, наслаждаться ее идеальной грудью, линией шеи, а потом лишить ее одежды и проникнуть ниже, пока он не зароется в рыжие кудри между ее ног. Но он сопротивлялся. Он не был дураком. Вся эта интрига была спланирована так, чтобы заманить его в ловушку. Не в смысле женитьбы, о нет. Бенедикт знал, что если Пенелопа замышляла связать его узами брака, то все, что она должна была сделать, — это застать его одного на очень публичном мероприятии. Довольно легко, если подумать, особенно когда многие не удостаивают ее ни взглядом, ни мыслью. Логово, в которое она его заманила, было тайным, чувственным, и те действия, которые они могли бы совершить в этой комнате, никогда не вышли бы из этих стен, даже если бы они решили быть вместе. Но он научит ее, почему нельзя пытаться загнать повесу в угол, если не хочешь пострадать от последствий, а она была уверена в этом. Он позаботился о том, чтобы именно она оказалась в ловушке.       Прижав ее к себе, он зажал ее колени между своими ногами и со значительной силой надавил указательным пальцем на подбородок.       — Встаньте, мисс Пенелопа.       Она сделала, как он велел, и ее обнаженные груди задели натянутые брюки, подтянутый живот и нижнюю половину груди. Он облизал губы, наслаждаясь тем, как от ее сосков кожа под его одеждой воспламеняется и разгорается, словно лесной пожар. Он убрал палец, чтобы тут же прикоснуться к ее горячему, пульсирующему бугорку под бархатным платьем. Он застонал, почувствовав, как ткань сразу же стала влажной, и начал лениво водить пальцем по ее складкам. Она скривилась, но ничего не сказала, задержав свой взгляд на его лице. Он был впечатлен.       — Что ты сделала? — прохрипел он, и по тому, как мерцали ее глаза, он понял, что она знает его истинный смысл.       — Пальцы Джен и Люси, — пробормотала она, ее руки подергивались, словно она так сильно хотела прикоснуться к нему. — Ты был бы первым мужчиной.       — Черт, — вздохнул Бенедикт, когда он усилил давление, с которым гладил ее. Наконец она застонала, так тихо, что он почти не услышал, но это заставило его криво и бесцеремонно усмехнуться. — Если я сделаю свою работу правильно, я буду единственным мужчиной, которому ты позволишь нырнуть в этот мокрый рай, поняла? — Он сузил брови и крепче сжал ее, а другой рукой обхватил затылок, заставляя ее не отрываться от его взгляда. — Обычно я не такой собственник, но если уж я стану твоим первым мужчиной, то должен быть и единственным. Ты околдовала меня с того дня в галерее, и я не соглашусь на меньшее, чем быть уничтоженным твоими небесными глазами.       — А ты? — задыхалась она, когда он притянул ее ближе, прижимаясь к нему грудью. — У тебя было много женщин до меня, мистер Бриджертон, что же мешает тебе добиваться большего? Разве это справедливо по отношению ко мне?       Он убрал руку от нее, и платье, в том месте, намокло. Только для того, чтобы задрать мягкие юбки. Когда он это сделал, то заставил ее маленькую руку закрепить пучок ткани, а затем шлепнул по изгибу ее задницы. Она вскрикнула, но не отстранилась, и он почувствовал, как на ее коже вспыхнул красный жар, когда он провел по ней мозолистыми пальцами.       — У меня их было много, очень много, — прорычал он, и с его губ еще никогда не сходило ничего более дикого. В самом деле, что она с ним делает? — Но когда я решаю оставить что-то себе, я жажду этого, потому что для того, чтобы сохранить чью-то привязанность, ее нужно заслужить. Разве это не так? Я не Энтони, который до Кейт жонглировал любовницами, как апельсинами. Я не Колин, который клянется в верности на одном дыхании и нарушает ее на другом. — Она вздрагивала и извивалась, потому что при каждом имени брата он снова шлепал ее по попе, и он мог сказать, что она обожает это, потому что ее зрачки расширялись при каждом сильном шлепке. — Но я хочу тебя. Твой интеллект, твое остроумие и твое тело… Утопи меня, чтобы я не чувствовал ничего, кроме твоей привязанности и влияния. Краски, которыми наполнено небо Тернера, или смысл, скрывающийся за каждым сладким любовным сонетом. Я поглощен, и я не успокоюсь, пока ты не станешь такой же.       С этими словами он потянул ее за шелковистые локоны, наклонил ее назад и поцеловал. Он представлял себе Великий лондонский пожар именно таким. Стремительный, горячий, опасный, способный сжечь все дотла. Он засунул язык ей в рот, чтобы попробовать ее на вкус, и уперся своим запертым твердым членом между ее бедрами и тазом. Она должна была почувствовать его, чтобы понять: заговор, который она и ее соучастники затеяли, достигнет огненной кульминации, и конец будет за ним. Он отстранился и закружил ее, расстегивая платье и стаскивая его с тела, пока оно не превратилось в лужицу на полу. Он стянул пальто и снял сапоги, а затем расстегнул галстук. Он обернул темно-синий атлас вокруг левой руки, а затем повернул ее к себе спиной. Он не спеша оглядел ее всю, каждый дюйм ее не высокого, пышного тела. Он с радостью позволил бы ей однажды задушить его своими бедрами, и это была бы счастливая смерть. Рыжие локоны, покрывавшие ее центр и поднимавшиеся к мягкому животу, изогнутой талии, большой груди и нежным рукам, едва не довели его до поспешного безумия. Но он будет терпелив.       — Раздень меня, — приказал он.       Она взглянула на него сквозь завесу локонов, наклонила голову и ухмыльнулась. В ответ он шлепнул ее по левой стороне задницы. Выгнув спину в ответ, когда он впился пальцами в кожу, она медленно подняла руки, чтобы начать расстегивать пуговицы на его вышитом жилете. Быстро расправившись с жилетом и рубашкой, она стала снимать с него ткань, пока они не присоединились к его пальто на полу. Она некоторое время изучала его штаны, пытаясь понять, как лучше их снять. Моргнув, она провела пальцами по впадине на шее, по груди, по пупку, пока не проследила за V-образной прорезью, ведущей к брюкам. Она быстро расстегнула пуговицы и позволила ткани соблазнительно свеситься вниз на несколько секунд, в течение которых Бенедикт размышлял, не нарисовать ли ему ее милый ротик, пока она изучала различные линии и изгибы его тела. Уперев руки в бока, она наконец спустила последние путы, и он перешагнул одежду, отбросив ее назад и в сторону.       Он не дал ей времени долго изучать себя, прежде чем он мягко толкнул ее обратно на диван, и она была разложена перед ним, как самое роскошное блюдо. Повернувшись, он поставил одно колено между ее бедром и мягкой спинкой дивана, а другой ногой уперся в пол, поддерживая свой вес. Он наклонился вперед, завязывая шелковый шарф на ее широко раскрытых глазах.       — О, маленькая любовь, — прошептал он, наклоняясь вперед, чтобы заключить ее в объятия, и лизнул раковину ее уха, чтобы она могла почувствовать, как дрожит под ним. — Это будет весело.       Без лишних предисловий он опустил руку вниз и начал вводить длинный средний палец в нее. Он зашипел, почувствовав, как она напряглась, ее атласные стенки налились желанием. Продвигаясь глубже, он внимательно изучал ее лицо, ища любые признаки боли или дискомфорта. Но ее губы разошлись, и из ее рта вырвалось самое пикантное, самое красивое слово, которое он когда-либо слышал:       — Бенедикт.       Его имя, самая священная из грязных молитв на ее губах, подтолкнуло его вперед, и он погрузился в нее на всю длину своего пальца до второй костяшки, изогнув его именно так как нужно. Она вскрикнула, ее колени поднялись, а спина выгнулась так, что ее груди оказались так близко к его лицу. Он наклонился и втянул сосок в рот, заставив ее застонать еще сильнее. Ее сильное наслаждение было хором для его ушей, но он должен был быть уверен, что он будет единственным, кого она будет искать снова.       — Черт, Пенелопа… Могу я называть тебя Пенелопой? Я буду называть тебя Пенелопой. Такая отзывчивая, такая жаждущая и такая мокрая для меня. — Слова, сорвавшиеся с его губ, были драгоценными и грязными, для нее и только для нее. — Милая Джен была права, маленькая любовь, ты так хорошо воспринимаешь наставления. Не так ли?       — Да, Бенедикт, — всхлипнула она, двигая бедрами, чтобы трахнуть себя, когда он переместил указательный палец, чтобы присоединиться его к среднему. Он поглаживал ее пальцами, скручивая и закручивая их. Он позволил большому пальцу начать легкие поглаживания по ее клитору. Его член пульсировал от крови, жара и потребности, он умолял обхватить себя ее стенками, но он сопротивлялся.       — О, Пенелопа, неужели Джен и Люси нажимали на эту маленькую пуговку? — Он надавил на ее клитор краем ногтя большого пальца, заставив ее пошевелить бедрами. Она могла только кивнуть, пытаясь разглядеть, что происходит за шелковой повязкой на глазах. — Хммм, я так и думал. Значит, ты знаешь, что тебя ждет, милая девочка? — Она снова кивнула, ее дыхание сбилось, а пальцы вцепились в руки в поисках хоть какой-то опоры. Он взял ее нежные запястья и положил ладони на каждое из своих плеч. Крепкая хватка была словно привязь к нему, чтобы она не уплыла. — Тогда Пенелопа, моя маленькая любовь, не кончай, пока я не скажу. Ты поняла? — Она хныкала, и этот звук идеально гармонировал с влажным хлюпаньем его пальцев, входивших и выходивших из нее. Он снова шлепнул ее по обильной попке. — Понимаешь. Ты. Понимаешь?       — Да, Бенедикт. Боже, да!       — О, теперь мы вспоминаем имя Господа всуе, не так ли? — Опустившись ниже, чтобы захватить ее губы в еще один жестокий поцелуй, он проглотил стон и прикусил ее нижнюю губу, зажав нежную плоть между зубами, а затем отпустил ее, потянув на себя. — Я обожаю заставлять тебя грешить. — Он вытащил пальцы из ее женского лона и смазал ими свой пульсирующий член, издав облегченный стон, когда ее смазка облегчила его боль, как бальзам на рану. Устроив головку между складок, она нетерпеливо покачивалась на нем, но он наклонился и легонько укусил ее за ключицу — достаточно, чтобы она приостановилась. — Медленно, — сказал он, начиная делать небольшие наклоны таза, чтобы кончик его члена осторожно вошел в нее.       Кончиками пальцев он схватился за углубления на плече, осторожно проникая в нее. Это была единственная вещь, в которой он был намерен быть нежным; никто не заслуживал первого раза, полного неосторожности и боли. Медленно продвигаясь вперед, он провел легкими поцелуями по ее челюсти, затем она прильнула к его губам, сглатывая дискомфорт. Вскоре он вошел в нее по самые яйца, и она сжала его в объятиях. Он затаил дыхание, ожидая знака, что она готова продолжить. После нескольких спокойных вдохов, когда ее грудь вздымалась и опускалась, как набегающие волны, она начала извиваться. Она слепо огляделась вокруг, повязка все еще была надвинута на глаза.       — Пожалуйста, — вздохнула она, и с чувством глубокого удовлетворения он пошевелился.       Она вяло двигала бедрами, пока не убрала руки с его плеч и не ухватилась за его попу, побуждая его двигаться быстрее, глубже, и вскоре он уже вонзался бедрами в самую ее сердцевину. Она пыталась заставить его потереться о ее клитор, но он отказался, лишь слегка пошевелив чувствительный узелок, а затем отступил, усиливая боль и желание. В один момент, пока еще не теряя рассудка, он потянулся вперед и сорвал с нее повязку, и был вознагражден ярким блеском желания, застлавшим ее глаза.       — Вот так, маленькая любовь, моя грешная дорогая, ты пока не можешь кончить. Скажи мое имя. — Он сжал ее половику в своей руке, а другой стиснул ее бедро, впиваясь в нее. Он был полон решимости смотреть на нее, впитывать каждый грязный, трансцендентный момент, когда небесные глаза встречались с океанскими. — Скажи это.       — Бенедикт! — закричала она, ее шелковистые стенки трепетали вокруг его толстого члена. — О, Бенедикт, пожалуйста!       Поспешно просунув руку между ними, он щипал и царапал ее клитор, легкими, но энергичными движениями, дразня и вызывая привыкание одновременно. Он чувствовал, как она пульсирует вокруг него, все горячее и горячее, все туже и туже, что она уже близка. Он позволил ей обхватить себя за ягодицы, чтобы помочь ему ударить ее сильнее, она крутанула бедрами, и он поклялся, что видит, как перед его мысленным взором проносятся звезды, цветные пятна и мерцание будущего. Наслаждение хлынуло в его член, как жидкий огонь, и, почувствовав пульсацию своего семени, он закричал:              — Теперь, Пенелопа, кончи для меня. Покажи, что ты вернешься ко мне.       Он вошел в нее и кончил внутрь, и она сомкнула бедра вокруг его талии. Он понял, что, как бы опасно и неправильно это ни было, он не сможет заставить себя пожалеть об этом. Он опустился на нее сверху и, захватив ее рот, прошептал,       — Только я. Только я.       — Только ты, — пообещала она, покусывая его верхнюю губу. — В конце концов, я выбрала тебя.

***

      Он должен был удивиться, но не удивился, когда рано утром вернулся домой, а Франческа ждала его на кровати с книгой в руках, которую она томно листала при мерцающем свете свечи. Он прислонился к дверному косяку, скрестив руки, изучая свою, несомненно, самую добрую и самую мудрую сестру в новом свете.       — Ты помогла организовать это?       — Да.       — Ты знала… Чего она хотела? Чего хочу я?       — Знала и знаю.       Захлопнув книгу, она потянулась и, соскользнув с его кровати, направилась к двери. Она остановилась рядом с ним и привстала на цыпочки в ожидании. Он хихикнул и наклонился, чтобы по-семейному поцеловать ее в щеку.       — Расскажи, дорогая сестра, откуда у тебя эти плотские познания. Матушка, конечно, не стала бы тебе рассказывать.       Франческа перекинула свои каштановые волосы через плечо и наморщила носик, после чего, потеряв самообладание, хихикнула и подмигнула.       — О, братец дорогой, разве ты не знаешь? — Она обогнула его фигуру и вышла из комнаты с книгой в руках, ее лицо загадочно оттенялось светом свечей. — Мужчины нанимают опытных женщин для обучения. Что же делать нам, благородным дамам? Конечно же, обратиться к своим сверстницам. Просто женщины должны учить женщин.       Она исчезла во вспышке темноты и тайн, а Бенедикт снова задумался о том, как несправедливо, что его сестрам не позволили захватить мир.