Три

      Ойле не знала, что должна ответить протектору. В голове словно взбили кашу из протухшего рациона. События последних циклов смешались в одну кучу и бессмысленно болтались в искусственной черепушке. Колибри поморщилась.        — Не пытайся думать, вижу — не получается, — тонкий и мерзкий тембр резонатора больно кольнул в затылок, — у меня от вас голова раскалывается.        — Прошу прощения, товарищ дознаватель, — на автомате выдала Три-Три, — мне надо отдохнуть немного…        — Расскажете, и хоть вечность потом отдыхайте.        — Собирала подписи на кассетный проигрыватель. Пыталась найти администратора, но заблудилась, — устало выдохнула Ойле, перебарывая подступающий к горлу ком.        — И что же, и это всё? — прозвенела Колибри.        — Да.        — И ничего не да, — всем телом извилась дознаватель от негодования, — постыдились бы хоть немного.        — Постыдиться? — клерк опешила настолько, что ненадолго забыло о недомогании, — чего именно?        — Нарушений!        — Да что же я нарушила! — расхорохорилась Ойле, чтобы скрыть тягучую обиду, — мне по своим же коридорам нельзя походить?        — И ничего они не ваши, — потрясла пальцем дознаватель, — и нарушаете вы уже даже не законы Нации, а законы здравого смысла.        — Да? И какие же такие «законы здравого смысла»? — чуть ли не рыдая сквозь злобу, вскинулась Ойле.       Ответа она не получила — протектор ушла в глубокую задумчивость, уперев взгляд в управблока. Дознаватель нервно покачивала ногой, закинутой на другую, и иногда порывалась что-то сказать, но одёргивала себя. Тишина колким дурманом впилась в Три-Три, разворотив той виски до жгучей боли.        — Ну а теперь вы замолчали, — голос Ойле дрожал, — не молчите. Пожалуйста.        — Да погодите вы.       Колибри отмахнулась, как от назойливой мушки, смотря куда-то сквозь всё. Ойле попыталась посидеть смирно, но из-за накатывающего ощущения глухоты постоянно ворочалась в кресле и хныкала. Ей не терпелось закончить превратившийся невесть во что допрос.        — И всё-таки! — Колибри, прогремев стулом, вскочила и вскричала столь отвратным писком, что Три вздрогнула и захотела обратно в удушающие объятия тишины, — не сходится ничего!        — Что не сходится? — шмыгнула носом Ойле, — я нигде не соврала.        — Да вы-то тут при чём? — топнула ногой Колибри, — давайте вы свой нос совать не будете. Тут тонкие материи!        — Я не понимаю! — не выдержав, Три вскричала в той же визгливой манере.        — Куда уж вам понимать, — насмешливо запыжилась дознаватель. Она наклонилась и тюкнула Ойле по лбу, который оскорблённо отозвался глухим стуком, — а вот я смогу понять. Но надо удостовериться. Давайте выйдем.       Дознаватель за ручку вывела Ойле из кабинета и установила её живым манекеном посреди прохода. Три-Три непонимающе оглядывалась — коридор словно изменился, пока она самозабвенно перекрикивалась с резонатором. Стены будто покосились и надломились, а в воздухе повисла необъяснимая тяжесть.       Протектор походила вокруг измотанной реплики. Посмотрела со всех сторон, вблизи и издалека, повертела, пощупала, поводила за нос, потаскала за уши. Ойле не сопротивлялась, только иногда недовольно хныкала.        — Давайте так поступим — вы идите на все четыре стороны, ничего мне от вас не надо, — решила наконец дознаватель, — а вот что надо — так это проверить кое-чего. Вы мне сейчас без надобности — голова у меня от вас болит. Я потом сама вас найду.       Колибри удалилась, оставив Три-Три, которая и глазом моргнуть не успела, наедине с пустующим коридором. Разговор оставил после себя неприятный осадок, хотя протектор и отпустила несколько поистерившую реплику без каких-либо страшных последствий. Тревожность нарастала у Ойле в груди, и вскоре она поняла, что дело вовсе не в допросе. Пока она стояла, погружённая в мысли, она не услышала ничего, кроме собственного дыхания. Никто не ходил по коридорам, не было слышно даже малейшего шума за стенами. Блок будто вымер. Столь гробовой тишины не было даже в кабинете, где её можно было чуть ли не руками потрогать, и не могло быть, например, при комендантском часе. Ойле шумно вздохнула в попытке разогнать её, но тишина словно сопротивлялась, убивала любой звук и поглощала свет.       Ойле стало не просто тревожно, а страшно: она представила, что осталась вдруг одна на всём Ротфронте. Для её модели, социальной и жизнерадостной, это была участь мрачнее списания. И это не говоря уже, что просто некому будет ей подписать разрешение и выдать кассетник! Но она быстро уняла дрожь — только что ведь болтала с протектором, значит всё в порядке, случилось какое-нибудь происшествие, вот все и притихли. Чтобы убедить себя в этом, реплика стала беспорядочно стучать во все двери, но никто ей не отзывался. Тогда она принялась откровенно вламываться в апартаменты — благо, её ключ-карта подходила много где — но они встречали реплику осуждающим запустением. Как если бы она была в ответе за нечто ужасное, от чего блок пришёл в упадок.       А ведь она была управляющей, и действительно ответственна за состояние блока. Но что же случилось? Ответить некому, и если продолжить стоять и трястись, то, по-видимому, и не появится. Три-Три собрала силы в кулак двинулась к кабинету блок-стража.       Вот только в полутьме она не сразу разглядела изменившийся интерьер — коридоры были знакомыми, но явно не теми, что Ойле ожидала увидеть, пройдя атриум. Реплика развернулась обратно, но вновь оказалась в незнакомом месте. Всю наскоро собранную уверенность девушки сдуло в мгновение ока, и она сорвалась на бег. Она металась по знакомым тёмным коридорам, но каждый раз они вели не туда, куда она помнила. Паника острым комом в горле захлёстывала с новой силой, Три хотелось кричать, но, задыхаясь, она ни могла выдавить и звука. С каждым пройденным шагом становилось жарче, дыхание спирало.       Уже приблизившись к тому, чтобы разреветься прямо на бегу, Ойле смогла отыскать коридор со входом в кабинет блок-стража. Она из последних сил рванула к нему, и, на счастье, он оказался открытым. Три влетела столь быстро, что чуть не снесла полку с документами. За рабочим местом сидела Колибри и недовольно таращилась на вторженца краснотой окуляров.        — Говорю же вам, уйдите пока что, не сейчас! — тошнотворно завизжала протектор, но даже так Ойле рада была слышать хоть какой-то голос.       Ойле отдышалась и оглядела хозяйку кабинета. Это была та самая дознаватель, с которой она недавно беседовала, и сей факт её изрядно удивил. Впрочем, любая эмоция сейчас была наглухо задавлена невнятным страхом.        — Ну, давайте, говорите, оправдывайтесь, я ваши мысли читать отказываюсь, — дёрнула носом протектор.       Ойле тяжело дышала, в голове было пусто.        — Почему молчим? — заверещала протектор.        — Постойте, вы, что же, наш блок-страж? — всё ещё несколько задыхаясь, наконец пролепетала Три-Три.        — Ба! А кто же ещё? — Колибри удивилась не менее, чем уставшая Ойле.       Возразить было нечем — в конце конец, и правда, кто же ещё.        — Скажите тогда, что произошло? — cпросила Три-Три, усаживаясь и пытаясь перевести наконец дух.        — Произошло? А что-то случилось? Ничего не случилось, — пробурчала протектор, — вернее сказать, вы случились. Пойдите вон, мне от вас голову раскалывает.        — Почему так пусто? — не унималась Три.       Колибри огляделась — кабинет её пуст точно не был. Всюду валялись перерытые в спешке папки с бумагами, какие-то личные вещи и канцелярия. Привычный бардак, но точно не запустение.        — Отстаньте уже, — взъелась Колибри, — просто уйдите. Мне надо кое-что сверить. Я сама потом вас найду.        — Я не уйду, — замотала головой Ойле.        — Это ещё почему?        — Мне страшно. С вами здесь полегче.       Колибри в полном негодовании встала из кресла и принялась, возмущённо пыхтя, тащить приставшую реплику на выход. Ойле не менее недовольно пищала и упиралась руками и ногами. Пусть ей и не очень нравилась скрипучая протектор, от которой бедной реплике тоже становилось не по себе, но даже её компания была лучше бесконечных пустых коридоров.        — Ну постойте, — взмолилась Три-Три, — хотя бы… хотя бы подпишите!        — Что тебе, ух, что подписать, зараза, — в напряжении голосок Колибри звучал ещё противнее.        — Вот! Отпустите и посмотрите.       Колибри сдалась и отпустила Три-Три, а та от неожиданности упала в кипу бумажек. Не вставая, она протянула Колибри заветное ходатайство.        — Гм, — Колибри застыла, глядя куда-то сквозь документ, — ваша подпись, вообще-то, должна ставиться последней. А вы!.. Вы на меня дурно влияете. Ладно, давайте сюда, лишь бы отстали.       Ойле спокойно лежала, тихонько постанывая от гудения в голове и мышцах, а потому не смогла во второй раз дать отпор, когда Колибри внаглую схватила её за ноги и потащила на выход. Протектор всучила ей подписанное прошение и скрылась за дверью.       Три ещё немного полежала, но накатывающее чувства тоски и тревоги штыками подняли её на ноги. Войти обратно в кабинет не удавалось — Колибри заперлась. и не реагировала, как бы Ойле ни стучалась, скреблась или въезжала в дверь плечом, словно бы ломилась она в пустую комнату. Было до боли обидно от того, как красноглазая реплика оставила её в одиночестве. Но Ойле попыталась мыслить о хорошем — одну подпись она получила. Осталось ещё пять. Она протёрла глаза от нескольких капель влаги, замылив взгляд, и пошла в случайном направлении в надежде отыскать протекторский отдел.       На этот раз Три-Три шла медленно и крадучись. И это место — а Ойле уже едва ли считала его родным блоком — становилось куда понятнее, будто оно обладало своим характером и ушами и не любило шум, от которого начинало водить излишне торопливую реплику кругами.       Несмотря на то, что Три даже смогла немного сориентироваться, смелость только убавлялась. Когда бежишь в панике, ни о чём толком не успеваешь задуматься, но сейчас Ойле то и дело всматривалась в очередную тень, которая будто только притворялась недвижимой. Лёгкий стук тонких ног реплики отдавался далёким эхом за спиной, которая покрывалась мурашками от томного дыхания мнимого преследования. Мнимого ли?       Избавиться от терпкого ощущения того, что за ней следят, Ойле не могла, а подать голос попросту боялась. Но стало немного легче, когда наконец завиднелся долгожданный проход в протекторский отдел. Он встретил реплику неизменной проходной, которая полностью перекрывала проход к двери толстыми прутьями. Привычный турникет под три метра в высоту строго говорил, что даже Фальке он пропустит, лишь когда сочтёт ту достойной. На пропускном пункте никого не оказалось.       Ротор турникета совершенно не поддавался, как бы Ойле не налегала на него. Она потыкала ключ-картой в терминал — и ничего. Он не восклицал об отказе, а даже не обременялся отреагировать на реплику. Вечно следящая за каждым посетителем камера не обращала и толики внимания на мельтешение реплики. От такого показного пренебрежения Три-Три хотелось горестно взвыть.       Дело уже было даже не в подписи сектор-стража, а в том, что там можно было найти оружие. Инструкции в некоторых особых случаях разрешали выдавать его в руки блокмейстера. И пусть Три до сих пор не понимала, что именно за случай с ней приключился, но была бы уверена, что с пистолетом или хотя бы шокером в руках она бы немного успокоилась. Штар же вроде оружие успокаивает, чем она хуже?       Но не судьба. Ей нечем будет пригрозить шаркающему ей в такт угрожающему образу на грани видимости. От переживаний реплике стало ещё жарче, и она решила прильнуть к стене, однако и та оказалась тёплой.       Так она и решила идти, подпираясь стеной, словно та исчезнет, стоит ей хоть на секунду отлипнуть. Три-Три хотела добраться до выхода, который должен был находиться неподалёку от протекторского участка.       Таким образом насилу удалось доволочить тело до огромной двери наружу. Однако она заросла пульсирующей плотью, намертво отрезая реплику от внешнего мира. Ойле обессиленно присела и обхватила колени, начиная плакать. Хотелось кричать, но Ойле боялась, что её услышит кто-то не тот — не реплика, не гештальт. Становилось всё жарче, её словно замуровали в железной коробке, становилось нечем дышать. Но Три встала, утерев слёзы, ведь надо было проверить метро.       Пришлось выдержать ещё невесть сколько шагов по всё размягчающимся коридорам, пред тем, как Три нашла дыру, ведущую на станцию. Она так же оказалась замурована, но всё ещё можно было попасть в технические помещения, и именно на повороте в них Ойле разглядела движение. Сначала она испугалась и застыла, но потом узнала в нервно дрожащей фигуре знакомую блок-техника.        — Ах! Вы тут! Я так рада! — вскричала Ойле, её голос, правда, выказывал скорее грусть, нежели радость.       Фигура вздрогнула, как от удара шокером. Ара обернулась и с немереным испугом уставилась на управляющую. Несколько секунд реплики играли в гляделки, а потом техник пустилась наутёк.        — Стойте! Куда! Я… — осеклась Три и побежала следом.       Они забежали в технические тоннели, тёплые и влажные. Ойле с трудом не падала, но и технику подобный расклад тоже не играл на руку. Пара реплик пулей пролетала через узкие щели и заходила в крутые повороты. Тем самым они добрались до знакомой подсобки. С антресоли открывался вид на яростно пульсирующий комок плоти, смердящий столь сильно, что Ойле не выдержала и запнулась, отчего несколько отстала от преследуемой.       В попытке нагнать Ару Три даже не успевала задуматься, почему та вообще пытается скрыться. Но даже если веская причина у техника была, Ойле находила свою причину более весомой.        — Да постойте же! Мне… мне подписать!       Ара даже не обернулась, заскакивая в очередное ответвление. Ойле — следом. Помимо топота и звона ног стал слышаться какой-то протяжный гул со всех сторон. Трубы вокруг затряслись, какие-то из них прорвало, и тоннель стало затоплять чем-то бордовым.        — Всё-таки, тьфу, всё-таки переучёт не провели! — отплёвываясь от чего-то тошнотворно сладкого, проблеяла Ойле. Она подняла папку повыше, боясь в первую очередь за неё. А техник, видимо, думала несколько шире, а потому, когда жидкость грозила похоронить реплик в тоннеле, она подпрыгнула в какой-то вертикальный лаз, где вскарабкалась по лестнице. Ойле с одной занятой рукой это далось тяжелее, поэтому она вновь отстала от пугливой реплики.       Три спрыгнула из дыры в стене в коридор и понеслась дальше за удаляющейся Арой. На более просторном участке управляющая чувствовала себе поувереннее и постепенно нагоняла техника, пускай та и пыталась вписываться в повороты.       Погоня вылетела в какой-то знакомый холл. Три-Три немного сбавила скорость, вспоминая мелкие детали, и в потёмках разглядела на стенах, потолке и полу множественные плакаты, знакомые и не очень. Они закручивались, выводя занятный узор, и собирались где-то в центре коридора. То была дверь в общежитие Ойле. Совсем уже разгорячённая Три-Три чуть не бросилась в слёзы радости от находки, и почти остановилась у двери. На ней коллаж вырисовывался в пронзительно и угрожающе вперившийся в реплику красный глаз. Ойле от такого завизжала и припустила пуще прежнего, всеми силами переключив внимание на скрывающуюся за переходом Ару. Ойле успела зацепиться взглядом, что техник юркнула в вентиляцию, и поспешила следом. Ползком они пробирались по сжимающему со всех сторон металлу. Сове становилось всё тяжелее, силы уже начали покидать её, а папка явно здесь не помогала. Но Три отчаянно проталкивала себя вперёд, не выпуская из взора всё удалявшиеся ноги техника.       Однако на очередном толчке вдруг окружение вздрогнуло, прогремело и отправило управляющую в короткий полёт. Она распласталась на полу, глядя на дырку в вентиляции, из которой так глупо вывалилась. Где-то на грани слуха громко уползала Ара, пока мир снова не погрузился в ошеломительную тишину.       Ойле тихонько лежала и хныкала. Она ничего не могла понять. Что случилось с блоком, с администрацией, с её друзьями, с ней самой, вконец-то концов. Как получить проигрыватель, если от неё бегут подписанты. Да и был ли в нём смысл в такой-то ситуации? Она не знала. Не могла знать. Весь мир сошёл с ума, оставляя реплику совершенно одну посреди нигде. И здесь даже нет музыки.       Лежала так Ойле долго. Нельзя было сказать, что она потеряла счёт времени — терять было уже нечего. Но в какой-то момент она уловила перезвон шагов вдалеке и, дрожа, приподнялась. К ней стремительно приближалась низкая реплика.        — Вот вы где! Чего разлеглись?       Тонкий голосок Колибри пронзил затылок раскалённым прутом. Ойле, сдерживая слёзы, посмотрела на мучительницу — та, в свою очередь выглядела безмерно счастливой и потрясала какими-то журналами.        — Разрешилась ваша проблема, — самодовольно верещала резонатор, — давайте, смотрите.       Она помогла встать и передала две копии журнала учёта реплик на одной и той же странице. У Ойле всё плыло перед глазами, а потому она не сразу увидела, что Колибри миниатюрным пальчиком тычет на схожие строки в обоих. Три-Три протёрла окуляры, но от того стало только хуже — взгляд пошёл рябью и шумом. Пришлось в журнал смотреть чуть ли не в упор.        — И… и что это значит? — растерянно промямлила Ойле.       Она увидела свой привычный номер в старом помятом журнале — EULR-N2233, но сейчас наконец заметила деталь — прямо посередине кем-то была небрежно, будто случайно, поставлена косая черта. В новом же журнале, пышущим гордой теплотой и мягкостью, был выведен другой номер, без дефектов и нечаянных клякс — EULR-112233.        — А то и значит — так называемой EULR-N2233 никогда не существовало.        — Да что вы такое говорите! — задыхаясь, лепетала Ойле, — ну да, я ошиблась, когда записывала в регистратуре… Каюсь, но ничего страшного не произошло!        — Какая ещё регистратура, — похлопала глазами дознаватель, — вы не видите? Это журнал производственного учёта. Печатный. Вы сюда ничего записать не могли.        — Но… Производственный? Как же так! У меня же на корпусе… — заикаясь, выдавила из себя Ойле.        — Вот именно — на корпусе. Вас тут быть не должно! — визг колибри выбивал из реплики последний дух.        — Ну что же вы… Какая-то маленькая чёрточка, малюсенькая ошибочка, — от напора протектора у Три-Три задрожал голос, проступили слёзы.        — Ошибки тут нет, — твёрдо сказала Колибри, — а вот как раз-таки вы — ошибка!        — Так чего же вы так легко говорите об этом! — закричала Ойле, больше не в силах сдерживать слёзы, — я, получается, нелегальна! Спишите меня наконец!        — Давайте вы успокоитесь! — мерзкий голосок успокоению не способствовал, — не получится вас списать. Да и ничего с вами сделать не получится.        — Что? — больше всхлипнула, чем проговорила Ойле.        — А то, что должен быть объект, чтобы с ним что-то делать. А вас, как бы помягче выразиться, нет!       Ойле не поняла ни слова, но её словно огрели чем-то по голове. Окуляры стали её подводить — всё будто накрылось красноватой пеленой и начало нестись куда-то вверх.        — Да стойте вы ровно! — привёл Ойле в себя голос Колибри, — нет вас, и всё тут!        — Я же здесь… Нет, такого быть не может, вы путаете, это просто маленькая ошибочка, — дрожащий голос Ойле походил не то на хрип, не то на тихий визг, — то, что документа на меня нет, это ничего не значит… Я, наверное, просто не учтена. Спишите меня, и дело с концом.        — Да как вы не поймёте, — притопнула ножкой Колибри, — всякого, кто шастает без документов, так или иначе отследить можно: откуда он явился, куда ходил, что делал. А у вас такого нет! Не сходили вы с конвейера никогда. Вы, дорогая моя, не существуете ни юридически, ни фактически.       Ойле стало дурно, она схватилась за голову и присела на корточки. Всё её естество будто противно гудело изнутри, мешая сосредоточиться, взгляд плыл всё сильнее. Сюрреалистичное знание казалось немыслимым. Она не хотела верить Колибри, но ей будто кто-то нашёптывал, что та была права. И чем дольше мысли плыли в страшном направлении, тем хуже становилось реплике.        — Как… вот же она я, существую, — бормотала она, обхватив себя и прижав папку к груди.        — Нет, не существуете, — в уже привычной манере скрежетала протектор, — это я вам как ответственный биорезонатор могу заявить.       Ойле только захныкала.        — Ну, всё на свете случается, чего ж в слёзы сразу, — сказала Колибри и похлопала реплику по плечу, — вы не расстраивайтесь и, давайте, идите с миром.       Колибри самозабвенно удалилась, оставляя Три-Три наедине с думами и мерным рокотом вздувающегося пространства. Слова резонатора были немыслимы, но с ними одновременно всё становилось на свои места и переворачивалось с ног на голову. От тяжести осознания Ойле разревелась, обвив руками коленки.       Но и на этот раз предаться печали ей не дали. О новом посетителе возвестил топот, но совершенно иной, нежели у реплик. От удивления Три даже перестала плакать и посмотрела на источник шума. Удивление, впрочем, быстро сошло на нет. К ней приближался не кто иной как товарищ Сойкин собственной персоной. Кто бы это ещё мог быть! Он держал под мышками столько бумаги, что его порой заносило. Вырони он их — и хватит покрыть весь коридор.       Гештальт заметил реплику и чуть не обронил документы. Он спешно подбежал к Ойле.        — Ох, что с вами. Вам помочь? — залепетал он.       Три только невнятно промычала что-то в ответ.       Сойкин осознал, что с занятыми руками много он не поможет, поэтому отыскал неподалёку скамейку, сложил туда всё и подхватил Ойле, чтобы усадить её.        — Вас кто-то обидел? — спросил он, когда Три немного успокоилась.        — На меня накричали, выставили за дверь, а до этого поймали, а ещё от меня убежала техник, а ещё я… я… — захлёбываясь, затараторила реплика.        — Ох, полно вы, успокойтесь! Быть может, мне поговорить с ними?        — Нет, в вашем положении нельзя с ними говорить, — шмыгнула Ойле, — да и не в них дело.        — А в чём же тогда?        — Меня, оказывается, не существует!        — Хм? Объяснитесь? — вскинул бровь гештальт.        — Я — это и не я вовсе. А раз так, то на меня и документа в том числе нет, — сбивчиво щебетала Ойле.        — Я вас решительно не понимаю, — покачал головой Сойкин, — вы утверждаете, что на вас документ не оформили?        — Да…        — Велика беда. Возьмите, да и оформите. Я вам помогу чем смогу.        — Ох, тут всё сложно, — вздохнула Три, — дело тонкое. Резонанс!        — Ну уж прямо-таки резонанс, — пожал плечами гештальт, — придёте в чувства, если хорошо отдохнёте.        — Нет, не выйдет. Оглянитесь вокруг, — встрепенулась Ойле и обвела взглядом постепенно уродующийся коридор. Плоть начинала проступать из всех щелей. Чтобы отвлечься от вновь подступившей обиды на весь мир, Ойле спросила, переведя взор на две невероятные кипы бумаг, — а это у вас что тут?        — Ах, это. Формы у бланков поменялись вот буквально только что, и мне всё переоформлять теперь надо, — пожаловался гештальт, но он звучал не скорбно, а скорее уже смирившимся, — глянете? Тут есть что и вами подписать.        — Как я подпишу что-то! Не существует же меня, — прохныкала Ойле, — никогда и не было.        — Оформим на вас бумажку, ну что же вы, — вздохнул гештальт, — было бы о чём переживать.        — Чтобы кто-то на меня её оформил, я нужна кому-то должна быть, — замотала головой Ойле, — кто за меня возьмётся-то.        — Хотите, я вам тогда подпишу что-нибудь?        — А смысл? — реплика возвела очи горе, — что мне ваша подпись, что она сделает?        — Может, что-нибудь да сделает. Вам от подписи лучше станет, к примеру.        — Станет, но не от вашей, — отрезала Три, — как может стать лучше, вот как! Блок-страж меня за дверь выставила, а потом сообщила такое! И в секторальный отдел не попасть. А мне-то всего-то…        — А оно вам надо? — призадумавшись, спросил Сойкин, — можно и без этого прожить. По совести.        — Что вы говорите, — усмехнулась Ойле, — у вас самого-то совести нет. Оно и понятно… Зачем для кого-то жить по совести, если не существуешь.        — Даже если и не для себя, то хотя бы просто так, потому что так надо, — Гештальт звучал ровно и мягко, но для Три его тон казался издевательским.        — Не бывает просто так, товарищ Сойкин, что-то для чего-то всегда нужно. Чтобы кто-то бумажку заполнил, нужно чтобы и бумага была нужна, и подписывающий, — не согласилась Три, — а вы про совесть! Вам только бумага нужна. И вот тут уж действительно — просто так! Просто чтобы сама бумага была!        — Не обязательно. Хотя бы мне вы точно нужна, — заверил Сойкин.        — Конечно нужна, мне же потом вам подписывать, — скривилась реплика, — уж вам-то хорошо, когда есть у кого попросить.        — Отчего же. Вы мне, быть может, и просто так нужна.        — Нет, просто так не бывает, говорю же, — насупилась реплика, — не работает оно так. А ваша любовь к бумагам — не оправдание.        — Но вы, стоит заметить, бумаги поболее меня любите, — степенно возразил Сойкин и кивнул на папку, в которую Ойле вцепилась мёртвой хваткой, — и сейчас за них держитесь.        — А мне и держаться не за что. Их все любят — и я люблю. Так заведено было и будет. Подписал — отдал, тебе подписали — получил. А иногда подписал сам себе. Это причина веская. А вы-то почему их любите?        — Я их не сказать, что люблю. Мне они что дыхание — ни противно, ни любо, а просто надо.        — Надо! Кому надо? Опомнитесь!       Она вскочила и обвела дрожащей рукой коридор, который болезненными порывами преобразовывался в нечто иное. Обрастая плотью, он становился схожим с трахеей, а голосящая парочка словно была здесь лишней, костью в горле, мешающей чьему-то дыханию. И этому кому-то оно явно было нужнее, чем двум заблудшим душам. Реальность блестела в красноватой полутьме, переливалась и дрожала, силясь отхаркнуть инородные тела.        — Общественности надо. Надо, чтобы всё своим чередом шло, — развёл руками мужчина, — тут уж не важно, кто чего хочет.        — Никому не надо! Мне даже самой себя устраивать пришлось, настолько никому не надо!        — Вы так считаете, так как вы всё в обход ходите. Вы бы ежели прямо шли, то всё бы образумилось. Он на то и прямой, что правильный, — простодушно бросил Сойкин, — зачем и сейчас в обход?        — Уже поздно, — тихо произнесла Три, но потом снова начала повышать голос, — да и нельзя! Не будет ничего своим чередом идти, что ни делай. Уже не здесь и не сейчас.        — Ну, полно вам. Всё образумится, — спокойно сказал гештальт и скептично оглядел бьющуюся в конвульсиях стену, — а ежели нет — то и переживать не о чем.        — Как не о чем! — вскинулась Ойле, готовая рыдать, — ну как же не о чем. Я так и не успела выписать себе проигрыватель!        — Думаете, не получится всё же? Дела… — задумчиво протянул Сойкин, — вы же не в обход шли.        — Ничего вы не понимаете, — обиделась реплика, — а я ведь такой же была. Но как-то глупость преодолела. А вы?        — Мне, однако, кажется, что живу я не глупо.        — Дурак вы, — горестно вздохнула Ойле, — уйдите от меня.        — Но…        — Ладно, не уходите.       Ойле закрыла лицо руками, стараясь не заплакать. Ничто не имело смысла. Так и стояла она, пока вдруг не поняла, что стоит совсем одна. Сойкин не ушёл, а просто исчез — скамейка не то испарилась, не то провалилась в податливую плоть. Может, и не существовало никогда его. А может, и её. А может, и обоих. Хотя почему «может»? Очень даже точно.       Три-Три хотелось забыться. Ошеломлённая, она двинулась хоть куда-то, лишь бы не тонуть в отчаянии. Ноги её едва слушали, она то и дело останавливалась перевести дух. Ничего не укладывалось в голове бедной реплики. Мысли превратились в ошмётки образов подобно кускам плоти на стенах. Казалось, что ответ сидел прямо под носом вместе с гнилостным запахом, но то и дело ускользал вслед за ним же.       Коридор тянулся нескончаемым тёмным тоннелем, Ойле даже не поняла, когда именно она смогла дойти до знакомой двери. С плаката, как и всегда, смотрела она же. Или нет. На плакате собранная и ответственная Ойле с безупречной папочкой. У Три-Три же вид только гештальтов пугать: промокшие волосы висели отдельными локонами, форма порвалась в нескольких местах, пластина заляпалась в чём-то красном, руки с любимой папкой, тоже теперь в кровавую крапинку, предательски тряслись. Не с первого раза Ойле смогла попасть ключом по панели. Двери надрывно отворились.        — Ах! — вскрикнула Три-Три, переходя на душераздирающий визг.       Кабинет представлял собой сущий кошмар. Все лампочки разбиты, вместо них кабинет освещался противной краснотой из монитора компьютера, часы расколоты и покошены, а маятник зловеще застыл в правом положении, сейфы вскрыты, мебель раскидана и поломана, будто здесь схлестнулась, выясняя отношения, целая орава Штар, каждый метр завален, словно грязным снегом, документами, бумажными обрезками и листьями чая, который высыпался из сваленной в углу груды помятых коробок. А на её рабочем месте вальяжно расселась какая-то министерская Ойле и с упоением кидала кипу за кипой в шредер, сладострастно напевая что-то в кружку с чаем. Громкий посетитель заставил её отвлечься.        — Вам чего? — недовольно буркнула она, но затем она до противного треска расплылась в довольной улыбке, — ах! Это вы! Проходите, проходите!       Как завороженная Ойле проплелась внутрь и рухнула на стул. Незнакомка же самозабвенно продолжила уничтожать документы. Сердце Три-Три колотилось, отдаваясь в затылке, от дребезга шредера — всё, чем она жила, обращалось бумажной крошкой. Было в этом что-то успокаивающее, но одновременно хватающее за горло.        — Что тут происходит, — прохрипела Три-Три сорвавшимся от крика голоском.        — Привожу рабочее место в порядок, товарищ, — довольно пропела Ойле.       Три-Три хотела было что-то возразить, но слова застряли в горле. Незнакомка звучала до боли здраво, в конце концов выглядела она компетентно и как с иголочки. Что, к сожалению, нельзя было сказать о Три, которая будто выбралась со свалки, и оставалось только тихонько сидеть и наблюдать за экзекуцией очередных отчётов.        — А позвольте всё же поинтересоваться, — успокоившись, подала голос Ойле, насилу звуча громче шредера.        — Да-да, в чём дело? — участливо спросила другая реплика и развернулась к собеседнице всем корпусом, чтобы проникновенно глядеть на неё кроваво-красными окулярами.        — Ах, как я и думала, — вздохнула Три, рассмотрев собеседницу.       На идеальной нашивке реплики красовался номер — EULR-112233.        — Надеюсь, ничего плохого вы не думали, — насупилась её не то копия, не то оригинал.        — Нет, что вы, — заверила её Три, — просто стало, знаете, легко на душе.        — Так и должно быть, — обрадовалась другая, — это просто замечательно!       Её задорный настрой оказался заразителен, и теперь гром шредера, до того пугающий, теперь реплика находила ободряющим и вселяющим уверенность.        — Но всё равно чувство, что чего-то не хватает, — пожаловалась Три, легонько улыбаясь.        — И я даже знаю чего! — подскочила с места другая, — подождите секунду.       Она принялась рыться в учинённом ею же бардаке, так что Три-Три осталась предоставлена сама себе. Первоначальный сначала пугающий, а затем полурадостный шок сошёл на нет, оставляя гнетущую пустоту. Ойле хотелось зарыдать, но слёзы куда-то делись. Она пододвинулась поближе к рабочему месту, чтобы глянуть в любимое настольное зеркальце. Оттуда на неё никто не глядел.        — Ага, нашла! — вывел её из транса довольный выкрик, — с музыкой всегда веселее.       Другая выудила из бумажного моря радио и, не подключая к сети, включила. Из динамика полился скрежет, грохот, всплески вперемешку с шёпотом.        — Минус один, ноль, один, ноль, минус один… — вещал чей-то голос среди потока шума, бьющего по ушам водопадом.       Другая реплика цокнула, повращала ручку радио, но ничего не изменилось. И, как бы смиряясь с положением, снова приняла вид радостный и беспечный. А видя отстранённость Три-Три, тут же принялась её успокаивать:        — Ну что вы, только что улыбались, а тут какая-то музыка вас расстроила! — всплеснула она руками, — а мне она, знаете ли, даже нравится. Невелик выбор, но чем богаты.        — Да-а, — протянула Три, соглашаясь со всем и ни с чем одновременно, — но всё-таки…        — Всё-таки вы так хотите этот несчастный кассетник, — вздохнула другая, — было же всё замечательно, да и сейчас не хуже. Что вы так суетитесь?       Три-три и правда не могла ответить на этот вопрос. Сколько работала — звёзд с неба не хватала, всегда довольствовалась малым, чередовала осторожную наглость с услужливой кротостью. И ведь хватало, а сама она стойко отгоняла мысли от непозволительной роскоши. Где это видано, чтобы у одной Ойле был личный проигрыватель? Что Нация изначально дала, тем и следовало довольствоваться. Предоставила радио — она же и по праву забрала. Куда Три-Три полезла, зачем собственноручно разрушила уютную идиллию блока личными хотелками? И ведь не только в какой-то там технике дело. Уже ведь один раз пролезла, попыталась обмануть, вот и получила заслуженное наказание. Выплаканные уже было глаза вновь заслезились.        — Тут не только это. Я ведь даже не существую!        — Ну-ну, разревитесь тут ещё, — запричитала другая, положив руки себе на грудь.       Три-Три едва сдерживала слёзы от осознания вины, беспомощности и глупости. Хотелось сбежать, но попросту некуда было. Другая, видя терзания реплики, только томно вздыхала.        — Ох, не могу я на вас такую смотреть, — сдалась другая, — помогу вам, пожалуй.        — Правда? — заикаясь, спросила Три-Три.        — Разумеется. Я врать, скажу честно, не умею, — заверила реплика, — есть лазеечка. Всё на самом деле проще, чем кажется. Проходите на крышу — там все ваши проблемы и решатся.        — На крыше? Это как? — в непонимании, но со вспыхнувшей надеждой воспряла Ойле.        — А вы сами всё поймёте, — хитро улыбнулась другая, — а потом, чем судьба не шутит, вам и ваш этот проигрыватель выдадут.       Три-Три никак не могла поверить своему счастью, пускай даже настоящая она и внушала доверие. Всё может быть так просто, особенно после всей беготни? Но даже тёплый огонёк надежды заглушался яростным напором внутреннего бюрократа, который громко требовал что-то кроме слов.        — А может… — Ойле с трудом подбирала слова, — может, закрепим это?       Пришла очередь другой удивляться. Она вскинула бровь и с выжиданием смотрела на мнущуюся Три-Три.        — Запротоколируем, я имею в виду, чтобы всё официально было.        На эти слова другая звонко рассмеялась.        — Ну вы чудная! — хихикала она, — ну хорошо, как хотите.       Она одним движением смела со стола весь скопившийся бардак, оставив только один пустой листок. Какой-то канцелярией она проткнула себе палец и размашисто вывела на бумаге что-то нечитаемое — слова в глазах Три-Три расплывались в бессвязную ерунду. Бывший документовед в свою очередь достала ручку и аккуратно вывела привычную подпись. Контраст вольного красного и зажатого синего приятно играл в полутьме.        — Ах, так-то лучше, — довольно протянула Три-Три, вертя в руках заветную бумажку и заливаясь наконец слезами, — держите!        — А я подумала, она вам нужнее, — удивилась другая, принимая из дрожащих рук реплики документ.        — Я вам доверяю, но мало ли как обернётся, — объяснилась Ойле, — пусть у вас побудет.        — Может, у меня и папочку свою оставите тогда? — склонила голову набок собеседница.        — Нет, мне же потом ещё работать, что я коллегам скажу! С ней, знаете, спокойнее.        — Всё цепляетесь за неё, — покачала головой другая, — ладно, как хотите.        — Но вот отчётность я вам, пожалуй, отдам, всё равно она неправильная, — рассудила Три, — а саму папочку оставлю.        — Ха, ну хорошо! Пожалуй, сдам её за вас. И вместе с нашей техником замолвлю за вас словечко, раз вам так важен коллектив.        — Спасибо! — воскликнула Три-Три и полезла обнимать другую.        — Вы меня слезами всю испачкаете! — возмутилась красноглазая, но на нежности ответила и крепко прижала к себе Ойле, — ну всё, хватит, идите уже.       Три-Три юркнула через дверь в спальню и оказалась в длинном коридоре. Из-под облицовки лезла плоть, но на этот раз её упругость помогала Ойле идти вперёд. Впервые она шла налегке, её извечно тяжёлая папка впервые не отягощала, а окрыляла, отчего на душе воцарилось умиротворение. И пускай путь клонился круче с каждым шагом, продвигаться, наоборот, становилось всё легче и легче. Реплике уже было всё равно, что она отдала оригиналу неверные бланки и что кто-то от неё что-то ждёт. Она оставляла позади все предрассудки и заблуждения и устремлялась к маняще неизведанному.       Трижды коридор заворачивал влево, пока наконец не вывел Ойле наружу. Вокруг лесом покосившихся шипов раскинулись другие блоки. Над головой висел, подрагивая, красный глаз, а мириады звёзд рисовали причудливые сигнальные созвездия и диаграммы, смотрящие прямо в душу реплики. Но не осуждающе, а с интересом — какой следующий шаг предпримет это маленькое существо? Шаг, всего один шаг, и все проблемы решатся. За гранью блока простиралась бездонная кровавая яма, зовущая в своё нутро.       Ойле собиралась духом. В глазах темнело, становилось всё жарче. Она пришла сюда в поисках простого выхода, и неизвестность готова была его предоставить. Последний рывок — и всё кончится.       Внезапно её отвлекла возня позади. Обернувшись, Ойле застала странную картину — из того же прохода, что пришла она, выбежала скрюченная фигура. И до боли знакомая: кривоватые ручонки сучили по воздуху, что-то пытаясь схватить, мелкие глазёнки загнанно прыгали, едва накинутый сюртук сбился в комок. Кривозубая ухмылка искажалась в неправильном прикусе, когда фигура что-то пыталась нечленораздельно пропищать. Но Ойле и не пыталась прислушаться, ведь самой броской деталью оказался длинный нос-крючок, сковавший всё внимание.       Она с секунду тупо глядела на семенящую к ней фигуру, а затем навзрыд расхохоталась, столь нелепым было развернувшееся представление. Реплика потеряла равновесие и завалилась на спину, больно шарахнувшись затылком об перила. Ей даже было всё равно, что лежала она уже не на мягкой и тёплой плоти, а на рыхлом холодном снегу, не было больше никаких глаз в тёмном беззвёздном небе, дома-блоки вновь стали ровно, вместо дыры в земли внизу виднелась только обычная дорога, кривоватая фигура снова стала обыкновенным гештальтом. Реплика продолжала смеяться.        — Я вас едва нашёл! Ох, что с вами! — беспокойно кричал Сойкин, который и оказался этой фигурой, — у вас кабинет был открыт, а там записка — я до смерти перепугался!       Только сейчас до Ойле дошло, что она почти не чувствовала ни ног, ни рук — холод пробирал насквозь. Сколько она тут стояла в одной лёгкой форме?        — Да у вас кровь! Держитесь, я вас в медпункт отнесу, — гештальт суетился, не зная, с какой стороны поднять Ойле, — что же это с вами, господи!       Ощущение реальности постепенно возвращалось к реплике, пока Сойкин как мог тащил девушку к двери вниз. Но она всё продолжала смеяться, приговаривая «раз-два три» и «три-два-раз». Сквозь слёзы, смех, хрипы и стук зубов она смогла выдавить лишь одно осмысленное слово:        — Проигралась!