Глава 3. Без спешки

      «Да нет, похоже, я уже вовсе не ребенок, которым себя тогда выставила. Это в детстве удавалось ловить ртом снежинки и трогать снег голыми руками без последствий. А теперь старость подкралась! Или просто, беря снег варежкой, не забывай про шапку…» — размышляла Натка, сжимая подмышкой противно холодный градусник.       Молча вытащив его, Костя бесстрастно пробормотал о постельном режиме и удалился. Ната подскочила на кровати и вновь в бессилии обрушилась на подушку. Только этого сейчас не хватало! Не болела же ни после ночевки у реки под открытым небом, ни спрятанная — полураздетая — в грязном подвале. То ли стерильный комфорт особняка убил ее иммунитет, то ли его толстые стены — надежду. Услышать спасительный гудок большегруза, везущего средство от единственного ее недуга. Золотой лихорадки семьи…       Все так же беззвучно в комнату возвратился Костя. Устроил на прикроватном столике поднос, заваленный снадобьями, и выжидательно посмотрел на пациентку. Она же уставилась на пиалу, полную темно-желтого густого вещества. Что и требовалось доказать: жидкое золото! Фу-у!       — Я не буду этот сахарный сахар! И вообще мне некогда валяться, мне надо… — попыталась проскользнуть мимо Кости Ната, но была тут же поймана и придавлена одеялом.       — А ты знаешь, откуда берется мед? — Начальник охраны вдруг присел на краешек кровати.       — Спасибо, что не откуда берутся дети, рассказать решил, — пробурчала больная глухим «пододеяльным» голосом. — Опоздал лет на…       — А ты не бойся опоздать! Лучший мед — тот, над которым пчелы дольше всего машут крыльями, влагу испаряют.       «Не махал бы ты надо мной крыльями, а лучше — испарился бы», — хотела парировать Натка. Но тихий певучий голос, словно сказку, затянувший о полевых и рабочих пчелках, зобиках, ферментах, расслаблял и убаюкивал. Ната и не заметила, как под горячий ароматный чай опустошила фарфоровую емкость. Пчелы не считают часов, пока будет подготовлен и вызреет мед: главное, он выйдет самым сладким. Где-то далеко ее трудолюбивые пчелки усердно работают, гудит улей-КамАЗ. Заглушить, не дать услышать этот звук невозможно: он уже запечатан, будто в соты, в сердце.