Глава 7. Недопонимание

      В голове, кажется, взорвалась Сверхновая, не иначе. Перед глазами плыло: образы рассыпались и никак не удавалось сосредоточиться хоть на чем-то. Ноздри щекотало сочетание запаха пота, вина и жаркого. Тело ломило, неясно, от боли падения или лютой слабости, обрушившейся в одночасье на каждую клетку организма. Вторая попытка сфокусироваться более удачна: теперь Катя поняла, что уже не лежит на холодном каменном полу. Перед глазами мельтешили портреты на стенах. Её несли! Попытка отстраниться вышла еще более неудачной, чем попытка сфокусироваться: Оливье лишь плотнее прижал её к себе, бормоча под нос что-то невнятное. Лишь дойдя до покоев и осторожно, чтоб не задеть рану на руке, уложив свою бесценную, но неожиданную ношу на кровать Оливье отстранился и внимательно смотрел, хмурясь. — Кровопотеря оказалась сильнее, чем ожидалось, судя по всему, — бесстрастно констатировал граф, голос которого чуть дрогнул. Аккуратно придерживая девушку за плечи, будто боясь сделать больно, он начал растирать её руки, заставляя кровь прилить к холодным кистям; закончив он, ничуть не стесняясь, проделал то же и с мочками ушей Кати, лишь обрадовавшись румянцу, выступившему на её щеках. — С рукой уже всё в порядке, — произнесла Катя, борясь с внутренним пониманием того, что пока он её нёс, у неё было опрометчивое желание прижаться к мужчине сильнее. — Уже? — Амели утром наложила новую повязку, — торопливо призналась девушка. — Я ночью испачкала прошлую, из-за чего позже испортила и рукав ночной рубахи. И попросила Амели не говорить Вам, чтоб не беспокоить, но… — за порчу имущества наверняка всыпят розог. Хотя, какая разница. Что угодно, лишь бы не влетело камеристке! — Очевидно, лучше я признаюсь Вам сейчас. Прошу, не наказывайте Амели — это полностью моя вина, и ничья более. — Катрин, неужели Вы и впрямь думаете, что в моём поместье может что-то произойти без моего ведома? — спросил граф на удивление мягко. — Мне докладывают обо всём, что происходит в стенах замка, будь то планируемая или, что редко, состоявшаяся дуэль, или же появившиеся сплетни. Что угодно. Разумеется, занимается этим управляющий, либо Гримо. Но мне это известно. И на то, как Вы понимаете, есть свои причины. В его голосе не было ни капли осуждения — только невыразимая грусть и усталость, залегшая и в морщинках вокруг глаз, и в опущенных уголках губ. Граф сидел на кровати, спокойно вглядываясь в лицо своей спутницы, сжавшейся в стороне, словно в страхе ожидающей чего-то. — Стоило ожидать, — тихо ответила девушка. — Вы ведь не накажете Амели, правда? Умоляю, ради всего святого, только… — И в мыслях не было. Гораздо более меня волнует сейчас Ваше состояние, мадемуазель Катрин. На Вас лица нет. И не смейте списывать всё на ранение: крови на платье не проступило. Амели, стоит отдать ей должное, хорошо справилась с повязкой. — Вы правы, мсье де Ла Фер, — согласилась Катя, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Едва ли это из-за раны. Я чувствую себя весьма сносно в этом плане и надеюсь, что та затянется в ближайший месяц, как и говорил мсье Леруа. — Но у Вас кружится голова — даже не спорьте! — и Вы буквально оседаете в обмороке, при том, что едите, в отличие от прошлого появления, весьма хорошо, — тон Оливье становился всё тверже и суше, отчего Катя похолодела еще более, теперь и сама легкими движениями растирая себе кончики пальцев. — Не нужно быть семи пядей во лбу, чтоб догадаться. — Я не знаю, что именно происходит. Это головокружение, оно уже со мной некоторое время, и я почти привыкла, правда. Это тоже можно перетерпеть. Это пройдёт. Оливье горько усмехнулся. Лишь теперь Катя заметила, как взгляд его, до этого встревоженный, стал почти леденящим кровь. — Никогда бы не подумал, что об этом когда-нибудь зайдет речь, — осторожно начал Оливье, тщательно подбирая слова и будучи в полном недоумении, как девушка двадцати четырех лет, имея подруг и мать, может не понимать очевидного. — Но Вы ведь уже в том возрасте, чтоб в полной мере понимать возможные последствия. «О, да! Столько медицинских статей о причинах головокружения, что только от их объема голова идет кругом! Здесь уж скорее следовало бы читать что-то на тему причин обесценивания и халатного отношения к собственному здоровью, однако, будем честны, сейчас в приоритете находились совершенно другие вещи.» — Последствия… — Катя подавила истеричный смешок. — Меня могут отчислить. Возможно, даже уволить. Во всяком случае, точно заставят пройти медицинское обследование. А это время, деньги, нервы. Пока никто не знает, и, очень надеюсь, не узнает. — Скрыть подобное надолго не так-то просто, — заметил Оливье, про себя удивляясь как резко изменившимся нравам девушки, так и её спокойствию. — Но даже если Вам и удастся скрыть на пару месяцев, как Вы планируете жить дальше? — Писать диссертацию, ходить на работу, как еще. Просто буду больше уставать. Но это ведь не смертельно. Слушая, насколько флегматично Катрин рассуждает о будущем при подобном раскладе, Оливье поражался её отрешённости. Проводя же параллель и понимая, что он и сам всегда вёл себя подобным образом, когда дело касалось ран, он ужаснулся тому, как сильно они похожи даже в этом. А ведь равняться следовало бы на добродетели, а не на пороки! Наверняка здесь кроется что-то еще, ведь он не мог и представить себе, чтоб когда-нибудь ранее девушка рассуждала о собственном здоровье и будущем. — Молодой человек из Вашего времени разделяет это мнение? — не выдержав, всё же спросил Оливье, отчаянно гоня от себя мысль о том, кто тот мужчина, что возымел виды на девушку, не вступив с нею в брак и не обвенчавшись, ведь на руке Катрин не было ни помолвочного кольца, как-то было принято, ни обручального. Полностью находясь в уже созданной им иллюзии, он не заметил на лице девушки изумление. — Я уже говорила, что молодые люди в моём времени весьма инфантильны, — начала Катя, полностью потеряв суть беседы. — Были некоторые, с кем я общалась, но они либо безработные, либо живут с родителями, либо и то, и другое. Были, конечно, и обеспеченные, но становиться безвольной куклой в их руках я совершенно не желаю. — Кто-то взял силой?.. — задав этот вопрос, Оливье тут же укорил самого себя за прямолинейность. Видя же испуг в глазах Катрин, он лишь укрепился в собственной догадке, тут же злостно отшвырнув первую попавшуюся под руку утварь, в миг разразившуюся грохотом и разлетевшуюся по полу на осколки. — Хотели. Но у него не вышло, — воспоминания о несостоявшемся молодом человеке обжигали. Конечно, ни о каких чувствах не могло быть и речи, но тогда Катя еще имела какие-то надежды на простое и приятное общение с противоположным полом. Идиотка. — Впрочем, не имеет значения. Мне просто нужно отдохнуть, и это пройдет. Оливье задумчиво поднял взгляд и с тревогой посмотрел Кате прямо в глаза. И вдруг крепче сжал руку на её плече, будто стараясь оградить от своих мыслей. Голос мужчины стал тих и до ужаса холоден: — Если бы такое случилось, он расплатился бы за это своей жизнью. — Он того не стоит. К тому же, уверяю Вас, это сущие пустяки, — припомнив любимое словечко Оливье, ответила Катя. — Как и головокружение, которое пройдет, если не заострять на этом внимание. — Я заметил, что у Вас головокружение и краткие потери сознания; Вы странно себя ведете: у Вас изменились вкусовые предпочтения — теперь Вы едите даже каплуны, Вы чувствительны к едкому запаху, исходящему от моего камзола; и Вы устроили дуэль с Франсуа, хоть едва его знаете, — голос был тихим, а тон — задумчивым. Было понятно, что он сейчас где-то очень глубоко в своих мыслях. — Катрин, мне крайне неловко говорить об этом, но — слушайте и не перебивайте, ради Бога! — отрезал Оливье, стоило Кате только подумать о том, как убедить мужчину, что буквально все её одногруппники имеют те или иные проблемы со здоровьем во время написания диссертации. И у нее еще не самая худшая. — Вероятно, Вы сейчас находитесь в положении. — Положении полного провала, если не успею написать раздел диссертации, да. И это я молчу о статьях и научных мероприятиях. Мне осталось всего пару месяцев, до мая, или до июня — кто их разберет, — на автомате произнесла девушка, лишь теперь задумываясь, при каком «положении» граф де Ла Фер мог бы понимать голос до шепота и чуть ли не держать её за руку. А она, дура, еще и подлила масла в огонь, отчего он считает, будто её обесчестили. — Подождите, что? — Женский организм претерпевает некоторые изменения, которые указывают на то, что женщина на данный момент носит дитя в своём утробе, — словно пятилетнему ребенку, краснея — ведь эту тему совершенно негоже обсуждать юным девушкам с мужчинами! — объяснил Оливье. — Это исключено! Боже, да как Вы… Вы! Катя была искренне возмущена от понимания того, что у Оливье хотя бы помыслил о том, что она могла бы вытворять такого рода непотребства с кем-либо в своем времени. Конечно, очень спорный вопрос, что было бы, окажись она и впрямь беременна от насильника: девушка искренне сомневалась, что даже в таком случае пошла бы на аборт, но ведь есть же средства экстренной контрацепции, в конце-то концов. Впрочем, едва ли всё было так ужасно, что стоило вообще размышлять о подобном. — Не я, Катрин, — опроверг граф, думая, что у девушки началась истерика, и испытывая от произнесенного еще более смешанные чувства. — Не стоит так нервничать. Ручаюсь, что, если понадобится, и лекарь, и повитуха будут самыми отменными. Конечно, в семнадцатом веке у нас с медициной, по Вашему же мнению, «не очень», но многие дети родились крепкими и здоровыми. — Вы всё не так поняли, — тут же опровергла Катя, теперь и сама не зная, какими словами ей изъясняться. — Я не беременна. Не в положении. Это точно. Никого не ношу под сердцем, и в ближайшее время не собираюсь. — Будьте любезны пояснить, — мягко попросил Оливье, не зная, радоваться ли ему, или же начинать еще больше беспокоиться. — Если говорить об изменившихся вкусах, то я просто никогда не пробовала каплуны; запах вина, лошадей и чего бы то ни было еще для меня не столь привычен, но вполне приемлем. Потеря сознания, вероятнее всего, произошла из-за ранения: тело еще не успело восстановиться в полной мере, но это временное явление. Оливье задумчиво посмотрел на Катрин и медленно кивнул. По лицу было заметно, что он был несколько успокоен её словами, но и всё ещё встревожен её состоянием. Ему не хотелось снова видеть девушку в беспамятстве на полу. — И всё же, Вы противоречите сами себе, мадемуазель Катрин, — отметил Оливье, будучи теперь крайне серьезным. — Потеря сознания в связи с головокружением, или же головокружение, как первый симптом скорого беспамятства? Признаться, я крайне удивлен Вашему спокойствию на этот счет. Едва ли Вас ранят день ото дня. Выходит, что Вы испытываете головокружение чаще, чем хотели бы. — Пустяки, — вновь отшутилась Катя, — не стоит беспокойства. Уверена, Ваше присутствие и свежий воздух помогут мне излечиться от сего недуга. По лицу мужчины было заметно, что он волновался и явно хотел понять, что от него скрывают. С каждой минутой он становился всё серьезнее и задумчивее: поджав губы и сжав ладонь чуть сильнее, граф чувствовал, что у него появлялось всё больше и больше вопросов. Смерив спутницу изучающим взглядом, наконец Оливье учтиво кивнул, давая понять, что ни на йоту не поверил той байке, что ему пытались втравить. Не в положении — уже благо. Ведь, будем честны, он сошел бы с ума от ревности, явись это правдой! Что до обесценивания… Кажется, он далеко не впервые сталкивался с ним. И не было еще ни единого раза, чтоб оно не было ничем не обоснованным. Едва ли сейчас хорошее время для выяснения всех обстоятельств, но когда-нибудь — Оливье был уверен — Катя будет готова, чтоб самой поведать обо всём, сейчас столь старательно скрываемом, на душе. — Сочту за случайность, на первый раз. Но имейте ввиду, Катрин, если я узнаю, что Вы меня обманули — приглашу мсье Леруа с повитухой уже по совершенно иному вопросу. Едва ли Вы будете в восторге от «современной» медицины. А пока лишь уповаю на Вашу рассудительность. В ответ Катя улыбнулась, чувствуя, как голова её прояснилась; девушка встала с постели, и, вопреки ожиданиям, сама поправила рукав платья, подходя к Оливье и останавливаясь в считанных футах от мужчины. — Я так сильно скучала по Вам, мсье. Если б Вы только знали… Потеряв связь, мне оставалось лишь уповать на Вашу милость и защиту сквозь время, миры и расстояние. — Здесь и сейчас своею милостью и покровительством я готов окружить Вас, друг мой, — ответил граф де Ла Фер, говоря почти умиротворенно. — Взамен я прошу от Вас, Катрин, того единственного, чего, увы, Вы пока не дали мне в эти дни — доверия. Едва ли сразу, но, возможно, со временем я смогу получить от Вас сей дар. Круговерть мыслей в голове девушки танцевали причудливый танец: «Прошу, останьтесь со мною. Мне страшно без Вас: страшно ходить по городу, не опираясь на Вашу руку; страшно писать работу, которую наверняка не примут; страшно оставаться ночью наедине со своими мыслями.» Но один лишь взгляд на Оливье, столь уверенного и учтивого, прогонял их, взамен давая то самое чувство защищенности, не испытываемое уже так давно. — Я доверяю Вам сильнее, чем кому-либо, — искренне сказала Катя, понимая, что не смотря на разницу во времени, возрасте и национальности у неё не было и нет никого ближе. И если поначалу их сходство можно было объяснить Катиным подражанием, то теперь, со временем, и Оливье и Катя понимали, что речь идёт о явном сходстве мировоззрений, а не плагиате отдельных черт. — Клянусь, позвольте мне лишь немного пообвыкнуть, я так долго ждала этой встречи, что теперь, увы, боюсь, что мне это лишь снится. Впервые за долгое время девушка украдкой подняла взгляд на графа: он был столь же статен и мудр, безукоризненно одетый и как всегда подтянутый. Лицо его с проницательным взглядом, прямым носом и подбородком, как у Брута, носило неуловимый отпечаток властности и приветливости. — Надеюсь, когда-нибудь Вы будете готовы поведать о том, что за камень лежит у Вас на сердце, — звук его голоса был глубокий и в то же время мелодичный. Порой Катя ловила себя на том, что полностью растворяется в этой мелодии, упуская суть беседы. — А пока, что ж, судя по всему, стоило бы заняться Вашим здоровьем: питание, сон, и прогулки на свежем воздухе должны пойти Вам на пользу. — Благодарю, граф де Ла Фер, — учтивый кивок, за котором скрывалось куда большее уважение, чем кто-либо когда-то мог себе представить. — А как же Вы?.. — А я пока совершенно свободен — не далее, как сегодня утром, управляющий ручался, что и сам разберется с некоторыми бумагами — и могу позволить себе составить Вам компанию. За время Вашего отсутствия в саду установили новую беседку. Сейчас весьма холодно, конечно, но вот весной, поверьте, читать в ней одно удовольствие. Не успели Катя и Оливье отстраниться друг от друга на допустимое в приличном обществе для незамужних дам расстояние, как в комнату, едва постучавшись, вошла камеристка, на лице которой серьезность и учтивость смешивались с испугом. Наскоро поклонившись, Амели, не зная, куда деть руки, тихо произнесла: «Ваша светлость, прибыл господин Франсуа Вальян. Желает видеть Вас.» Оливье де Ла Фер неспешно подошел к двери, собираясь узнать, чего же угодно господину, не так давно ранившему его спутницу, а после — уже получившему солидную компенсацию за причиненные неудобства. Неужто он посмеет просить большего, чем ему уже дали? Неужто передумал за ночь, под чьим-то науськиванием, а теперь примется шантажировать Оливье рассказом королю о дуэли? — Оставайтесь здесь, мадемуазель, — как бы невзначай приказал граф, замерев на месте, когда услышал в ответ отказ. — Снова решили посмотреть на дела мужчин? — переспросил Оливье, очевидно напоминая о том случае, когда он на рассвете назначил дуэль де Вильфору, а Катрин, которая должна была мирно спать утром, так же отправилась в предрассветный час на место кровавой бойни. — Нет, мсье. Но думаю, что нам было бы на руку, посеять в уме господина де Вальяна сомнения на мой счет. Ведь вчера он, по его мнению, дуэлировал с немым юнцом, а сегодня он мог ненароком услышать, что к Вам прибыла родственница. Внимательно слушая, Оливье уже начинал угадывать, о чем именно хотела бы сказать Катрин. Нельзя сказать, что ход её мыслей был неверен, однако же и назвать эти мысли приятными для себя граф не мог. — Поговорив с ним, я могу представить всё таким образом, что у меня в действительности есть немой брат, а я крайне признательна, что шевалье вовремя послал за Вами, и теперь мне не приходится слушать заупокойную мессу. — Желаете снова сделать вид, будто Вы моя дальняя родственница из Московии? — уточнил Оливье, чуть покручивая свой перстень. — Желаю позволить господину Вальяну считать именно так. Обещаю быть кроткой и учтивой, только прошу, позвольте мне преподнести это таким образом: милость сестры за прощение гневливости брата должна смягчить господина Вальяна, заставив его и думать забыть о причинах дуэли. В словах Катрин был смысл, однако стоило лишь графу представить, как Катрин вновь видит того, кто ранил её; как заминает конфликт в милой беседе; как, представ в платье, пытается выставить всё в лучшем свете, вместо гнева за то, что подверг жизнь мнимого брата — а по сути свою — опасности, выдавая слова благодарности за недопущение убийства… — Идёмте, сударыня, всё же стоит узнать, зачем Франсуа Вальян желает видеть меня. Учтите, что я надеюсь на Ваше благоразумие.

***

       Выходя в гостевую комнату, где, по обыкновению, все посетители и просители дожидались графа, Катя чувствовала себя непривычно: она идет под руку с дорогим ее сердцу мужчиной, чтоб всеми силами постараться убедить шевалье, еще вчера скрестившего с нею шпаги, в том, что у нее нет никаких претензий. Ради блага Оливье, она была готова пойти на что угодно, и обычные переговоры никак не портили эти планы, но ноющее от боли плечо заставляло девушку быть осмотрительнее. Господин Франсуа Вальян сидел на софе за столом, с интересом рассматривая стоящую на том статуэтку, однако, лишь заслышав, как в комнату входит граф со спутницей, вскочил, снимая шляпу и кланяясь. — Доброго дня, господин де Ла Фер, и… Вы, сударыня. — Катрин Вакули, — представил Оливье девушку, отмечая, что та, присев в книксене, теперь без зазрения совести смотрит прямо на господина Франсуа. Когда же тот приблизился к ней, чтоб поцеловать её руку, Оливье до боли сжимал собственную ладонь.- Что Вам угодно, сударь? — Хотел выразить своё почтение, спросить о самочувствии Вашего брата, сударыня, и, дабы замять вчерашний инцидент, пригласить Вас всех к себе на бал, устраиваемый в моем не столь роскошном, но уютном поместье через два дня. Говоря всё это, шевалье то и дело смотрел на Катю, немного переминаясь с ноги на ногу, словно желая добавить что-то, но стесняясь сделать это под проницательным взглядом Оливье. — Брату уже лучше, благодарю за беспокойство, — ответила Катя, не понимая, отчего сам граф, как хозяин поместья, никак не отреагировал на приглашение. — Надеюсь, если он будет в силах, то примет Ваше приглашение. — А что же на счет Вас, мадемуазель Катрин? — учтиво поинтересовался шевалье, — стоит ли мне иметь хоть малую надежду на то, что и Вы почтите меня своим присутствием? — Если его сиятельство граф де Ла Фер не будет против, — с легким нажимом на титуле, произнесла Катя, выводя тем самым Оливье из собственных мыслей, — то я была бы крайне признательна Вам за приглашение и оказанную честь. — Я передам «брату» Ваше приглашение, — только и произнес Оливье, представляя, на какую неразбериху они только что себя обрекли. — К семи по полудни я буду иметь честь видеть Вас, граф де Ла Фер, Вашу очаровательную племянницу и ее брата у себя, — подытожил Франсуа, глядя на локоны Кати куда дольше, чем было положено в приличном обществе. — Моё почтение. Едва только шевалье, откланявшись, вышел, Катя, обрадованная тем, что так и осталась неузнанной, обернулась к Оливье, на лице которого читался ничем не прикрытый гнев. — Мадемуазель, позвольте спросить, отчего Вы считаете, что Вам следовало говорить с шевалье, едва не убившим Вас вчера, столь фривольно? — холодно спросил Оливье, заметив, как девушка, покачнувшись, едва устояла на ногах от столь неожиданного вопроса. — Позвольте, Ваше сиятельство, я лишь ограждала нас всех от раскрытия инцидента. Ничего более, уверяю Вас. — И оттого, сударыня, Вы делали вид, будто не замечаете, как он припадает к Вашей руке, не столь давно из-за него обагрившейся кровью, и кокетничаете с ним, у меня на глазах? — сейчас, глядя на девушку, одетую в платье, с уложенными волосами и чуть подведенными глазами, граф не мог сдержать себя от дурных мыслей. Опешив же от подобного упрека, Катя впервые за день не нашлась, что ответить. Иная же мысль, пронзившая ее разум, и вовсе казалась смехотворной: «Разве может Оливье ревновать её? Да и к кому?!» — Даже если шевалье, не зная всего положения дел, и показывает свою симпатию, то это вовсе не означает, мсье де Ла Фер, что я разделила бы его интерес. Вчера я защищала Вашу честь, пусть и не так удачно, как хотела бы. Я полностью вверила себя Вам, в надежде на защиту. Либо на то, что Вы посчитаете нужным дать мне. — Принять приглашение на бал от этого наглеца — это ли разумное решение, Катрин? — Я сочла приглашение на бал от шевалье хорошим предлогом, чтоб сгладить углы, однако, уверяю, ни о каком кокетстве с моей стороны не может быть и речи, — пояснила Катя, чуть погодя добавив следующее: «такие слова из Ваших уст недостойны дворянина.» Кратко извинившись, Оливье осознал, что на эти несколько мгновений перед ним предстала та самая Катя, с которой он познакомился и с которой его связывало теперь столь многое: не та покорная робкая кукла, согласная со всем и безропотно соглашающаяся с ним этим своим «да, мсье, как Вам будет угодно», опуская при этом взгляд. А Катя, которая не боится отстаивать собственные интересы, не только перед иными людьми, но даже перед ним самим. — Прошу Вас запомнить эти слова, и, что важнее, действия, мадемуазель. И оставаться той, кем Вы в действительности являетесь, не взирая на все перипетии судьбы. Испугавшись собственной твердости, Катя не поверила словам мужчины, считая, что тот лишь ловко потешался над нею. Принять приглашение на бал теперь и вовсе казалось ей предосудительным. Впрочем, что сделано, то сделано. И если уже через два дня ей предстоит попасть в высшее общество, то у нее совсем мало времени на повторение танцев, этикета, и, что важнее, плана на счет того, как прибыть на бал вместе с «братом», являющимся лишь плодом воображения. Отметив, украдкой, во взгляде Оливье надежду, Катя согласно приняла протянутую ей руку, решив, что сейчас, в действительности, не могло быть ничего лучше, чем упражнение в вальсе, мазурке и полонезе. В них, в отличии от занятий фехтованием, Оливье хотя бы был рад составить ей компанию…