Глава 8. Тяжелое решение

                  Насколько осторожной можно было быть, дабы не потревожить рану, кружась в вальсе? Будь то мазурка или же полонез — не суть, вопрос лишь в том, как не растрясти раненую руку, уберегая себя от проступления крови на платье, ведь едва ли кто–то из кавалеров, пригласивших девушку на танец, будет рад её внезапно окровавленным рукавам.        Сейчас, когда до бала, на который она самолично приняла приглашение, оставалось всего пару дней, Катя лихорадочно вспоминала оба своих прошлых выхода в свет. Первый, состоявшийся у Воланда, когда она была одета в сковывающий движения металл, и второй, окончившийся попыткой изнасилования… Что уж говорить, ей определенно не очень-то везло на светских танцах. Единственным, кто скрашивал эти воспоминания, являлся партнер, умело ведущий в любых темпах и под любую музыку. Танцевать с графом де Ла Фер было так же волшебно, как представлялось ей в далекие четырнадцать лет.        — Позвольте поинтересоваться, мадемуазель Катрин, как именно Вы собираетесь танцевать на балу, имея столь серьезную рану, что едва ли в состоянии привычно двигать рукой? — как ни в чем ни бывало, спросил Оливье, как только они остались наедине.        — Помниться, Ваша светлость могли фехтовать на дуэли, имея схожее ранение. Едва ли менуэт дастся тяжелее, не так ли? — Катя хотела перевести всё в шутку, однако тем самым лишь усугубила своё положение.        — Однако же, Катрин, Вам следует поберечься. И осторожность теперь, как мне известно, добродетель, а не порок. К тому же… — сделавшись еще серьезнее, чем когда–либо, Оливье подошел вплотную к девушке, почти прижимая ту к стене, нависая над нею. — С нашей первой встречи и той крайне нелепой дуэли с гвардейцем, я видел, что Вас, мадемуазель, так и тянет к шпаге. Вы должны уяснить, что это не прихоть, и не блажь, а смертоносное оружие.        Внимательно слушая, Катя в отчаянии понимала, к чему ведет мужчина, но теперь, спустя девять лет после того инцидента, она была уверена, что освоила фехтование, пусть не как искусство, но как спорт. — Признаю, здесь есть и моя вина: ведь в тех обстоятельствах, что выпали на нашу долю, я решил, что лишний навык самозащиты Вам не помешает.        Тогда, в Торпе, в институте «Специальных технологий», Оливье и вправду по–настоящему обучил Катю тем азам, что были показаны ей Адрианом, а уже в Аальде доведенными до автоматизма. Правда теперь, как оказалось, эти умения были так ничтожны, что девушке в голову то и дело лезли мысли о том, что она и вправду не должна более пробовать. С другой стороны, а что еще ей оставалось? Занятия фехтованием за эти полтора года позволили ей обрести хоть какой–то покой: всегда нужно быть сдержанной и сосредоточенной, держа в руке оружие и глядя на клинок противника. Лишь представив, что она лишится даже этой малости, позволяющей удержать самооценку на плаву, девушка невольно вздрагивала.        — Сейчас же, видя, к чему это привело, я бы настоятельно рекомендовал Вам выкинуть из головы мысли обо всём мужском и опасном, будь то дуэли, фехтование в зале или же, упаси Господь, стрельба: зная Вас, не ровен час, как Вы отыщете и мушкеты.        — Но мсье… — на миг растерявшись, Катя даже не знала, с чего начать: с того, что теперь не мыслит себя без оружия, дающего ей хоть какое-то спокойствие, или же с того, что именно благодаря фехтованию она чувствует их связь, ведь, обучаясь и каждый раз выходя в поединок, будь то тренировка, или же соревнования, она чувствовала духовное единение с ним, не взирая на расстояние и время.        — К слову, Катрин, Вам ведь должно быть известно об эдикте, запрещающем дуэли? Кардинал Ришелье так переживает о благе государства, что сумел убедить короля в том, что поединки дворян обескровливают государство и лишают армию лучших её солдат, — в голосе Оливье слышались нотки иронии: дворяне были возмущены тем, что у них отобрали право отстаивать свою честь самостоятельно, вместо этого настаивая на вынесении приговоров в суде, считая это унижающим их достоинство.        — Да, мсье. Наказание распространяется на всех участников, будь то вызывающий, его визави, а также их секунданты, — припомнила Катя, стараясь сосредоточиться.        — Вас, как инициатора дуэли, лишили бы половины имущества, будь оно у Вас, хотя его неимение также вызовет уйму вопросов, которые непременно при случае зададут послам из Московии. Еще, согласно эдикту, Вас изгнали бы из Франции на три года, — дополнил сведения Оливье. — Вызванный, в свою очередь, потерял бы треть своего имущества — и это одна из причин по которой, я уверен, мсье Франсуа не станет сообщать о дуэли Его величеству. Однако же существуют пасквилянты, которым за донос может что–то и перепасть. Вот они–то больше всех и переживают о благе Франции.        Сейчас, уже в более полной мере осознавая все возможные последствия, Катя радовалась тому, что у них не было секундантов, ведь, как теперь она помнила из реальной истории, за подобные дуэли наказание было самым строгим: смертная казнь для всех участников такой, лишение дворянства и права занимать государственные должности для всех потомков. Так отчего же тогда в романе Дюма-отца вместо наказания за убийство гвардейцев на дуэли Людовик дал д’Артаньяну пистоли, которые друзья тут же отправились пропивать в «Сосновую шишку», а не отправил всех дуэлянтов на Гревскую площадь?        Видя смятение и раскаяние на лице девушки, Оливье, чуть умерил пыл, говоря при этом, впрочем, так же твёрдо:        — Искренне надеюсь, что мои пояснения весьма ясны, мадемуазель.        — Я понимаю Ваши опасения, граф. И прошу простить меня за собственное самомнение и глупость, достойные порицания, — видя искреннее раскаяние на лице Катрин, Оливье почти физически ощутил неловкость, зная, что теперь, по какой-то роковой случайности, Катрин гораздо более склонна к извинениям и чувству вины, нежели ранее. И это начинало становиться причиной для волнений. — Меня покалечили, если не сказать, что едва не убили, и я в действительности владею клинком на должном уровне лишь в своём времени, где это спорт, а не средство защиты.              И это не считаясь с тем, какую тень бросит на имя Оливье сам факт того, что девушка, пусть и просто в его поместье, а не посреди дороги, занимается фехтованием. Того и гляди пойдут сплетни о том, что граф не в состоянии самостоятельно уберечь свою «родственницу», и она вынуждена заниматься этим самостоятельно!        — Тогда давайте Вы оставите фехтование, как спорт, своему времени, — видя отчаяние Кати, всё же пришел к некоторому компромиссу граф. — А здесь, уверяю, моя шпага, если понадобится, всегда будет к Вашим услугам.       Катя молча кивнула, понимая, что умолять его поберечься будет глупо, и помня о том, что все люди в графстве находятся под защитой властителя земель, который, в свою очередь, целиком и полностью был предан Его величеству Людовику Тринадцатому. Так что, если ей крайне повезет и о её дуэли не донесут королю, она в действительности может быть спокойна на счет покровительства господина графа; если же король узнает и разгневается из–за нарушения эдикта о запрете дуэлей, то граф, как дворянин, будет так же вызван по этому вопросу на аудиенцию, и тогда, увы, не только её маленькая тайна личности выплывет наружу, ведь графа, по меньшей мере, обяжут нести ответ, отчего он не следит за своими людьми. О более суровых наказаниях — а ведь Людовик был страшен в гневе — задумываться не хотелось.        — Благодарю Вас, Ваше сиятельство, — тихо прошептала девушка, кланяясь, чем, судя по всему, вызвала у мужчины не благодарность, а негодование.        — Бросьте, Катрин. Я понимаю, когда слышу подобное от прислуги и окружения, но от Вас постоянное произношение титула мне и вовсе кажется диким. Что с Вами стало за то время, что мы не виделись?        — Боюсь, слишком многое, мсье, — горько ответила Катя, понимая, что не вынесет теперь говорить об этом, тем более с ним. — Скажите, а мой дорожный синий плащ всё ещё хранится у Вас?        Для Кати этот плащ был не просто предметом гардероба, спасающим от ветра, хотя и это в том числе входило в его функции; он был для неё прекрасной метафорой, воплощенной в реальность: тем самым, закутавшись в который, можно было не бояться ни дурного глаза, ни насмешливых реплик. В отсутствии защиты Оливье, Катя знала, что и ее синий, с оттенком лазоревого, плащ, способен укрыть её от любого ненастья.        — Он в сундуке в Вашей комнате, мадемуазель, — от Кати не скрылась его мимолетная улыбка: очевидно, Оливье тоже помнил, отчего именно этот плащ был так дорог его спутнице. — Как и остальные вещи, пошитые в прошлое Ваше появление. Однако не думаю, что сейчас было бы уместно носить его, ведь он не соответствует погоде.        — Не по погоде, да, — механически кивнула Катя, отчего–то думая, что уже сегодня, возможно, граф пригласит портниху, чтоб та пошила ей платья к балу, и уж тогда Катя и вовек не расплатится.        — Я пошлю за портнихой, — словно прочитав её мысли — что было совсем не сложно, видя, как девушка мнет складки платья, добавил граф. — Платья моей матушки хоть и хороши, но уже не в моде, а господ дворян это будет волновать не меньше, чем слухи о дуэли, уж поверьте.        — Теперь Вы не сомневаетесь, что я, имея рану, смогу танцевать менуэт? — всё же не удержалась от «шпильки» девушка, возвращаясь к началу их беседы.        — Уверен, что после произошедшего Вы будете более осторожны и благоразумны. Боюсь только, что от так любимого Вами синего цвета придется отказаться в пользу бордового, — Катя не сразу поняла, что таким образом граф не просто озвучивает рациональную мысль, но и пытается шутить.        — Надеюсь, это станет наименьшей из проблем.        Вспомнив наконец о том, зачем они, собственно говоря, прошли в просторную залу, Оливье взял Катрин за руку, попутно объясняя — повторяя — как именно танцуют дворяне на светских раутах.        Не смотря на отсутствие музыки, ведь ни о каких плеерах и динамиках здесь не могло быть и речи, девушка поймала себя на мысли, что вновь растворяется в почти что объятиях дорогого ею сердцу человека, слушая и раз за разом повторяя движения, до тех пор, пока тело само не начнет двигаться так, как должно.

***

      Идя вечером к господину, чтоб уточнить некоторые вопросы с корреспонденцией, Гримо, услышав странный разговор, в котором мелькало имя графа, остановился перед комнатой прислуги. Двое горничных и подмастерье повара, ничуть не скрываясь и не понижая голос до вкрадчивого шепота, обсуждали поведение спутницы господина, а также его самого. Жюли, работавшая на кухне и не видевшая Катрин, с интересом слушала о том, что, как оказалось, граф, не позднее, чем прошлым вечером, привел в поместье прелестного юношу, у которого, как позже выяснилось, есть сестра — внешности, впрочем, весьма посредственной.       — Но Вы бы только видели, как наш граф, который с роду никем не интересовался, о ней заботится, — с теплотой в голосе произнесла Элен, служащая в этом поместье уже давно, и помнящая прошлое появление Кати.        — А сегодня и за портной послал, только представьте. У его племянницы из Московии, как обычно, никакой приличной одежды нет — только странный камзол, — хмыкнула розовощекая Одетт, так же припоминающая прошлый Катин визит, во время которого граф был и сам не свой.        — Да нет же, в белом камзоле был её брат — как бишь его зовут-то? — а самой мадемуазель граф отдал платье своей матушки. Такая хорошая девушка, эта мадемуазель Катрин, только очень уж худа.        Чуть кивнув, словно соглашаясь с мыслью, Гримо поймал себя на том, что теперь невольно следит за разговором, не в силах уйти. И отчего же? Неужто ему так интересны бабские сплетни? Нет уж, скорее он хотел удостовериться, что никто в поместье господина не замышляет заговора. К тому же, сам Гримо был уверен, что это именно Катрин они тогда увидели на дороге, и ни о каком брате не могло быть и речи.        — Ты что-то путаешь, это бордовое платье его жены, а не матери, — опровергла Одетт, помнящая, как прежняя графиня любила бордо.       — Говорят, она была сущий ангел, за что он с нею так: взял, да и повесил?.. — перешла на шепот женщина, отчего и Гримо пришлось прислушиваться, чтоб расслышать каждое слово. — Его право, конечно, он ведь господин, но всё же… Бесчувственное чудовище!        — Нет же, бесчувственное чудовище как раз его прошлая жена, которой отрубили голову, по слухам это было на реке Лис. И поделом. Она сгубила несколько невинных жизней.        — И что же теперь будет с несчастным братом, который племянник графа, так ведь? Он поправится?        — Я слышала, что лекарь считает его ранение не очень серьезным. Но все в руках Господа, — на этих словах все трое на миг умолкли и, как подумал Гримо, наверняка перекрестились, молясь о здравии юноши, с которым, увы, пока не имели чести познакомиться.        — Может, он, пусть и не так хорош в фехтовании, но умеет ездить верхом? Если нет — мало ли, как с этим обстоят дела в Московии — уверена, я смогла бы преподать ему пару уроков и объездить молодого жеребца как полагается, — кокетливо продолжила Одетт, в то время как Гримо, поперхнувшись от неожиданности, едва ли не выдал себя, спеша доложить обо всём господину.       Подойдя к массивным дверям кабинета и, постучавшись, услышав приглашение войти, Гримо открыл двери, видя, что господин сидит за столом, ожидая его отчета. После занятий танцами, движения которых он не повторял с момента прошлого расставания с Катрин, мужчина, как ни странно, был немного уставшим.        — Катрин? — спросил Оливье, ожидая услышать, как дела у его спутницы после их занятий танцами, на которых она, к своей чести, проявила себя весьма недурно.        — Гуляет по поместью, — кратко ответил Гримо.        — И как она?        — Нашла плащ. Рада. Не расстается.        Оливье чуть улыбнулся, прекрасно зная, насколько именно такая вещь гардероба, как плащ, важна для девушки, чуть ли не с детства верящей, что именно он сможет уберечь её от всех бед. — Что-то еще? — заметив на лице Гримо беспокойство, спросил Оливье. — Слуги обсуждали. — Катрин? — И «брата». Его имя?..        — Неизвестного родственника с неизвестным именем, которого, после дуэли, никто не видел уже больше суток, — констатировал Оливье, понимая, что с такой оплошностью будет крайне сложно жить и дальше: сплетни по поместью расползаются куда быстрее, чем хотелось бы, а внезапное появление, и столь же внезапное исчезновение раненного может быть воспринято с подозрением.        — Его хотят соблазнить, — поведал Гримо, считая, что господин граф обязан об этом знать, чтоб самому принимать дальнейшие решения.        — Кого? — не понимающе переспросил Оливье, с головой погруженный в мысли о девушке.        — «Брата». Служанка.        К счастью, имея Гримо в слугах уже несколько лет, Оливье научился распознавать все его слова, какими бы странными и лаконичными они ни были. Одна из служанок его поместья хочет соблазнить «брата» Катрин, безусого юнца, раненого после дуэли и доставленного не так давно. Что ж, а у Катрин, как выяснилось, растет число «поклонников»! Конечно, на «брата» могут иметь виды как по причине его дворянского, что очевидно, происхождения, так и оттого, что он юн, неопытен, но смел, не побоявшись бросить иному дворянину вызов. Не так умел, как хотелось бы, да, но это ведь временно.        — Уверен, с этим Катрин вполне в состоянии разобраться самостоятельно, — подумав, сказал Оливье, понимая, что теперь, если в наличие «брата» уже поверили, им всё же стоило бы вернуть того публике, чтоб из-за его исчезновения не возникли еще большие непонятки. — Она заинтересовалась залом для фехтования, не так ли?        Гримо кивнул: действительно, в обходе поместья девушка была крайне любопытна как возле зала для фехтования, так и у оружейной, где хранились охотничьи ружья, однако и та, и другая комнаты были закрыты на ключ во избежание возможных травм, и без сопровождения графа туда раз в неделю, исключительно для уборки, входила лишь горничная.        Признаем, что для Оливье принять это решение было совсем не просто: весь вечер взвешивая все «за» и «против», граф скрепя сердце принял для себя одно из самых сложных, в чем-то даже противоречащих его первоначальной позиции, решений. Ведь слуги в его поместье должны видеть не только Катрин, но и «брата», получившего ранение, но так же рвущегося в бой, как и все юнцы в это время.        К тому же, что куда важнее мнения окружающих, Оливье за эти годы успел выучить некоторые её привычки и черты. Он знал, что, даже получив ранение и его порицание, Катрин взялась за шпагу, чтоб иметь возможность отстоять честь. Как бы не претили подобные поступки от девушки, Оливье понимал, что она, живя в ином времени, имеет иные понятия о том, как должны вести себя представители обоих полов.             Зная же Катрин, та, не стерпев поражения, наверняка будет бегать в фехтовальный зал по ночам, до этого тайком раздобыв ключи у прислуги. Ей не помешает ни рана, ни факт того, что девушкам не пристало сражаться, держа в руках оружие. Будь она их современницей, он приказал бы всыпать ей розог за неподчинение — и она и думать забыла бы о смертоубийстве на дуэли. Но Катрин, которую он знал уже многие годы, просто несносна! А значит, вместо того, чтоб запрещать, следует обучить по всем правилам этого времени, показав разницу между фехтованием-спортом, и фехтованием-защитой. Дай Бог, чтоб она более не стала хотя бы нападать первой. Впрочем, видя её нынешнюю кротость, шпага в её руках и правда будет лишь для защиты.        — Гримо, у меня есть поручение.        — К Вашим услугам, — кивнул слуга, еще не догадываясь о просьбе господина. но слыша в его голосе тревогу.       То, что прозвучало из уст графа далее, сперва повергло Гримо в шок, ведь где это видано, чтоб заботящийся о благе девушки господин говорил о подобном столь беспечно. Позволить даме брать в руки оружие, да еще и обучать её — вздор, да и только! Глядя на господина, Гримо поначалу не мог и поверить в услышанное, однако и перечить графу было бы кощунством. — Я хочу, чтоб ты распорядился о мужском костюме для мадемуазель. Можешь взять что-то из моих вещей, а уже завтра и попросить портниху о должных нарядах для «брата» по тем же меркам. Конечно, стоял еще вопрос об обуви, но учитывая, что сейчас зима и все тренировки были в помещении, это было не столь критично. Зная Катрин, та тренировалась бы и в юбке с блузой, будь её воля! Кажется, некоторые девушки, к слову, так и поступали, совершенно не чураясь подобного. — Сейчас найдешь Катрин. Покажи ей зал для фехтования и увидь её навыки.        Немного подумав, и решив, что наверное у графа свои на то планы — или, что вероятнее — бредни, Гримо кивнул, решив, что спорить с господином себе дороже. — Рана? — спросил Гримо, ничем более не выдавая своего удивления и в глубине души понимая, что так граф хочет проявить свою заботу о девушке из далекой и таинственной Московии, которая на деле имеет куда больше тайн, чем может показаться на первый взгляд. — Научи фехтовать левой, — уже ничуть не сомневаясь, твердо приказал граф де Ла Фер. — Это необходимое умение неоднократно спасало мне жизнь. Быть может… — заканчивать фразу не хотелось: всё было понятно и без того. — Не говори, что я приказал. Будь строг, но справедлив.       «Будь таким, каким был бы я, обучая девушку из далекой Московии навыкам защиты.» Выслушав все распоряжения, какими бы странными они ни казались на первый взгляд, Гримо учтиво поклонился, думая о том, каким образом преподнести эту информацию девушке, от успехов которой теперь, как очевидно, зависит и его состояние спины в ближайшее время.