Глава 10. Отчаяние

Я потерял, всё, чем так дорожил.

Свои мечты я давно пережил.

Я не смогла, остаться с тем, кого люблю.

Свои мечты я давно предала, и нет пути назад.

«Найду путь из бездны»

мюзикл «Ворон»

      В глазах Гримо один лишь миг читалось непонимание. «Не успела сосредоточиться и поставить защиту?» За малым не оставив на горле девушки порез, Гримо успевает отвести оружие в сторону, полностью сосредоточившись на лице Кати.       Она не выглядела испуганной, что странно. Любая нормальная девчонка уже заголосила бы от страха. Любой юноша, которому на тренировке чуть не проткнули трахею, уже отступил бы на пару шагов, оценивая обстановку и, если не контратаковав, то хотя бы вставая в защитную стойку. Катрин же не сделала ни того, ни другого.        Возможно, конечно, что от настолько щекочущей нервы ситуации, у девушки шок, и она дезориентирована, но, опять-таки, вглядываясь в лицо девушки, и подмечая на нем скорее сожаление, чем страх, Гримо и сам не на шутку встревожился.        — Объяснитесь, — лаконично попросил Гримо, припоминая просьбу графа.        — Всё в порядке, не стоит волноваться, — как ни в чем ни бывало, на одной ноте, ответила девушка, подливая тем самым еще больше масла в огонь беспокойства.        — Объяснитесь, — теперь уже потребовал Гримо, чувствуя, что подобного рода выходка была вполне преднамеренной.        В ответ была лишь гнетущая тишина. Что Катя могла сказать в своё оправдание: «Прошу прощения, мне стало слишком невыносимо от всего, и я хотела свести счеты чужими руками, даже не подумав о том, какого будет Вам и Оливье?» Или же: «Это вышло случайно, у меня проблемы с координацией и по нелепой случайности чуть не напоролась на клинок, с кем ни бывает?»        В первом случае она бы показала себя как закоренелая черствая эгоистка в тотальной депрессии, во втором — как просто лгунья. Оба варианта были кошмарны, что до третьего — честного и рационального: «Мне нужна помощь»… Его озвучить было в разы страшнее, чем завязать дуэль или же вскрыть горло чужими руками. Вариант найти стилет и перерезать горло самостоятельно, перед тем уйдя в ночи куда-нибудь в лес, где её не сразу отыщут… Катя поёжилась от одной мысли о том, чтоб подвести господина так сильно. Не здесь, не с ним. Только не с ним. Пускай она уже и так потеряла его уважение, но подвести его столь сильно было бы слишком бесчестно.        — Извините, — вырвалась горячая, словно кровь, просьба. — Я не смею просить Вас о чем бы то ни было, но умоляю не говорите… — Катя прервалась на полуслове, понимая, что своей просьбой не говорить о произошедшем графу, поставит Гримо в крайне затруднительное положение. Сама виновата — ей и отвечать. — Впрочем, как Вам заблагорассудиться: Ваше право.        Окинув Катрин оценивающим взглядом, Гримо кивнул, давая тем самым понять, что извинения приняты, и вновь поднял шпагу, становясь в стойку и приглашая, что очевидно, к тому же и девушку.        Начавшаяся атака была неожиданной, но казалась до боли правильной. Гримо шел в наступление, прокладывая себе путь звоном металла о шпагу визави. Катя даже не успевает испугаться, когда острие шпаги оказывается в опасной близости от её груди, как будто еще мгновение — и оно должно было пронзить сердце. Уклонившись на удивление вовремя, Катя осознает, что шпаги вновь скрещиваются, и они оказываются между двумя клинками.        Клинок скользит по клинку, освобождая себе дорогу. Гримо атакует и атакует. Четко, выверено, слаженно. Идёт в наступление, не давая не то, что контратаковать, а даже времени на то, чтоб ощутить страх от металла, в миллиметрах от открытых участков кожи. Стало жарко. Из-за липкого пота волосы прилипали ко лбу. Держать спину, осанку, удар. Держаться самой, во что бы то ни стало…        Катя отступает, обдумывая тактику: «чего он добивается, идя в атаку с таким апломбом? Хочет посмотреть, надолго ли ее хватит, пока она не сломается и не попросит пощады? Если так, то вряд ли ему удастся сломать то, что и так давно сломано.»        В миг, когда девушке казалось, что всё уже кончено и она едва держалась на ногах от усталости, Гримо на краткий миг, будто нарочно, остался в открытой позиции. «Это шанс! Один единственный шанс показать, что она умеет хоть что-то!»        Контратака — и вот уже Катина шпага наконец оказывается прямо у горла Гримо. Как ни странно, вместо парирования или же окончания поединка, мужчина наконец смотрит Кате прямо в глаза, читая, как открытую книгу, выражение смятения на её лице.              — Самое время для убийства, — спокойно констатирует Гримо, будто бы происходящее — абсолютный порядок вещей. — Сможете довести начатое до конца?       Крепкая до этого рука девушки дрогнула: от былой уверенности не осталось ни следа. Она машинально отступила назад, опуская оружие, казалось, что по её щекам вот-вот побегут позорные слёзы: ей пришлось сморгнуть едва подступившую влагу. Теперь её лицо вновь было непроницаемо, а осанка горделива: если слабачка-Катя может позволить себе быть взбалмошной девицей без капли гордости, то мнимому «Константину» подобного рода роскошь была отнюдь не по душе и не по карману.       Впервые за долгое время Катя не знала, чувствует ли она страх от ужасающего своей кровожадностью урока, смятение из-за собственной реакции или же удивление от многословности по обыкновению молчаливого слуги.        — Благодарю за урок, мсье, — учтиво кивнула Катя, осознавая, что сейчас учение заключалось отнюдь не в правильно выбранной стойке и хвате шпаги.        «Бороться до конца, либо не бороться вовсе. А уж если взяться за дело, то быть готовым к последствиям» — вот истинный лейтмотив сегодняшнего занятия по фехтованию. Впрочем, итальянскую школу одного удара, прицеленного в шею и являющегося, по мнению экспертов, одним из надежнейших способов убийства, тоже следует разобрать подробнее. В своё время, читая выкладки из Википедии, Катя успела узнать некоторую историю дуэлей, однако именно здесь, в этом времени и в поместье графа, стоит узнать практическую сторону вопроса: наверняка, в библиотеке Оливье есть что-то по теме.        Невозмутимо поклонившись в ответ, Гримо, пожав протянутую Катей руку, ответил на рукопожатие и, развернувшись, удалился, прикрывая за собою двери.        Тихо наблюдавший из смежной оружейной залы за тренировкой Оливье, покачал головой, теперь еще более осознавая всю серьезность ситуации. Усилием воли взяв себя в руки, чтоб опрометью не войти в зал, обняв Катрин и самолично убедившись, что та не успела покалечиться, и, что важнее, убедиться, что та не станет делать ничего глупого, мужчина отошел к окну, вглядываясь в лежащий на земле снег.       Вопросов теперь, впрочем, как и всегда, было больше, чем ответов. Желание девушки научиться фехтовать, причем не дилетантски, а по-настоящему, могло бы казаться проявлением недоверия к графу и необходимостью в самозащите: любой решил бы именно так. Но Оливье знал наверняка, что ему Катрин доверяла. Фехтование не было только лишь защитой, или же веселым времяпрепровождением: как ни взгляни, а иметь мозоли на руках, шрамы на теле и бесконечное количество синяков — едва ли мечта молодой девушки. Фехтование было отдушиной, и даже осознание этого сбивало с ног своей ироничностью.       Глядя на тренировку, Оливье видел, как менялся взгляд Катрин. Осанка, уверенная поза, легкая полуулыбка и вместе с нею — полный контроль тела и разума. Даже в миг, когда девушка самолично едва ли не напоролась на шпагу, тело её не дрогнуло ни на миг, в отличии от момента, когда Гримо, без слов поняв, что необходимо предпринять, провернул в ответ тот же манёвр.       Смерть на кончике клинка не вводила в ступор, а распаляла, заставляя сердце биться быстрее, качая горячую кровь. Хандра и покорность отступали, боясь пыла азарта: перед взором Оливье вновь стояла та самая Катрин — гордая, сильная и волевая, вовсе не схожая с той, кого он видел на завтраке или во время прогулок — бледную тень с потухшим взглядом и кротостью, граничащей с безжизненной апатичностью. Стоя в стойке, в мужском костюме и со шпагой в руке Катрин была собой.        Вспомнив что-то далекое, Оливье кивнул сам себе, находясь во власти воспоминаний, теперь еще более силясь понять причину столь странного поведения девушки, ведь теперь для него это было делом чести.

***

      Вечером, сидя за столом в столовой и глядя на вкусные блюда, Оливье ждал девушку, то и дело прокручивая в голове возможные вариации начала диалога. Как добиться от Катрин хоть чего-то, кроме покорного: «Да, мсье» и потупленного в пол взгляда?        — Доброго вечера, господин де Ла Фер, — словно прочитав его мысли, произнесла девушка, входя в столовую и склоняясь в книксене, как и положено было бы любой современно даме, но так не подходило девушке из будущего.        Оливье усилием воли заставил себя не накричать, говоря о том, что все правила приличия, будь они неладны, сейчас могут быть убраны куда подальше.        — И Вам, мадемуазель Катрин, — лаконично поприветствовал в ответ граф, отодвинув массивный стул и помогая девушке сесть, отчего на лице той на краткий миг вспыхнул румянец.       Подали первое блюдо. Суп был наваристым и довольно вкусным, пусть и не совсем таким, к каким привыкла Катя в своём времени: этот был более сытным, очевидно, мяса на бульон здесь не пожалели.        Пробуя основное отварное блюдо, Оливье, ведя всё так же размеренно светскую беседу о правилах танцах на балах, всё четче понимал, что ведение бесед с девицами, находящимися в расстроенных чувствах, отнюдь не входило в число его сильных сторон.        Кроме того от его взгляда не укрылись неуклюжие попытки девушки есть левой рукой, то ли решившей, что подобное упражнение ей поможет в фехтовании, то ли не желающей утруждать правую, раненную, руку. К слову, для самой Кати, судя по всему, всё ещё было крайне непривычно есть ложкой то, что она, в своём времени, привыкла есть вилкой — «дьявольской выдумкой», как в эти времена называли её священники. Впрочем, кажется, при прошлом ужине была и вилка, сейчас, отчего-то, куда-то потерявшаяся.        — Вина? — притворно буднично спросил Оливье, указывая на бутыль с каберне, и, расценив кивок за согласие, подошел, наполняя бокал.        Всё это время Катя едва ли могла проронить и пару фраз, отделываясь формальной вежливостью. Теперь же, будучи не в силах проронить ни слова, Катя лихорадочно обдумывала ответ. Она считала, что не могла соврать, просто не имела права, но и говорить страшную, грязную и порочащую правду казалось ей пыткой. До этого момента Оливье общался с нею, если не как с равной, то с уважением, достойным равного. Сказать ему равнозначно потере его уважения, не сказать — равнозначно лжи.        В этот миг Катя не без горькой улыбки вспомнила о том, как когда-то они с Оливье наслаждались вином, сидя в комнате, отведенной им благодаря господину Монте-Кристо: в тот вечер девушку едва не обесчестили, и вино, как ничто иное, послужило отличным успокоительным. Теперь же, мучаясь от угрызений совести за недосказанность, витавшую в воздухе, и собственную глупость. граничащую с безрассудством, Катя, не зная, чем занять руки, то покручивала локон, а то и вовсе начала одергивать оборки на платье.        — Что у Вас случилось? — поставив бокал на стол, спросил Оливье, видя, как Катя вздрогнула от его вопроса и опустила голову, вновь расправляя ей одной видимые складки на платье.        — Всё в порядке, мсье.        — Это я уже слышал. Но Ваши поступки говорят об обратном. Повторю вопрос: что случилось?        — Не стоит, господин Оливье, прошу.        «Прошу, не заставляйте меня потерять то уважение, тепло и благосклонность, что читается в Вашем взгляде. Если я могу просить Вас хоть о чем-то, то молю Вас о милосердии.»        — Господин… — медленно повторил Оливье с какой-то непреодолимой грустью. — Никогда прежде Вы не обращались ко мне подобным образом. Итак, я жду ответа.        — Это сложно объяснить, — вновь тихо ответила девушка, желая, если не испариться, то сделать так, чтоб он перестал спрашивать. А может, напротив, стоит рассказать ему всё и сразу, в самых нелицеприятных образах и грязных красках: так, чтоб поняв наконец весь ужас, он выставил её за двери самолично?        — А Вы попробуйте. Даю слово дворянина, что приложу все усилия для того, чтоб понять. Не беспокойтесь, времени и терпения у меня в избытке.        — Вы… Вы не обязаны это выслушивать, с чем-то разбираться и… — Катя не знала, как еще упросить графа не тревожиться за неё: он не её психотерапевт, в конце концов, и Катя просто не имеет наглости использовать графа де Ла Фер в подобных целях! — Это не Ваша проблема. Я не хочу быть Вашей проблемой.        Понимая, что за мягкостью его голоса скрывается ничто иное, как жалость, Катя еще более хотела уверить графа, что всё в порядке. Но думая, что он, очевидно, решил общаться с нею, как с умалишенной — мягко и осторожно, боясь потревожить… Чёрт, как же это было неправильно! Это она здесь психолог, или хотя бы должна была им быть, и ей нужно уметь подбирать формулировки, а не заставлять это делать Оливье. А теперь, из-за её идиотизма, Оливье наверняка увидел разницу между Катрин, сидящей сейчас с ним за одним столом, и девушкой, еще пару часов назад стоящей в мужском костюме.        — Полноте, Катрин. Прекратите клеветать на себя, Бога ради, я совершенно не узнаю Вас последнее время, Вы слишком похожи на… — мужчина замешкался, Катя горько усмехнулась.        — …на Вас? — закончила фразу Катя. — Это не новость, мсье. Я прошу прощения, если это ранит Ваши чувства.        — Вот! Вы снова это делаете! — Оливье рывком встал из-за стола и подошел к девушке, присаживаясь рядом. — Вечные извинения по поводу и без, халатное отношение к ранам, обмороки, головокружение, агрессия, граничащая с виной и этим вечным смирением, от которого уже и мне хочется взвыть. Вам угрожают? Вас кто-то обидел? — Ответьте, прошу, и вместе мы сможем найти решение. — Дайте мне шанс понять Вас, мадемуазель.        Осторожно подняв взгляд, Катя на миг замерла, ощутив близость дыхания Оливье и тепло его тела. Едва касаясь, она провела ладонью по его щеке, удостоверяясь в том, что всё это не сон. Что тот, кого она любит так долго, здесь и сейчас сидит рядом с нею, и вместо насмешек и грубостей, искренне пытается помочь. Помочь ей, хотя она не стоит ни минуты потерянного им на это времени.        — Я потеряла всё, чем дорожила, но расскажи я Вам обо всём — утрачу и то последнее, что у меня есть: Вашу благосклонность, — нервно ответила Катя, думая, что обсуждать собственные проблемы можно лишь с тем, кого она не может этим ранить.        Вместо объяснения, Катя, сама не зная, как она смеет, тянется ближе. Все вокруг утихло, будто время застыло в миг, и только сердце остервенело билось, грозясь проломить грудную клеть.       Она целует мужчину. Пылко и жадно. Будто бы никакого завтра не существует и это — их последний миг вместе. Её прикосновение грубое, страстное, почти отчаянное, словно последний шанс выразить свои чувства. Она целует, в какой-то момент вдруг понимая, что он, замерев, будто бы став каменным изваянием, ничего не делает в ответ.       Катя отступает, поднимая взгляд и не может прочесть, что именно виднеется в небесно-голубых глазах напротив: удивление, замешательство, испуг?..        «Конечно, он не хочет иметь со мною никаких дел, не то, что близость! Он ненавидит женщин, а уж меня и подавно! Идиотка…»        Голова нещадно кружилась, дурацкое глупое сердце так и норовило выскочить из груди, а кольцо на пальце будто бы раскалилось. Катя чувствовала, что исчезает. И на этот раз понимание перемещения не пугало её, а скорее радовало, ведь теперь ей не придется объясняться.             «Когда в последний раз я боялась заговорить хоть с кем-то, а уж тем более — с ним?»       — Помнится, в своих мыслях Вы были более откровенны… — тихо прошептал Оливье, допивая вино и, швырнув бокал в стену, рядом с тем местом, где только что стояла девушка.        Его пальцы слегка касаются места, где только что были её руки, но вместо тёплой кожи остаётся лишь холодный воздух, словно её прикосновений никогда и не было. Она исчезла, оставив после себя лишь море вопросов и пустоту.