Глава 9. Руминация

      Девушка сидела за столом в отведенной ей спальне. Перед ней лежала выпрошенная у Амели бумага и тонкое перо, однако на белом листе до сих пор не было ни строчки. Потому что все мысли, которые сейчас вихрем роились в голове, никак нельзя было доверить бумаге, так и оставшейся девственно чистой.        Что она могла написать? С чего вообще начать, чтоб упорядочить весь сумбур, царящий в голове? Отчаяние, охватывающее в моменты, когда она оставалась наедине с собой, поселилось внутри так сильно, как только могло, цепкими щупальцами охватив все вокруг.        Отвлечься на что-то, чтоб не думать о собственной никчемности оказалось непозволительной роскошью, ведь мысли то и дело возвращались в то же русло.        Рана на ключице слабо ныла, то и дело напоминая о себе. Катя в ответ лишь отмахивалась от этой боли, считая ту абсолютно заслуженной. Сейчас, сидя с томиком по философии, открывать который не было ни малейшего желания, девушка сожалела о том, что не смогла увернуться от атаки Франсуа. Одно неловкое движение стоило ей пошатнувшегося уважения графа, которое она строила столь осторожно, что впору было лишь позавидовать.        Хуже был лишь факт того, что Оливье искренне заботился о ней: это ощущалось даже в украдкой брошенных взглядах и мимолетных касаниях кистей. Уж чего-чего, а заботиться он совершенно не обязан! Он имеет полное право взыскать с неё сумму штрафа, избить плетьми, да всё, что заблагорассудится! Он был полностью волен в своих действиях, так отчего же избрал именно помощь?        От осознания собственной никчемности хотелось взвыть. От распирающих изнутри эмоций — совершить что-то необдуманное: прибежать в кабинет к Оливье, ворваться без стука и на личном примере показать — доказать — что она ничего не стоит, а Оливье лишь впустую тратит свои ресурсы. Обнажить правду, чтоб он, наконец прозрев, наорал в ответ о нарушении субординации и выставил вон, отобрав все наряды, чтоб Катя замерзла насмерть под ледяным ветром и впивающимся в кожу снегом.        Так было бы честно, правильно. И, конечно же, ни что из перечисленного Катя бы не решилась: повысить голос на графа де Ла Фер — нонсенс!        За брошенную мужчине перчатку Оливье должен был её возненавидеть, а не печься о здоровье, вызывая лекаря и гоня лошадей. Так отчего же?..        В какой-то момент Катя осознала, что все её мысли потеряли рациональное зерно и она теперь по кругу жуёт эту мысленную жвачку, давно утратившую свой вкус. Что ж, руминация вытеснила рефлексию. Подумаешь, ну с кем ни бывает-то? Это порочный круг, не имеющий ни конца, ни смысла.        Ироничнее в данной ситуации было лишь то, что случись подобное с кем угодно другим, Катя бы уже давным-давно разложила всё по полочкам, вычленив главное и буквально препарировав все мысли, чувства и поступки на составляющие. В собственной же жизни, увы, она довольствовалась рассматриванием стены.        И это должно было ужасать, только вот на подобного рода чувства не оставалось ни сил, ни желания. Что уж говорить о ресурсах.        Обычно в подобных ситуациях Катю спасала музыка: в ней можно было полностью раствориться, проживая и переживая что бы то ни было, пусть даже самое обидное, грустное и страшное. Но в семнадцатом веке не было ни плеера, ни музыки Вконтакте, а делиться своими пустыми тревогами с Амели было бы странно.        Отвлекать же от дел своими бредовыми мыслями Оливье и вовсе представлялось кощунством. Он бы выслушал — в этом не было никаких сомнений, кроме того, он действительно был тем человеком, кто умел слушать и, при необходимости, давать правильные советы. Катя доверяла ему, как никому иному, это было бы видно даже слепцу. Только вот плакаться в жилетку Катя не собиралась. Боже, да кому угодно, только не ему. Оливье заслуживал лишь лучшего, во что никак не входило ни женских слёз, ни ушата проблем, свалившегося, как снег на голову.        Вновь ощутив неприятное, но уже немного привычное головокружение, Катя устало помассировала виски, вновь и вновь размышляя о том, насколько же она никчемна.        — Ненавижу тебя, — зло прошептала девушка, глядя на собственное отражение в маленьком зеркале, очевидно являющимся предметом роскоши в данном времени. Подумать только, Оливье позаботился даже об этом! — Когда-нибудь он поймет, насколько ты никчемна. И это правильно…        Бумага, лежащая на столе, так и осталась не тронутой, а сама Катя понятия не имела, сколько времени она провела так: сидя, глядя в зеркало и пытаясь увидеть в его отражении ту, кем она была когда-то, кого любила и кем могла гордиться. Когда же к ней в спальню, предварительно постучавшись, вошел Гримо, Катя удивилась. Когда он самолично передал ей мужской костюм, так напоминающий по расцветке одежду графа — изумилась. Но по-настоящему шокирована девушка была лишь в тот миг, когда осознала, чего именно от нее хотят добиться, давая коричневые кюлоты, белую сорочку и камзол.        — Тренировка, собирайтесь, — лаконично сказал Гримо, выдавая собственную нервозность лишь дрогнувшим на миг голосом.       — Тренировка? — удивленно переспросила Катя.        — У Вашего «брата». Имя?..        Не успев прийти в себя от услышанной новости: » Неужели Оливье спустя два дня позволит ей заниматься?», Катя оторопела, осознавая, что понятия не имеет, как ей лучше представить несуществующего брата. Да и стоит ли? Может, не нужно разыгрывать этот фарс? Как Оливье, не терпящий лжи, мог согласиться на подобное? С другой стороны, в этом виновата сама Катя, не оставившая выбора: лишь мужчина мог кинуть перчатку мужчине. А значит, и её «брата» должны видеть в поместье, причем с полученной недавно раной и жгучим желанием поквитаться.        Что до имени, здесь явно приходилось поразмыслить. Оно должно быть русским, и при том подходить под время. «Константин»? Хм, именно это приходит на ум первым, и это гораздо успешнее, чем «Казимир» или же «Креслав». Если «брат» слышащий — а иначе бы инцидента на дороге попросту не произошло — то к нему должны как-то обращаться. Что ж, пусть так.        — Константин, — всё же решилась Катя, думая, что совпадение первой буквы имен будет довольно удачным решением.       Приняв к сведению, Гримо лишь кивнул.       — Брат нем, — чуть подумав, сообщила Катя, вспоминая, что голос выдаст её в разы быстрее, чем что бы то ни было. — Общаться будем жестами. К сожалению, я не знаю Ваших с господином, да и в жестовой речи не так сильна, как хотела бы, но думаю, я присмотрюсь к вашим, и мы сможем найти общий язык.        Очередной кивок головой слуги был гораздо информативнее любых слов. К тому же, за учтивостью можно было отлично скрыть удивление: «С каких это пор мадемуазель Катрин называла графа «господином», а не по имени?»        — Переодевайтесь, — лаконично напомнил Гримо, покидая спальню и давая девушке собраться с мыслями.        Катя была абсолютно согласна с тем, что «брат» тоже должен был появиться в поместье, осматривая окрестности, проклиная дурацкую рану и попутно обращая внимание на здешних красавиц, либо, напротив, в упор не замечая никого и общаясь лишь с графом. Но вот тренироваться, имея колотую рану на плече — это ли не сумасшествие? Неужели Оливье согласился на подобную авантюру?       Решив подумать об этом позже, Катя, справившись наконец с мужской одеждой семнадцатого века и поправив собранные в высокий хвост волосы, в предвкушении вышла из комнаты, по пути пару раз ловя более, чем красноречивые взгляды от женщин, находящихся в услужении графа и слыша тихий шепот, от которого становилось почти дурно: «Такой неприступный юноша, следует поскорее заняться объездкой этого жеребца…»

***

      Зал для фехтования был просторным и ничем не примечательным для любого из мужчин данного времени: шпаги, массивные деревянные столы, перчатки из кожи… Для Кати же, по привычке кивнувшей при входе, знакомство с искусством владения клинком, изучение техники фехтования, соревновательные и показательные турниры и все остальное, что связано с практикой фехтовального искусства вызывало восторг. Обычай фехтовальщиков семнадцатых-восемнадцатых веков запрыгивать на столы или занимать более высокую позицию на лестнице, связанный с тем, что во французской школе удары по ногам считались опасными в первую очередь для тех, кто их наносит, заставлял трепетать от воспоминаний того, как д’Артаньян, только прибыв в Париж, пытался пройти на встречу с де Тревилем.       «То-то Оливье обрадуется, если я запрыгну на стол…»       Тренировка началась с банальной разминки и, что немаловажно, растяжки. Общение свелось к нулю: всё внимание теперь было сосредоточено на методичном повторении движений. Пару раз, впрочем, Гримо взглядом показывал своё недовольство, стоило Кате хоть как-либо использовать свою раненую правую руку.        Спустя минут сорок упражнений и бега, отмахнувшись от надоедливого головокружения и даже не собираясь обращать внимания на привычную тахикардию, Катя была несказанно рада протянутой шпаге, увесистая гарда которой была на удивление непривычной: ранее фехтовать левой рукой Катя особо не пробовала. Что уж там, она и писать ею не пробовала; единственным делом, в котором девушка использовала руки равнозначно являлось лишь печатание на компьютере. Интересно, Марго, с её многолетней практикой игры на фортепиано, легче было бы освоить фехтование левой?        Стойка. Повторение движений до тех пор, пока мышечная память не подчинится мозгу. Пока тело не сдастся, поняв, что боль в мышцах — последнее, что имеет сейчас значение.        Раньше любой из фехтовальных приемов был для Кати в новинку: она до дыр засматривала книги с описанием и иллюстрациями боя, сравнивала фехтование на шпагах её времени и времени Оливье, проводя параллели и вычленяя различия. Но это было раньше. Теперь — только воля и повторение движений до тех пор, пока тело не запомнит урок: пока она не будет уверена в том, что даже разбудив её в три часа ночи она сможет воспроизвести изученное.        — «Ты слишком строга к себе» — говорили преподаватели, научный руководитель и даже одногруппники.        — «Пустяки», — привычно отвечала Катя, из раза в раз укоряя себя за то, что сделала недостаточно.        Недоучила, недотянула, недоделала. Всегда в одном балле, одном шаге, одном действии до финала. Её ресурс заканчивался даже тогда, когда она работала на износ, а заветная цель была настолько близко, что разочарование ощущалось еще сильнее, чем могло бы. Конечно, еще бы ему не заканчиваться, когда последние усилия девушка прикладывала не в нём, а из чистого упрямства.       Так стоило ли вообще напрягаться настолько сильно, если по итогу всё равно будет мало? Зачем тратить так много сил, если это бессмысленная гонка не имеет никакого результата, а лишь пожирает время, деньги, энергию и ресурсы? И всё-таки единственным, еще имеющим какой-то смысл в жизни, являлись тренировки. Здесь её осанка была горделивой, рука — твёрдой, а сама девушка — решительной. По обыкновению ничего не желавшая, держа в руках шпагу, Катя хотела доказать Оливье, что способна на что-то. Пусть и на то, что девушкам совсем не свойственно.       Но вот что сказал бы он, узнав о том, что теперь, получив ранение и еще только лишь чудом не замарав камзол кровью, она учится фехтованию на настоящих шпагах, тогда как, к слову, можно было бы учиться и используя подручные средства, не говоря уже о том, что девушке следовало бы заняться чем-то более умиротворяющим и спокойным?        Дуэль — смертельный танец на острие лезвия, где за каждый неверный жест расплачиваются кровью. У любого это вызвало бы отторжение, в то время как Катю буквально тянуло к ней, как к магниту.        Точь-в-точь, как со второго её курса и до окончания магистратуры её тянуло на работу в МЧС психологом кризисных ситуаций, а потом один неверный выбор сломал ей хребет, превратив некогда сильную личность в безвольную тряпичную куклу.       Сейчас, стоя с клинком в руке, она могла почувствовать себя живой, имеющей какие-то планы, цели, мечты. Имеющей стержень и характер, в конце-то концов! Почувствовать себя настоящей, как и тогда, до рокового дня провала — непозволительная роскошь.        Теперь же всё, что у неё оставалось — глупые воспоминания девчонки, верящей в себя, по собственной глупости. Катя буквально ненавидела себя за то, что не смогла решиться на правильный выбор. И эта ненависть поедала её, всё глубже проникая в разум, подчиняя тело: её буквально тошнило от осознания собственной никчемности.       «Оливье обязательно узнает, во что я превратилась, и тогда он возненавидит меня так же сильно, как и она сама».        За мыслями о собственном упущенном будущем Катя, вместо контратаки, защиты или же уклона в сторону, делает шаг — прямиком на лезвие визави.