Глава 5. Вечно!

      Про время часто говорят, что оно «ползёт как улитка» или «летит со скоростью света» — неблагодарные люди всегда недовольны его плавным течением или стремительным бегом. Упоминая время в разговоре, они презрительно фыркают: «Как не вовремя!» или утомлённо закатывают глаза: «Так некстати!», или всплёскивает руками: «Ну конечно, сейчас самое время!», что, несмотря на вполне безобидный порядок слов, тоже несёт в себе негативную окраску.       Секундная стрелка так быстро бежит по циферблату, что иногда не успеваешь даже моргнуть, как она лихо возвращается на место старта. Минутная степенней: она медленно и важно ползёт по разрисованному штрихами цифр кругу. Коротенькая и толстенькая часовая стрелка, кажется, вообще никуда не торопится, но, увлекшись каким-нибудь делом, например, чтением интересной книги, ты поднимаешь потом голову и с удивлением замечаешь, что эта лентяйка резво перескочила на несколько делений вперед, а за окном уже темно.       Нетерпеливые секунды, мгновенно обежав полный круг, складываются в минуты, те, в свою очередь, в часы. Дни ползут то медленно, то быстро, перетекают в недели, месяцы, годы, десятилетия… Жизнь не стоит на месте. Подобно длинной изменчивой реке она то бросает в пучину безумия и отчаяния, то, омывая спокойными прохладными водами, дарит успокоение.       Чего только не происходило в древних стенах Хогвартса за всю его многовековую историю! Здесь переписывалась история и свершались восстания! Здесь призраки устраивали загробные шумные вечеринки, а наводящее ужас опасное чудовище, никем не замеченное, ползало внутри ржавых труб! Здесь проводились не стоящие особого внимания межфакультетские игры и устраивались международные турниры!       Но каждый год, что бы ни случилось, какие бы тучи ни сгущались над замком, в школу неизменно прибывают новые ученики, чтобы потом, спустя семь интересных лет, выйти из ставших родными стен опытными, готовыми ко взрослой жизни волшебниками.       Дети растут, постигают новые науки, ссорятся, влюбляются, заводят друзей на долгие годы. Учителя ежедневно вдалбливают в юные неокрепшие умы основные азы своих предметов, начисляют баллы, снимают баллы, старятся, уходит на пенсию… Жизнь кипит, бурлит, преподносит то приятные сюрпризы, то не слишком, и постоянно меняется.       И только призраки и портреты остаются неизменными. Призраков, когда-то давно, еще при жизни, испугавшихся пойти до конца, такое положение дел очень даже устраивает. Портреты, отпечатки давно ушедших в небытие личностей, тоже не ропщут.       В замке им вольготно: ходи, где хочешь, разговаривай, с кем хочешь, можешь даже объявить себя наместником, допустим, третьего этажа и устанавливать собственные правила (сэр Кэдоган не даст соврать), в общем, развлекайся, как хочешь.       Но поговаривают — а может, это просто местная легенда, которую из уст в уста передают друг другу наивные романтичные барышни — что есть в замке портрет, обитатель которого никогда не выходит за пределы кабинета директора, не путешествует по стенам замка, перескакивая из картины в картину, не болтает в огромном, висящем в холле полотне, где по старой привычке собираются нарисованные сплетники, чтобы обсудить последние новости, не появляется в Большом зале даже во время выпускных балов. Хотя, как хором утверждают Полная Дама и её закадычная подружка Виолетта, однажды (кажется, это было в две тысячи семнадцатом году) он сделал исключение и наблюдал за церемонией вручения дипломов из-за плеча Седого старца в причудливой, похожей на ночной горшок шляпе. Правда, после того как заветная корочка перекочевала из рук директора в руки Роуз Уизли, сразу же ушёл. Устал, наверное.       На портрете этом изображён бывший учитель зельеварения, бывший директор Хогвартса, бывший Пожиратель смерти, а также бывший шпион в одном лице Северус Тобиас Снейп, награждённый за заслуги перед отечеством орденом Мерлина Первой степени посмертно.       Старожилы замка говорят, что никакой загадки в таком отшельничестве нет: Снейп и при жизни отличался премерзким характером, а учеников — и не исключено, что и всех остальных людей заодно — терпеть не мог в принципе. Так зачем же ему сейчас прогуливаться по стенам и слушать создаваемый студентами шум? Глупо же.       Однако находились в школе и те, кто на полном серьёзе считал, что дело тут вовсе не в угрюмом характере старого мизантропа, а в несчастной трагичной любви, но это, разумеется, были не более, чем сплетни. Глядя на пожелтевшие вырезки из Пророка с колдографиями Северуса Снейпа, сложно было заподозрить его в чём-то подобном. Разве может человек с таким носом и такой неказистый внешностью кого-то любить, а тем более быть любимым? Так что всё это глупости, не более чем не заслуживающие внимания домыслы.       Изображённый на загадочном портрете Северус Снейп ничего не ведал о распускаемых за его нарисованной спиной слухах, а, если даже и подозревал что-то такое, ему было всё равно. Любопытную природу среднестатистического человека, а также праздный интерес его к чужой жизни он понял уже давно и не считал необходимым как-то с этим бороться ни при жизни, ни тем более сейчас.       В кабинете директора Северусу спокойно и немного тоскливо. В общих, зачастую слишком шумных разговорах он почти не участвует, ничего и никогда не просит, непрошеные советы не раздаёт (в отличие от некоторых), в общем, почти не отсвечивает, что, если честно, очень устраивает действующего директора школы чародейства и волшебства Хогвартс Минерву МакГонагалл. Другие портреты порой бывают слишком… хм-м-м… навязчивыми и изрядно её этим утомляют.       Если повнимательнее присмотреться к портрету Северуса Снейпа, то кажется, что всё это время он терпеливо ждёт кого-то: темноволосая голова склонена немного набок, взгляд то и дело возвращается к двери, губы складываются в недовольную усмешку, когда особенно неугомонные его коллеги (Дамблдор и Диппет!) начинают шумно спорить о чём-то, мешая ему прислушиваться.       «Бедный мой мальчик», — думает Минерва МакГонагалл, исподтишка наблюдая за Снейпом и незаметно смахивая со щеки упавшую слезу. Уж она-то точно знает, кого именно он так долго и верно ждёт.       А Северус Снейп действительно ждёт. Он никогда не спит и всегда как будто настороже: а вдруг именно сейчас она, наплевав на его запреты, стоит за той самой дверью?       Он знает, что всё у неё, Гермионы Грейнджер, точнее, Гермионы Уизли, хорошо, лучше и пожелать нельзя! У неё прекрасная карьера (в неполные сорок стать министром магии и вот уже более десяти лет без скандалов и прочих потрясений руководить волшебным сообществом — да это никому из высокомерных чистокровных снобов даже присниться не могло!), замечательная семья, верные и надёжные друзья — всё получилось именно так, как он и хотел для неё.       Никогда, ни на одно мгновение не усомнился он в том, что тогда, двадцать пять лет назад, поступил правильно, когда так резко оборвал их странную, безнадёжную, бессмысленную связь и подарил ей тем самым надежду на будущее. Так думает Северус Снейп, но, вопреки собственным мыслям, всё равно ощущает странное жжение в левой половине груди, где должно располагаться сердце. Интересно, колдохудожники рисуют внутренние органы своих объектов, и если нет, то почему там так часто болит и как будто бы даже бьётся сердце? Или это всего лишь фантомные боли?       Годы идут, даже нет, не так: летят со скоростью света, и вот уже не по-детски серьёзный рыжий мальчишка по фамилии Уизли с высоко поднятой головой и дипломом в кармане уходит из школы. Снейп не пошёл на его выпускной (единственный раз он нарушил своё слово не покидать кабинет директора только ради дочери), но Минерва ему всё рассказала. И про то, как радовалась успехом брата Роуз Уизли, и про слёзы гордости в глазах его родителей.       Снейп удовлетворённо кивает головой и отворачивается к двери, снова прислушивается.       «Всё ждёт и ждёт, — жалостливо думает МакГонагалл и тяжело вздыхает. — Сам же оттолкнул, а теперь ждёт. Удивительный человек!»       Но всему на свете рано или поздно приходит конец, и многолетнее терпеливое ожидания Северуса Снейпа тоже однажды заканчивается.       В один из тех тоскливо-унылых осенних вечеров, когда дождь за окном упруго стучит в стекло, а ветви деревьев гнутся под порывами ветра и гулко, словно от боли стонут, за дверью раздаётся характерный, ни с чем не спутаешь, скрип винтовой лестницы, смешанный с громким дробным перестуком.       Снейп резко вскидывает голову. Ему показалось, или это быстро и часто забилось его нарисованное неживое сердце? Тук-тук-тук — бьётся сердце в такт лёгким, таким знакомым шагам. Тук-тук-тук — звонко цокают каблучки по каменным ступеням, обгоняя неторопливое вращение лестницы, и Северус Снейп точно знает, кого именно он сейчас увидит.       Гермиона стремительно входит, почти влетает, в кабинет, и время замирает.       Боясь пошевелиться, Снейп смотрит, неотрывно долго смотрит в прекрасное, бесконечное любимое лицо и не может насмотреться. По щекам Гермионы текут слёзы, и она, не стесняясь, громко шмыгает носом.       Они не видят никого вокруг, не слышат, как удивлённо ойкает сентиментальная Дайлис Дервент, как после негромких слов Дамблдора «Расходимся, коллеги» бывшие директора, с любопытством оглядываясь, покидают свои портреты.       Окно распахивается от особенного сильного порыва ветра, и Гермиона наконец приходит в себя. Встряхнув головой, отчего серёжки в ушах пускаются в дерзкий танец, она вытаскивает палочку и деловито посылает заклинание в сторону окна. Створка послушно встаёт на место, становится тихо.       — Ты стала ещё красивее, Гермиона, — очень серьёзно говорит Снейп, окидывая внимательным взглядом её по-девичьи стройную фигуру, привычную непокорную гриву волос без единого признака седины, россыпь крошечных веснушек на носу и тонкие лучики морщинок, собирающихся в уголках глаз при улыбке.       Гермиона склоняет голову к плечу, улыбается чуть кокетливой улыбкой женщины, знающей, что она красива, понимающей, что стоящему перед ней мужчине очень нравится на неё смотреть.       Северусу приятно видеть её такую: взрослую, спокойную, уверенную в себе женщину. Мудрую, зрелую, невероятно красивую. Он вспоминает худенькую задёрганную молодую девчонку, которая больше всего на свете боялась лишиться какого-то дурацкого портрета, и снова убеждается в правильности своего давнишнего решения.       — Я не могла не прийти сегодня, Северус, — нарушает тишину Гермиона и, пока Снейп судорожно вспоминает, какая же сегодня памятная дата, без предупреждения вываливает на него радостную новость: — Ты стал дедушкой! Роуз родила нам внучку!       Новость действительно совершенно невероятная, и губы Северуса расплываются в ответной улыбке.       — Я… я даже не знаю, что сказать, — говорит Снейп, потому что и правда нет таких слов, с помощью которых можно описать это потрясающее чувство: он стал дедушкой! У него есть внучка! — Я ведь и не знал, что она вышла замуж.       — Да, вышла. Ещё год назад. И знаешь, за кого? — неожиданно заливается смехом Гермиона, и у Снейпа появляется очень нехорошее предчувствие.       — Не за одного из сынков Поттера, надеюсь? — ворчит он.       — Да нет же! — хохочет Гермиона. — За Йена Маклаггена, — и, заметив тень непонимания в его глазах, поясняет: — За сына Кормака Маклаггена. Ну помнишь, ты защитил меня от него на шестом курсе? — и добавляет задумчиво: — Я ведь именно тогда в тебя влюбилась. Кто знает, как повернулась бы моя жизни, если бы тогда, много лет тому назад, Кормак не решил залезть мне под юбку?       — Надеюсь, сейчас он так не делает? — хмурится Снейп.       — Да ты что! — фыркает Гермиона и снова смеётся: — Видел бы ты его жену! Вылитая амазонка! Кормак при ней старается даже не смотреть в мою сторону. Впрочем, и в стороны других женщин тоже. Он боится её как огня.       — Так ему и надо, — усмехается Снейп. — Мне он никогда не нравился.       — А я ему очень благодарна, — говорит Гермиона. — Так странно осознавать, что именно Кормак Маклагген когда-то стал причиной того, что потом случилось между нами.       Гермиона замолкает, задумывается о чём-то своём, и Снейп наконец решается задать тот самый главный, так много лет терзавший его вопрос:       — Гермиона, скажи, ты счастлива?       Гермиона вздрагивает, удивленно распахивает свои и без того огромные глаза, больно прикусывает нижнюю губу.       — Я… — тянет она неуверенно. — Я… Гермиона чуть склоняет голову к плечу, словно прислушиваясь к самой себе, хмурит брови.       Вспоминает, как Живоглот, воинственно задрав вверх пушистый, похожий на ёршик для мытья посуды, хвост сегодня утром носился по всему дому за Джеком, молодым неуклюжим лабрадором и по совместительству всеобщим любимцем.       Вспоминает, как вчера Гарри и Джинни без предупреждения нагрянули к ним с бутылкой вина и свежеиспечённым пирогом с яблоками. Обрадованные хозяева дома пригласили ещё и Скамандеров, обитавших на соседнем холме, и они вместе провели прекрасный вечер на их просторной деревянной террасе. День был удивительно тёплым для поздней осени, но ближе к ночи всё равно похолодало, и Рон принёс из дома плед и заботливо укутал её ноги.       Вспоминает, как Хью, её сын, месяц назад познакомил их со своей девушкой.       — Мне кажется, она та самая, мама, — сказал он тогда, заметно смутившись, и Гермиона одобрительно подмигнула мужу, ведь Бекки Уиллфорд и правда понравилась им с первого взгляда.       Вспоминает, как совсем недавно Йену пришлось уехать в командировку в Южную Америку на целых две недели, и, Гермиона, вспомнив своё тоскливое одиночество во время беременности, настояла на том, чтобы дочь пожила с ними это время. Роуз заняла свою старую комнату и громко возмущалась, когда мать или обрадованная возвращением любимой хозяйки Черри приносили ей завтрак в постель.       — Я ведь не больная, мама! — выговаривала она Гермионе, спускаясь в кухню и придерживая руками своей огромной живот. — Зачем вы носитесь со мной как курица с яйцом?       — Действительно, Гермиона, — поддержал дочь Рон. — Она ведь не маленькая уже.       Но, когда этим же вечером Роуз капризно протянула, что страсть как хочет вишнёвого мороженого, именно Рон тут же сорвался с места и трансгрессировал в круглосуточный супермаркет в Лондоне. И именно он — не Гермиона, не Хьюго — первым (после родителей, конечно же) взял на руки новорождённую внучку.       — Ну-ка, дайте мне её, — ворчливо заявил Рон, осторожно укладывая малышку в розовой пелёнке на сгиб локтя. — Сто лет таких крошек на руках не держал! — и рассмеялся счастливо, совершенно не скрывая от родных выступившие на глазах слёзы радости.       Так счастлива ли она? Почему она вообще раздумывает над этим вопросом?       — Да, Северус, — говорит Гермиона твёрдо. — Я счастлива. Я очень счастлива.       — Я рад это слышать, Гермиона, — говорит Снейп с мягкой улыбкой и ощущает вдруг страшную смертельную усталость, будто долгие годы он тащил на своих плечах невидимый, но неподъёмный груз и теперь наконец, дойдя до точки назначения, мечтает лишь об одном — поспать. — Это именно то, чего я хотел для тебя. Иди, Гермиона, — добавляет он. — Твоя семья ждёт тебя.       Гермиона кивает и, быстро попрощавшись, уходит, а Снейп смотрит на закрывшуюся за ней дверь, слышит равномерный скрип винтовой лестницы и не понимает, что ему делать теперь, когда многолетнее ожидание наконец закончилось. Ради чего пусть не жить, но существовать?       Громкий взволнованный перестук каблуков заглушает скрип лестницы, и секунду спустя в кабинет снова врывается Гермиона.       — Только я до сих пор люблю тебя, Северус! — выкрикивает она с беспредельным отчаянием в голосе, и Снейп поражается произошедшей с ней всего за каких-то несколько мгновений переменой: из глаз исчезло спокойно умиротворённое выражение, уступив место лихорадочной тоскливой безысходности, красивое лицо исказила гримаса глубокой застарелой боли, по щекам струятся слёзы, но точно не от счастья. — Я всё ещё люблю тебя! Так сильно люблю, что, не задумываясь, променяла бы всё своё счастье на одну последнюю ночь с тобой! — ноги не держат Гермиону. Она тяжело оседает на колени, закрывает лицо руками и продолжает рыдать. Горько, отчаянно, безудержно.       Снейп не знает, чем помочь, не понимает, как утешить, и поэтому просто молчит, скорбно глядя на несчастную плачущую женщину, сила любви которой оказалась сильней самой смерти.       — Я всё бы отдала, лишь бы снова оказаться с тобой в том заброшенном доме! Помнишь его? — всхлипывает Гермиона, и Снейп быстро кивает. — Там всегда было так чертовски холодно, но ты зажигал огонь в камине, обнимал меня, и я забывала обо всём на свете! О холоде, о друзьях, о войне, о смерти, — Гермиона пытается улыбнуться своим воспоминаниям сквозь слёзы, но улыбка выходит откровенно жалкой. — Я была так счастлива в те наши ночи…       — Я тоже! — быстро перебивает её Снейп. — Я тоже.       Гермиона с удивлением замечает, что по его нарисованным щекам тоже текут слёзы, и ощущает смутное чувство вины за то, что не сдержалась, снова ворвалась со своей болью в его устоявшееся спокойное существование, заставила расчувствоваться всегда такого сурового сдержанного мужчину. Зачем всё это? Прошлое не вернёшь, жизнь не перекроишь и не переживёшь заново, мёртвых не воскресишь. Всё, он ушёл, давно ушёл — не вернётся. Когда же она перестанет бередить свои раны? Зачем она постоянно это делает?       Снейп, видимо, думает о том же самом, потому что, дождавшись, когда она немного успокоится, говорит ей грустно и настойчиво:       — Иди домой, Гермиона. Ничего уже не исправишь. Те последние недели с тобой были самыми счастливыми во всей моей никчёмной жизни. Я буду вечно благодарен тебе за них, но, пожалуйста, не приходи ко мне больше. Не мучай ни меня, ни себя. Живи счастливо и не думай обо мне. У тебя впереди ещё целая жизнь, а моя, к сожалению, уже давно закончилась. Ничего нельзя изменить, Гермиона.       Гермиона кивает на каждое его слово — разумеется, он прав! он так чертовски прав! — и утирает слёзы ладошкой. Потом медленно и неуклюже поднимается и, шаркая как старуха и зябко обхватив себя руками, бредёт к выходу. Но оборачивается у самой двери и слабо улыбается:       — Ты всегда будешь со мной, Северус Снейп, хочешь ты этого или нет! — Неожиданно она поднимает руки к шее и за цепочку вытаскивает из-под ткани блузки серебряный медальон. Нажимает на крошечную кнопку на ребре, створки корпуса резко разъезжаются в стороны, и Гермиона торжествующе демонстрирует ему спрятанное внутри изображение.       Снейп с недоумением рассматривает простой серый фон, зеленое бархатное кресло, лежащую на столике, раскрытую на середине книгу — это самая удивительная колдография из всех, что он когда-либо видел. Обычно-то люди хранят на груди портреты родителей, возлюбленных или детей, а тут какой-то стол, какое-то кресло… И вдруг он всё понимает, резко вскидывает голову.       Ну конечно же! Его нарисованное сердце не может биться, каким бы талантливым ни был колдохудожник! И не его биение он так часто слышал! Это верное и любящее сердце Гермионы все эти годы пробивалось к нему сквозь время и расстояние!       — Ты всегда здесь, со мной, — Гермиона сжимает кулачок и несильно ударяет себя в грудь. — Был, есть и будешь! Всегда! Вечно! До конца моей жизни! Ясно тебе, Северус? — и, прежде чем ошеломлённый Снейп успевает вымолвить хоть слово, она стремительно уходит.       Хлопает тяжелая входная дверь, скрипит лестница, и снова слышен цокот её каблуков, постепенно затухающий.       В кабинет бочком просачивается Минерва МакГонагалл. Вид у неё крайне виноватый, но губы тем не менее весьма решительно сжаты в тонюсенькую ниточку.       — Я не могла не впустить её сегодня, — говорит она с вызовом и добавляет уже тише с заискивающими нотками в голосе: — Всё-таки внучка родилась.       Снейп понимающе кивает — он совершенно не злится на нарушившую своё слово МакГонагалл — и отворачивается к окну. Веки его устало смыкаются, упрямая глубокая морщина на лбу разглаживается, руки бессильно повисают вдоль тела.       Спустя несколько минут Минерва поднимает голову от документов и понимает, что Северус Снейп спит. Она озадаченно хмурится, пытаясь припомнить, спал ли он вообще когда-нибудь хоть раз за все эти годы, потом обращается с этим вопросом к вернувшемуся в свой портрет Дамблдору.       — Не припоминаю, — отвечает Альбус, задумчиво поглаживая свою роскошную седую бороду.       — Бедный, — вздыхает Минерва и незаметно смахивает выступившие слёзы с уголков глаз. — Бедный, дождался… — и снова склоняется к пергаменту с отчётом для министерства.       Дамблдор грустно усмехается и раскрывает недочитанную книгу.       В портреты потихоньку возвращаются бывшие директора. Они удивлённо и недоверчиво косятся на тихонько посапывающего коллегу, но никак не комментируют его непривычное состояние.       Непогода за окном стихает, на чистом умытом дождём небосклоне загораются первые звезды, а Северус Снейп наконец-то спит.