Глава 4. Смирение

      Гермиона вздыхает и вытирает ладошкой мокрые щёки.       Раскинувшееся перед ней во всей своей скромно-утонченной красоте вересковое поле не радует взгляд, заходящее солнце не дарит тепла. Воспоминания горьким пеплом оседают на языке, и выхода она так и не видит.       Как ей жить без Северуса снова? Как не утонуть опять в липком болоте депрессии и тоски? Почему все вокруг так нагло и бесцеремонно лезут в её жизнь?       Гермиона встаёт с примятой травы, отряхивает руки и тут же подозрительно прищуривается: неподалёку раздаётся негромкий, не похожий ни на что другое хлопок трансгрессии. Кого это принесло сюда, и что ему от неё нужно?       Мгновение спустя она уже широко улыбается, ведь к ней спешит долговязый и загорелый Рон Уизли.       Он отвечает ей широкой улыбкой, но голубые глаза его непривычно серьёзные. Рон окидывает внимательным взглядом её заплаканное лицо, недовольно хмурится, и Гермиона почему-то смущается, как первокурсница.       Мягкие лучи заходящего солнца золотят его растрепанные рыжие волосы, освещают рассыпанные по щекам веснушки. Гермиона неожиданно осознаёт, что Рон, оказывается, красивый. Она, вроде, даже знала об этом когда-то давно, но за много лет забыла. Привыкла воспринимать как данность его многолетнее ненавязчивое рядом с собой присутствие.       — Я за тобой, Гермиона, — заявляет Рон неожиданно твёрдо и протягивает ей руку. — Хватит тебе быть одной.       Она долго смотрит на его ладонь, большую, какую-то маняще надежную, с красноватой сухой мозолью на подушечке под указательным пальцем, и вдруг, решившись, быстро кивает.       — Хорошо, — говорит она и вкладывает свою руку в теплоту его ладони. — Хорошо.       Этим же вечером Рон забирает её и Роуз в Нору, такую же, как и прежде, несуразно уютную и приветливую.       Молли Уизли ахает, расцеловывает их обеих, заявляет, что очень соскучилась и «вообще, вам нужно было провести отпуск в Норе, а не в этой вашей Шотландии», накрывает на стол, а потом, уже после ужина, забирает Роуз и уводит её в бывшую комнату Джинни.       Оставшись наедине, Рон не теряется. Он опускается на корточки перед сидящей на стуле, немного растерянной Гермионой, заглядывает ей в глаза и просит:       — Давай просто попробуем, ладно?       Вместо ответа Гермиона наклоняется и быстро, чтобы не дать себе время передумать, целует Рона прямо в губы, а потом покорно даёт увести себя в его комнату.       Здесь ничего не изменилось с тех пор, как они были детьми и проводили в Норе весёлые и беззаботные дни летних каникул. Всё тот же плакат с Пушками Педдл, любимой командой Рона, висит на стене, то же потрёпанное лоскутное одеяло свисает с кровати.       Рон снимает футболку, и Гермиона с удивлением отмечает, что у него красивое тело, стройное и поджарое, с редкими светлыми волосками на широкой груди.       — Ты так изменился, — говорит она и обводит пальцем маленький коричневый кружочек соска.       — Надеюсь, в лучшую сторону, — смеётся он и тянется к пуговицам её платья.       — Да, — подтверждает Гермиона серьёзно. — Да.       Почему-то нет ни смущения, ни неловкости в том, что происходит между ними. Кажется, что они давно и хорошо знают тела друг друга, понимают, где погладить, как поцеловать, на какую точку нажать, чтобы стало ещё лучше.       Уже на рассвете они лежат, тесно прижавшись друг к другу, на узкой кровати Рона и смотрят на восходящее за окном солнце.       — Ты выйдешь за меня? — спрашивает Рон, когда первый ласковый луч касается пальцев на ноге Гермионы.       Гермиона долго молчит. Думает о том, что произошло этой ночью, о том, что ей все равно немножечко стыдно перед Северусом (но разве это не то, чего он хотел от неё?), а ещё о том, что перед ужином Рон учил Роуз ездить на велосипеде, а та заливисто хохотала.       — Да, — снова говорит Гермиона, принимая решение, окончательное и бесповоротное. — Конечно, да.       На следующий же день, оставив Роуз на попечение миссис Уизли, Рон и Гермиона трансгрессируют в Коукворт за вещами. Рон тактично остаётся ждать её на крыльце, а Гермиона, затаив дыхание, заходит в дом и оглядывается.       Их не было всего несколько дней, но каким же осиротевшим и запущенным кажется их жилище сейчас. Черри она отпустила в Хогвартс на время их отсутствия, и из кухни не доносятся аппетитные запахи, Роуз в Норе, и поэтому не слышно задорного топота детских ножек, а над камином — сердце Гермионы больно ёкает — темнеет лишь большой, пустой уже портрет.       Гермиона подходит к картине и внимательно разглядывает изображенные на ней зелёное бархатное кресло с высокой спинкой и лежащую на столе книгу: Северус часто читал её, когда оставался в доме один.       Подавив горестный вздох, Гермиона начинает собирать вещи, свои и дочери. Их много — это неудивительно, ведь столько лет они прожили в этом доме — но в верную сумку с наложенным на неё заклятием невидимого расширения всё прекрасно влезает.       Переходя из комнаты в комнату, Гермиона нет-нет да и взглянет на портрет — а вдруг он там! а вдруг вернулся! — но серое полотно так и остаётся безжалостно пустым, безликим, и она продолжает укладывать вещи.       Наконец всё готово. Передав Рону порядком потяжелевшую сумку, Гермиона неожиданно говорит:       — Я сейчас. Подождёшь меня, ладно?       — Да-да, конечно, — кивает Рон, но в голубых глазах его на мгновение вспыхивает огонёк страха, смешанного с недоверием.       Гермиона возвращается в опустевший дом и идёт прямиком к портрету.       — Северус, — зовёт она тихо, и горло её перехватывает от последней потаенной надежды. — Северус, ты тут?       Тишина почти оглушает, но Гермиона не сдаётся.       — Северус, я знаю, что ты слышишь меня! — продолжает она. — Хватит прятаться. Давай поговорим в последний раз! — Гермиона прекрасно понимает, что, появись сейчас он перед ней, и никакие силы на свете не вытащат её из этого дома. Никто: ни Рон, ни Гарри, ни даже вдруг вернувшийся из мира мёртвых Воландеморт — не заставят её уйти от него. К сожалению, видимо, Северус тоже это прекрасно понимает, и полотно портрета остаётся пустым. — Северус! — в её голосе прорезаются визгливо-истеричные нотки. — Северус, вернись! Пожалуйста, вернись! Дай мне знак, и я никуда не уйду! Я никогда от тебя не уйду, Северус!       Рон терпеливо и долго ждёт на улице и не говорит ни слова, когда видит её покрасневшие заплаканные глаза. Он просто берёт Гермиону за руку, улыбается и говорит:       — Пойдём?       Гермиона кивает и уходит, не оглядываясь.

***

      Обрадованная неожиданной новостью миссис Уизли решает устроить свадьбу через несколько дней.       — Или вы хотите торжество, как было у Билла и Флёр? — хмурится она, судорожно пытаясь вспомнить, куда её муж после сорванного праздника подевал шатёр.       Гермиона и Рон переглядываются, заговорщицки друг другу подмигивают и уверяют Молли, что никакого пышного торжества им точно не нужно.       Миссис Уизли облегчённо выдыхает.       — Ну и хорошо, — улыбается она. — Устроим тихую свадьбу. Я испеку пироги и просто посидим вечером, ладно? Пригласим Билла и Флёр с малышкой, Гарри и Джинни, Джорджа, Перси, конечно же, Чарли! Без тётушки Мюриэль, думаю, обойдёмся, хотя как представлю, какой скандал она потом мне закатит… Ну и Мерлин с ней, переживу! Нужно бы ещё Андромеду с Тедди позвать. Она и так практически из дома не выходит после… Ох, ну ладно. А Хагрид и профессор МакГонагалл? Как думаете, приглашать их?..       Несмотря на то, что Молли Уизли всё-таки позвала на праздник всю их близкую и не очень родню и половину друзей, свадьба получается очень уютной, практически домашней. Гермиона в лёгком зелёном платье с рукавами-крылышками и Рон в футболке и джинсах на невесту и жениха походят мало, зато Роуз в белом кружевном сарафане и с причудливо заплетённой вокруг головы чёрной косой (Джинни постаралась) вызывает всеобщий восторг и получает подарков едва ли не больше, чем сами новобрачные.       Шампанское льётся рекой, гости произносят шутливые тосты, и от свалившегося на её голову внимания Гермиона периодически даже забывает о том, что жених на свадьбе — вовсе не тот, о ком она грезила.       По окончании торжества ошалевший от счастья и немного пьяный Рон сгребает своих девочек в охапку и трансгрессирует на один из холмов неподалёку от Оттери-Сент-Кэчпоул. Там, среди молодой дубовой рощицы, затерялся небольшой милый домик, самый милый из всех, что когда-либо видела Гермиона.       — Не Бог весть что, но жить есть где, — скромно говорит Рон, после того как перенёс сначала Гермиону, а потом уставшую сонную Роуз через порог дома.       — Это твой дом? — переспрашивает Гермиона, удивлённо оглядываясь по сторонам.       — Вообще-то это наш дом, — поправляет её Рон и смеётся: — А ты думала, мы будем жить в Норе?       — Ну, именно так я и думала, — улыбается Гермиона, наблюдая за дочерью, которая, стряхнув в себя усталость, с восторгом носится по комнатам. — Но я рада, что это не так.       — Смотри, здесь кухня, столовая, а тут гостиная. Она небольшая, но ведь можно и пристроить, да? — Рон краснеет и волнуется, показывай ей дом, и Гермионе это кажется ужасно милым. — Наверху три спальни. Крошечные, конечно, но если ты хочешь…       — Рон, — перебивает его Гермиона неожиданно серьёзно. — Мне очень здесь нравится, правда. Это замечательный дом.       Рон облегчённо выдыхает.       — Но ты в любом случае можешь обустроить здесь всё по своему вкусу, — всё же добавляет он на всякий случай.       И Гермиона с энтузиазмом принимается за дело. Перекрашивает стены в белый цвет, покупает светлую мебель, развешивает лёгкие летящие занавески, расставляет приятные, радующие глаз безделушки на полках. Как может отвлекает себя от тяжёлых мыслей, с помощью работы и ремонта пытается убежать от разъедающей душу тоски по человеку, которого не перестала и никогда не перестанет любить. Старается не думать, не вспоминать, но ничего не может с собой поделать: её глупое любящее сердце навеки останется в тёмном неуютном старом доме в Коукворте, где когда-то жил Северус Снейп.       Рон, интуитивно понимая её состояние, не давит, не требует слов любви или каких-то других признаний, ему вполне достаточно, что Гермиона просто рядом. Он не настаивает, когда жена резко противится идее повесить подаренную им на свадьбу картину над камином.       — Нет! — громко кричит она, когда муж с пейзажем в руках примеривается к пустой стене над очагом. — Нет, она же совершенно сюда не подходит, — добавляет она уже мягче и отводит глаза в сторону.       Рон понимающе кивает и покорно уносит картину наверх, в комнату Роуз, а стена над камином так и остаётся пустой.       — Я так люблю её! — уже потом, несколько дней спустя, признаётся он Гарри, крепко и больно сжимая руки в кулаки. — А она никак не может его забыть. Всё думает и думает о нём, чёрт бы его побрал! Днём вида не подаёт, а ночью долго не спит. Просто лежит и смотрит в темноту, а по щекам слёзы катятся. Знаешь, каково это — понимать, что никогда не сможешь стать для неё кем-то большим, чем просто друг?       Гарри тяжело вздыхает и сочувственно треплет Рона по плечу, типа, «Потерпи, друг, всё перемелется».       Как бы ни хотелось Рону поскорее вытащить Гермиону из её прошлого окончательно, он выступает категорически против продажи дома в Коукворте, когда в один из особенно тоскливо тяжёлых дней жена решает от него избавиться, чтобы не стремиться туда больше.       — Это дом отца Роуз, — говорит он неожиданно твёрдо. — Мне кажется, будет справедливо, если он достанется ей. И к тому же глупо избавляться от недвижимости даже в таком непрезентабельном районе, — добавляет он шутливо. — Кто знает, смогу ли я обеспечить жильём своих детей?       Рон, конечно же, шутит. Дела в Ужастиках Умников Уизли идут очень хорошо, и молодая семья уж точно не бедствует.       Гермиона с мужем соглашается (конечно, продавать дом — это очень неразумно), но в душе считает, что ей было бы куда легче принимать это внешне семейное благополучие, если б не было куда сбежать.       Гермиона злится и ругает саму себя: ну почему она такая упёртая твердолобая дура? У неё прекрасный любящий муж, чудесная дочь, замечательный дом — чего ещё ей надо? Почему спустя столько лет она всё ещё бежит за призраком? Бежит и не может догнать, и от бессилия своего не видит мира вокруг, не дышит полной грудью, не ощущает себя живой! Почему она всё ещё чувствует на губах пепел того сражения, который, смешиваясь с водой и пищей, до сих пор отравляет её жизнь? Как же хочется почувствовать себя снова счастливой, как хочется снова испытать ту острую пьянящую радость, которую ощущала в полуразрушенной хижине в том страшном военном девяносто восьмом году!       И Гермиона, дождавшись, когда муж уснёт, снова плачет. Плачет бесшумно, незаметно, без всяких там вульгарных завываний и всхлипываний. Горячие слезы струятся по щекам, заполняют ушные раковины, ненадолго приглушая тиканье часов, увлажняют подушку, и потом на ней неприятно спать.       Перелом наступает внезапно. Горький пепел слетает с губ, грудь наполняется чистым свежим воздухом, и Гермиона снова ощущает себя счастливой, когда впервые чувствует в себе шевеление своего второго ребёнка.       Она замирает ненадолго, прислушивается к себе, не показалось ли.       Слабые, похожие на деликатные касания крыльев бабочки прикосновения её сына к ней заставляют неистово биться сердце, а привычные соленые слезы сожалений вдруг становятся сладкими, радостными.       Гермиона пытается вспомнить, как это было с Роуз, и в памяти всплывают только чёрные, наполненные горем ночи и почти неотличимые от них серые дни. Она вспоминает, как острая вспышка радости от первого приветствия дочери тут же сменилась злостью и дикой обидой, потому что этим счастьем даже не с кем было поделиться. Но сейчас-то все по-другому!       Гермиона бросает быстрый взгляд на мирно сопящего мужа и понимает, что должна — нет, просто обязана! — разделить с ним это мгновение.       — Рон, — Гермиона осторожно трогает его за плечо. — Рон, проснись.       — А? Что? — Рон тут же садится, словно невидимая пружина подбрасывает его в постели. — Что, роды начались? Пора в больницу? Где сумка?       — Рон, — смеётся Гермиона, вдруг ощущая странное покалывание в груди. — Какие роды? Всего восемнадцать недель. Просто ребёнок пошевелился.       — Он… что сделал?       — Пошевелился. Вот, сам попробуй. — И Гермиона решительно тянет руку мужа на свой пока небольшой ещё животик.       Крохотная ручка или ножка снова бьёт её изнутри, и лицо Рона принимает такое ошеломленное выражение, будто его ребёнок не просто пошевелился, а минимум получил Орден Мерлина первой степени.       — Невероятно! — выдыхает Рон восхищенно, и Гермиона вдруг все про себя понимает.       Оказывается, можно снова чувствовать себя счастливой, да и как иначе, когда вот оно, это счастье, упрямо ворочается в её животе? Можно жить сегодняшним днем и не ощущать вину за день прошедший! Можно любить прекрасного человека, не предавая память о другом, не менее прекрасном, навеки ушедшем. Можно… жить!       — Рон! — Гермиона широко раскрывает глаза, чувствуя потребность поделиться этим новым революционным знанием со своим близким человеком. — Я ведь люблю тебя, Рон!       И пусть эта любовь-дружба-благодарность так не похожа на ту любовь-страсть-опьянение-отчаяние, что она испытывала (да и до сих пор испытывает, чего уж там) к Северусу Снейпу, но тем не менее это тоже любовь, и она тоже имеет право на существование.       — Конечно же, любишь, — ворчит Рон, укладывая кудрявую голову жены себе на грудь, и тихонько выдыхает облегчённо. — Я давно это знаю. Ты же не из-за моих денег за меня вышла, верно?       И Гермиона счастливо смеётся, ощущая, как тяжёлый груз прошлого наконец-то падает с её плеч.