-3-

      В то, что в младшом их, непутёвом, силы тёмные чародейские проснулись, никто из братьев, понятное дело, не поверил. Был Емелька прост, глуп и бездарен сызмальства. А вот слухи смутные о заозёрных чародеях порой витали. Но особливо братьев насторожила огромная, по словам соседок, щука, пойманная их младшим братцем. Поймал, а домой не принёс? Чудно́.       От распахнутых ворот по земле заклубился густой белёсый пар, потянуло холодом. Громко раскудахтались растревоженные сонные курицы. Звякнув колокольчиком, бурёнка осуждающе и меланхолично уставилась на хозяина, что быстро рыскал по углам. Вилы, в падении, с шумом опрокинули вёдра, те сгрохотали по пустому перевёрнутому корыту и отскочили к метле, опрокидывая её на ушата, близ коровьего стойла. Толстый черенок звонко шлёпнул по воде, отчего притаившаяся на дне Лизавета испуганно икнула. В ушатах пузырьками булькнула вода. Старшой замер, прислушиваясь. Но звук не повторился. Однако и этого хватило. Швырнув всё, что было в руках обратно в угол, старшой кинулся к ведру. Не думая, сунул руки в воду, скользнул по холодной рыбьей чешуе.       Полный ужаса истошный мужицкий вой вырвался из сарая. Ему вторило суматошное квохтанье кур и протяжное мычание бурёнки. Бросившись на крик о помощи, средний увидел, как старшой суматошно трясёт руками, будто что с себя содрать стремится. От рывка это «что-то» отлетело и шмякнулось в ведро, расплескав воду.       — Хватай… ведро! Там… там она. В дом тащи, — надсадно от боли прорычал сквозь зубы старшой. Зажал под мышкой прокушенную до крови руку, зло зыркнул сначала на ведро, потом на брата и, пошатываясь, поспешил из сарая.       Когда расселись по лавкам вдоль стен, все четверо с опаской глазели на ведро, поставленное в спешке прям на середину стола. Волшебная щука больше из него не показывалась, но менее страшно не становилось.       — Проверь, жива ли? А то я крепко её об стенку приложил, — приказал старшой брату. Средний молча покосился, наблюдая, как тому жена мажет лечебной мазью прокушенную и стремительно разбухающую руку. И лишь пересел поближе к своей супружнице.       — Чо её проверять-то? Не всплыла же к верху брюхом, знать жива.       Тут привстали оба, шеи вытянули, заглядывая в ведро — всплыла, не всплыла? Нет вроде.       — Подай квасу холодного жена. Упарился я, — благодушно шлёпнулся на лавку средний брат. — Думать будем, чего дальше делать. Рыбу-то колдовскую не зря Емелька от нас спрятал. Видать, сильна колдунья, всякое умеет.       — С умом надо, — согласился старшой, баюкая опухшую руку. — Желания загадывать. А не дурость всякую, вроде коромысла, что по деревне скачет.       — Ставни пусть резные на окна наколдует, и козырёк над крыльцом, — выпалила жена среднего брата на пол пути к сеням, где хранился в холоде бочонок с квасом.       — Дура, — перебила её родичка и перекривила, — ста-а-вни. Терем пусть нам поставит, с утицей на охлупне!       — Сама ты утица, — отмахнулась та. — С лебедем! Или конём.       — Тихо! — прикрикнул на них старшой. — Не всё сразу. Терем поставим выше соседей — на виду окажемся, вопросы пойдут.       — Какие вопросы? — раздалось от двери и всё разом вздрогнули. Емеля, про которого успели забыть, отряхивал снег с шапки. — Вы чего это удумали? Рыбу мою чего без спросу взяли?!       Наловив карасиков полный подсачек, Емеля быстрым шагом вернулся к сараю, где ведра с щукой не обнаружил. Вот злыдни, — быстро сообразил, кто в пристройке похозяйничал, и поспешил в дом.       — Нету у тебя ничего своего! — прошипела жена старшего и подсекла Емелю сзади ухватом.       — Нахлебник, — передумала идти за квасом вторая и шлёпнулась ему пышным задом на ноги.       — Вы чего удумали? — ахнул её муж, видя такое бесчинство.       — Не стой столбом, — отмахнулась баба, — верёвку тащи. Свяжем бестолочь, да в подпол кинем, чтоб не мешал пока.       — Не бывать этому! — вскинулся Емеля с пола не хуже пескаря. — Моя рыбина!       Он ухватился за ножку стола, пытаясь скинуть с себя невестку.       Ведро дёрнулось и щуку выплеснуло вместе с водой. Ударила Лизавета по воздуху плавниками со всей мочи, хвостом махнула, да и приземлилась аккурат на полати, что у печи.       — Езжай печь из дому в чисто поле! — закричал Емеля, ползком пробираясь по полу и уворачиваясь от братьев, что кинулись своим жёнам на помощь.       И слово заповедное, что щука-чародейка ему доверила, прошептал.       Вздрогнула печь, горшки роняя, раз, второй. Вздыбился пол вокруг неё досками, сбивая братьев с жёнами с ног.       Да ка-ак рванёт! Прямо во двор, а со двора на улицу. Брёвна со стены в разные стороны раскатились, крыша наклонилась, дёрном по головам посыпало.       — Меня, меня подожди! — вывалился Емеля в снег и припустил за любимой печкой, размахивая шапкой. — А я как же!

***

      Будь Зорян в облике человечьем, вреда от того, что в сараюшку кинули, ему б особо не было. А так полетели искры из глаз, пришлось посидеть, дожидаясь, когда перед мордой свет белый прояснится. Как раз очухался, когда Емеля с рыбалки возвернулся и начал по углам заглядывать.       Здесь я! Здесь! — проскулил по пёсьи и хотел уж было перекинуться. Забрать Лизавету-щуку, да и двинуть за Макаром на поиски. Хватит пряток этих, тут жизнь, можно сказать, в опасности!       Немного совсем не успел — рванула печь из дому, — да через двор. Да в ворота — те нараспашку, да на улицу — ухваты роняя.       Не успеть! — сокрушался Зорян. — Не перекинуться.       Одёжи-то не припас. И тихо не стащить теперь нигде, вон шум да гам какой учинили! А бежать следом в одних портках по морозу — далеко ж не убежишь.       Ладно, где наша не пропадала, — покрутился в сараюшке кудлатый, в углы тоже потыкался. В одном под досками у земли тряпки оказались забиты, да солома прелая. Видать лисица за курочкой-пеструшкой наведывалась, подрыла, а хозяева по морозу заленились глиной закидать — тряпьём заткнули. Принялся пёс кудлатый зубами солому ту выдёргивать, лапами лаз расширять — и вот он уже на воле. Бежит за семейством Емелиным вслед, под ногами у братьев с жёнами их путается.       — Пшёл вон, — замахнулась на него одна.       На что пёс отбежал, вернулся, да сзади за подол её дёрнул — так в сугроб и села.

***

      Со скрипом, грохотом и свистом печь летела по сумеречным улицам, лихо подпрыгивая на ухабах. А вместе с ней и Емеля с щукой. Поначалу парень пытался ухватить скользкую рыбину хотя бы за хвост, но тут бы самому не слететь. А печь неслась вперёд: из устья огонь искрами плюётся, из трубы чёрный дым валит. Народ в ужасе заметался: кто во двор, кто на дерево, кто в сугроб. Баба одна, замахнувшись коромыслом, будто ошалелая, кинулась на печь.       — Прочь! — заорал Емеля и зычно свистнул. А позади, будто ему вторя, захлёбываясь лаем, нёсся кудлатый пёс.       С присвистом лихим печь взлетела на пригорок и с грохотом ринулась вниз по бездорожью, напрямки в лес.       — Ма-а-амочки-и-и! — завопила что есть сил Лизавета, в очередной раз подлетая ввысь. А когда горячая рука её схватила за хвост да вниз дёрнула, и вовсе перешла на визг от ужаса.       И вдруг вспомнила! Слова оборотные вспомнила! Аж пастью зубастой клацнула от неожиданности, и на печь уже упала человеком. Ну, как на печь… на Емелю. И оторопели оба. Даже печка свой ход замедлила, а вскоре и вовсе остановилась.

***

      Лапы скользили на дороге, а на обочине вязли в рыхлом снегу. Но догнал ведь! Догнал! Не потерял, вот она печь, а значит и остальные поблизости. Чтоб отдышаться, Зорян привалился к тёплому печному боку и жадно хватал пастью снег, когда сверху что-то заелозило, и на голову ему неуверенно наступили. Тявкнув от неожиданности, он отскочил в сторону. Хотел было и куснуть для острастки, но заметил, как на печи кутается в Емелькин тулуп Лизавета. Это её пятки голые из-под сорочки торчат, а сама за растрёпанными волосами глаза прячет.       — О, как! — забывшись, человеческим голосом хмыкнул Зарян. — Обернулась, значит.       — И ты? — Емеля перевёл удивлённый взгляд на пса.       Отвечать ему чародей не удосужился. И так всё понятно. Печь отогнали за ракитовые заросли, подальше от людских глаз, подбросили сушняка в огонь. Напустив на себя важный вид, насколько может пёс кудлатый быть важным, Зорян наказал Лизавете сидеть тихо, лишний раз не высовываться. Хотя, положа руку на сердце, куда она высунется-то? Босая, в сорочке, ночью да посреди лесу?       К тому времени, как Емеля с Зоряном добрались до ближайших дворов, парень вовсю клацал от холода зубами и хлопал себя по бокам руками. Не месяц май, чай, в одной рубахе-то разгуливать. Тихо пробрались в незапертые, к общей радости, сени . А там в углу в большой корзине вещи свалены, тулуп старый на крюке висит, а в углу валенки да сапоги стоят. По утру хозяйка, видать, стирку затеять собралась. А может по какой другой причине — да какая разница.       Быстро просунув руки в прохладные рукава тулупа, Емеля запахнулся и рвано выдохнул, согреваясь. Любопытство крутилось на языке вопросами, но он пока помалкивал, чтоб шуму лишнего не учинять. Глазел только на высокого парня с короткой тёмной бородой — чудеса чародейские, пёсель-то невелик был. Зорян же, обернувшись человеком, деловито перебирал вещи. Те, что подходили, натягивал на себя или совал Емеле.       — Может, пойдём уже? Вдруг услышат? — шёпотом поторопил тот чародея.       — Не услышат, — не понижая голоса, хмыкнул Зорян и просунул голову в ворот рубахи, рукава подвернул и подвязал обрывком верёвки спадающие штаны. Осмотрелся. Лизавете тоже рубаха с портками нашлись, сапоги ему почти в пору, валенки девушке сойдут. — А тулупа второго нет. Ладно, обойдусь.       Емеля хотел было с себя снять, Зорян по плечу его хлопнул, — вот добрая душа.       — Не замёрзну я, не боись. Если что, то в зверя перекинусь. Уходим.       Ну, раз такое дело, то Емеля только рад был. Вещи для Лизаветы за пазуху засунул, и горшок с кашей с полки прихватил. Даже если вчерашняя — сойдёт, голод не тётка. Он из-за суеты с щукой и обеда, и ужина лишился. Караси и те, не знамо где потерялись.       Прикрывая двери, Зорян пробормотал заклинание, чары согревающие на себя навёл. Силы бы поберечь, кто знает, что их в впереди ждёт, но ведь мороз на ночь крепчал — ощутимо за нос хватал, щёки обжигал.       Подобрав босые ноги под себя, Лиза время от времени вытягивала шею из Емелиного тулупа посмотреть — не возвращаются ли, тихонько пристукивала зубами. Не то чтобы было холодно, печь ещё не остыла да и чары, хоть и слабенькие совсем, но грели. Так что зубами она стучала скорее от волнения. В лесу, зимой, ночью, одной в кустах прятаться… боязно. Это когда тихо. А когда толпа с криками и факелами мимо проносится? Туда-сюда. Туда-сюда. Лизавета даже слов таких бранных не слыхивала, разве что «сняголовый межеумок» Так и поняла, что это они Емелю костерили. Их, значит, искали. А не нашли, потому как Зорян следы замел. Вот и казалось им, будто по полю этому заснеженному даже зверь не хаживал, не то что печь лихо сугробы рыхлила. А чтоб морок не нарушить, притаилась Лиза на печи, как мышь, сидит недвижимо, лишний раз шелохнуться боится. Народ побегал-покричал, погудел недовольно да расходиться начал, мороз-то к ночи совсем осурóвел.

***

      Вцепившись в рукав Макарового тулупа, царевна едва поспевала за парнем. Попросить бы чтоб ход сбавил, но стыдно как-то. Не обуза она! Сама ведь всё затеяла. И мимо стражи провела. Это дело не мудрёное, знаючи-то кого когда и где в караулы разводят. И лаз тайный, за дубом, под стеной показала. Но как в лес ночной вошли, всю храбрость и порастеряла. Ночью лес страшный, будто живой. Весь в лунном свете серебрится, от чего дерева на чудовищ похожими становятся. И такая тишина пронзительная. Только снег хрустит под их ногами. Громко-громко.       А куда теперь-то? Не продумала она, дальше огорожи царского терема не заглядывала. Казалось ей — на волю выберется и само собой всё решится. Ноги понесут, куда требуется, а там её встретит новая жизнь… как-то очень похожая на старую, судя по картинкам в голове. Стоп! — подумала Марья и остановилась, как вкопанная. Отчего Макар её невольно потянул за собой и сам чуть сугроб не упал, оступившись. Обернулся в недоумении, мол чего встала, царевна.       — Устала? Давай костерок разведём, только небольшой, секретный. Я умею, — предложил. — Валежника тогда помоги собрать.       Сам Макар тоже не прочь был передохнуть, сапоги жали и давили — страсть. Да ему-то и спешить особо некуда, нужно утра дождаться, чтоб посветлу уже Лизавету искать. На душе вдруг сделалось муторно — как бы еще понять, где искать? Ладно! — тряхнул головой и оглянулся через плечо. Царевну за хворостом Макар не просто так отправил — кресала у него не имелось, зато сила чародейская в наличии. Протянул ладони с сложенным шалашом пруткам, под которые мох сухой подложил — и вот уже заиграли по подношению весёлые языки пламени.       Нарочито шумно шагая, Марья всем своим видом изображала старательную занятость, вытаскивала ветки из сугробов, складывала в аккуратный букетик, а сама — отошла за ель пушистую, заснеженную да оглянулась, всё приметила. В ночной темени отчетливо виделось, как пламя будто из ниоткуда вспыхнуло и сразу бодро занялось. Марья хоть и выросла в палатах царских, а всё ж на кухне бывала и как огонь разгорается — видала. Сразу вспомнилось, как в прорубь провалилась и как Макар спас её…       — Чародей ты, да? — охапка сухих веток упала Макару почти под ноги. — Вон как ловко огонь призвал. — Марья сняла рукавицы, протянула руки к теплу и быстро добавила, когда парень нахмурился. — Я никому не скажу, не опасайся.       Отряхнула снег варежкой с поваленного ствола, пристроила сверху свой узел и присела.       — Мы здесь тоже о колдунах с того берега слыхали, говорить о них только не принято, — говорила спокойно, а глазах будто огоньки плясали, то ли от ночного костра отблески, то ли сами по себе такие… полные живого любопытства. Слышать о чародеях заозерных одно, а видеть своими глазами — другое.       Макар посмотрел на царевну испытующе, решил, что может довериться и кивнул.       — Есть такое. Ну, раз можно не таиться, то я над сапогами помудрю, а то умаялся уже пальцы поджимать, — и уселся на то же дерево, только чуть поодаль, сразу за торчащими ветками, даже снег смахивать не стал.       Царевна разрешительно махнула, как можно царственней, а сама аж шею вытянула, чтобы рассмотреть получше, как чародей обувь стягивает, шепчет чего-то, подошвами друг о дружку с умным видом стучит.       — Получилось? А вот скажи, можно ли человека так зачаровать, что он не заметит? И станет делать, что ты ему нашепчешь? — спросила скороговоркой и шёпотом, словно боясь, что услышит кто.       Макар как раз второй сапог натягивал, голову поднял, посмотрел на царевну строго.       — Получилось, — ногой топнул. — Как раз впору. А что ты спросила, Марья, дело лихое, запретное.       — Но возможное? — чуть не перебила его Марья.       Пуще прежнего посмурнел Макар.       — Если ты что удумала, то я…       — Нет же, — всплеснула Марья руками. — Мне то без надобности. Но сдаётся, на моего батюшку такие чары навели… Вот ты, коли глянул бы, уразумел подобное лихое чародейство?       — Не уверен, — потянулся затылок почесать Макар. — Я ведь батюшку твоего не знаю. Сравнить не смогу, какой он был и стал. Чтоб такие чары распознать, опыт надобен, а я только учусь.       С тревожным предчувствием Макар смотрел на стремительно разгорающееся в глазах царевны воодушевление. Да что там в глазах, во всем её лице! Во всей ней! Ой, не к добру это!       — Так я тебе всё про него расскажу! — Марья решительно поднялась и натянула варежки. — Пошли.       Ухватила узел и потопала прямиком по сугробу.       — Куда? — удивлённо следил за ней взглядом Макар.       — Как куда? Обратно во дворец. Туши костёр, нечего рассиживаться! Надобно царя, батюшку моего, спасать.