Часть 21

***

      Взгляд Иакова впивается в меня со стены комнаты, где на самом видном месте висит его постер. «Только ты», – кричит надпись под его портретом, неустанно напоминая каждому проходящему мимо солдату, что только тот «особенный», «избранный», единственный, кто «понимает» и «заслуживает» его доверия. Грёбаный манипулятор. Отвожу взгляд, впиваясь в сумрачный каменный потолок , и жду. Сама не знаю чего. Когда меня, полуживую, привезли в Ветеранский центр, мое появление вызвало настоящий фурор, по всей вероятности, среди тех, кто отчаянно надеялся, что Дарон все же выпустит пару обойм в мою задницу. Иаков прав, как никогда, — это чудовищное везение, что я пережила ту ночь. Мою рану обработали: пожилой мужчина, не говоря ни слова, промыл её и наложил швы. По качеству швов можно предположить, что он был хирургом и весьма неплохим, глядя на мои предыдущие шрамы, его работа выглядела в тысячи раз аккуратнее. — Через пару дней сможешь встать, — тихо изрёк он, ловко укладывая медикаменты в истрепанный чемоданчик. — Спасибо. Вы, должно быть, местный целитель? Мужчина лишь молча кивнул в ответ. — Вы не похожи на фанатика. Давно вы здесь? Он вновь кивнул, а затем, проведя рукой по моей ноге, убедился, не слишком ли туго стягивает ее повязка. — Вернусь завтра, чтобы сменить перевязку. Старайся не нагружать ногу, иначе швы могут разойтись. Мужчина сразу вызвал у меня любопытство. Отсутствие религиозной символики и густой растительности на лице, а также более осмысленный взгляд отличали его от остальных. Возможно, его забраковали на роль местного врача для солдат старшего Сида, хотя он и не разделял интересы секты. Уходя, он обернулся. Его взгляд был немного скованным, словно он колебался, стоит ли что-то сказать мне. — Не бойся и отдыхай, сюда запрещено входить всем, кроме меня.

***

      Багряные лучи заката пробиваются сквозь решетчатые окна, окрашивая комнату в теплые тона. Я завороженно смотрю, как эти краски медленно блекнут, и золотой закат уступает место мягкой ночной пелене. Дверь неслышно распахнулась, и на пороге возник Дарон, с подносом в руках. Он бесшумно ступил в комнату, так же безмолвно поставил поднос на прикроватную тумбочку, а затем молча опустился на стул, придвинувшись ближе к кровати. Его взгляд, полный невысказанной заботы и сочувствия, устремлён на мою забинтованную ногу. — Как нога? — А ты как думаешь? — с вызовом бросаю я, но тут же, сбавив обороты, добавляю: — Болит. — Здесь всегда что-то болит, Джен, привыкай, — устало выдыхает брат, затем, снова поднявшись, подхватывает меня под руки и легким движением помогает мне сесть, — Я тебе еды принёс, надо восстанавливаться, у тебя очень изможденный вид. Не самая сытная, но это пока. Ты слишком долго голодала. — Как ты вошёл? Я думала, Сид из тебя уже всю душу вытряс. Брат берет поднос с едой и аккуратно ставит мне на колени, укрыв их простынёй. — Здесь ничего не делается без ведома Иакова. Прошу тебя, запомни это. — Прям—таки ничего? А нож? Я смотрю на лёгкий куриный суп, источающий нежный аромат свежеприготовленного бульона. В тарелке плавают кусочки курицы с золотистой корочкой и сочные овощи: морковь, картофель и зелень, придающая супу свежесть и яркость. Слюна наполняет рот, голод скручивает желудок. Не удержавшись, я набрасываюсь на суп, жадно погружая ложку и наслаждаясь каждым глотком. Я ожидала, что с питанием здесь будут проблемы, представляла, как солдаты питаются сердцами поверженных врагов, младенцами или друг другом. Но реальность оказалась проще и, честно говоря, гораздо аппетитнее. — Я предполагал, что он узнает. Более чем был уверен, что он видел. Жуй тщательнее, иначе тебя с тошнит. Я быстро съедаю содержимое миски, выпиваю стакан воды и теперь смакую каждый кусочек хлеба, аккуратно пощипывая его откидываясь на подушку. Порция оказалась настолько скромной, что я могла бы съесть десяток таких мисок, но сейчас я ощущаю, что будто сыта на несколько дней. — Был уверен, что он узнает, и все равно решил помочь? — Ты моя сестра. Я должен был. Киваю, стараясь не выдать, насколько меня трогает его состояние. Брат выглядит очень измождённым: под глазами тёмные круги придающие лицу нездоровый оттенок, контрастируя с бледной кожей. Губы плотно сжаты, взгляд пустой и лишённый эмоций. Ладони покрыты кровавыми мозолями, оставленными тяжёлой работой. — Что он с тобой сделает? Убьёт? Скормит судьям? Дарон вдруг ухмыляется, показывая свои ладони. — Нельзя скормить судьям того, кто их кормит. С этими тварями очень тяжело управляться. — Кормит человеченкой? Ухмылка тут же пропадает с лица брата. — Не только. — Очень жаль, что твое благородство не проснулось раньше. — Не будем возвращаться к этому разговору, Джен. Мой ответ останется прежним: всё это было необходимо. Мы оба замолкаем. Не знаю, как вести себя с ним. Очень хотелось сломать об него стул, разбить об голову стакан и сломать нос, но, с другой стороны, глядя на этого уставшего, сгорбившегося парня, очень хотелось его просто обнять. — Так что он с тобой сделает? Я выжидающе смотрю на него, нервно кусая губы. — Меня не убьют. Иаков не убивает без надобности. — Ну да, точно. А что насчёт тех, кого вы расстреливали всю ночь? Или тех несчастных, что до сих сидят в клетках? — Выживает сильнейший. — Дарвин бы обалдел. — Просто радуйся тому, что ты жива. — На пике счастья. Брат закрывает рукой лицо, устало проводя по нему. — Меня направляют на патрулирование крайней точки Уайттейл. Там расположилось ополчение, которое доставляет Вестнику немало забот. От сердца заметно отлегло. Не показывая виду, выдыхаю. — Чем ты недоволен? Тебя не убьют, хоть Иаков и считает твой поступок предательством. Это меньшее из зол. — Так считает не только Иаков. — А тебе не пофиг ли? Главное зло смиловалось над тобой, возрадуйся. И откуда вообще об этом кто—то ещё мог узнать. — Ты убила одного из лучших охотников Иакова, Джен. Утаить такое не получится. Я не думал, что... — Что ты не думал? — мгновенно вспыхиваю, садясь прямо, — На что ты рассчитывал, давая мне нож? — Рассчитывал, что ты спрячешь задницу в какой-нибудь канаве и не вылезешь до рассвета. Нож подразумевал под собой защиту от тех, с кем ты сидела в клетке. Я лично был свидетелем того, как двое ваших убили своих же. Я не рассчитывал на то, что ты убьёшь одного из приближенных Иакова, а потом, видимо, надеясь на чудесное спасение, сделаешь подгон своему дружку. Теперь меня считают предателем, Джен, считают, что я предал семью. Я очень сомневаюсь, что из ссылки я вернусь живым. Блять! Да чтоб меня! Из головы напрочь вылетело. — Он хотел меня трахнуть перед тем, как убить! Что мне нужно было делать? Мне очень повезло воспользоваться его слабостью. Взгляд брата моментально меняется, костяшки пальцев белеют, сжимаясь в кулаки. — Я видел, как он на тебя смотрел, когда вас перевозили в тренировочный центр. Не думал, что Кайл на такое способен. — Все вы на такое способны. Прячетесь за маской благодетелей, а на самом деле, стоит пастуху отвернуться, тут же вылезает вся ваша гниль. — Я же говорил, что тебе здесь не место. — Иоанн меня сюда отправил. — Ты сама, не умолкая, просила его об этом. — Чтобы быть ближе к тебе, кретин! — И как? Нравится? — Да пошёл ты. Мы замолкаем, не отводя глаз друг от друга. За окном дневной патруль уступает место ночному. Прохладный воздух приносит свежесть. Мы сидим в напряжённом молчании, будто ждём от друг друга чего—то что не можем сказать. — Через сколько ты сюда вернёшься? — Пока не разберусь с Илаем и его приспешниками, не вернусь. Убью этого безбожника, надеюсь, завоюю доверие Иакова и братьев. Принесу им его голову на серебряном блюде, и тогда никто не сможет назвать меня предателем. Меня передёргивает, но не от сквозняка из окна. От его слов и фанатичного блеска в глазах. — Убить человека ради доверия психа? Ты сам не лучше, такой же отбитый маньяк. А со мной что будет? Ты снова меня бросаешь? Дарон молчит, только тупо смотрит на свои ладони. За последние месяцы он словно повзрослел на два десятка лет. От его фигуры двадцатитрёхлетнего парня не осталось и следа. Если бы я не была его сестрой, то могла бы подумать, что он ровесник нашего отца. Его тело напоминало статую: тугие мышцы на широких плечах и груди плотно облегали тонкий свитер. Длинные волосы были стянуты в тугой хвост, а густая борода почти полностью скрывала лицо, оставляя лишь темно—карие глаза, которые все ещё выдавали его молодость. Брат тяжко вздохнул, поднялся со стула и, заложив руки за спину, направился к окну. Остановившись у подоконника, он окинул взглядом горные хребты. Последние лучи заходящего солнца медленно опускаются на их белоснежные пики, окрашивая их в теплые золотистые и розовые оттенки. Это зрелище завораживает. — Теперь ты в армии Иакова, нравится тебе это или нет. У тебя есть время залечить ногу, а потом начнутся тренировки, одни сплошные тренировки. Скорее всего, тебя переведут в общую казарму. Завершив подготовку, ты станешь охотником, как я. Не знаю, как тебе доверят оружие, учитывая, что даже здесь ты пыталась убить наших людей. Но, видимо, Иаков знает, что делает. Я непроизвольно шмыгаю носом. Дарона отправляют в самое пекло, где шанс выжить ничтожен, а я остаюсь здесь, среди фанатиков, в окружении, где боль — неотъемлемая часть бытия. Услышав мои сдавленные всхлипы, Дарон поворачивается и подходит ближе. Он долго ищет нужные слова, колеблется, и наконец, вместо объятий, кладет руку мне на плечо. — Успокойся, Джен. Будь смелой. Никогда не сдавайся. Слезы здесь – это слабость. Я утыкаюсь носом в его свитер и, давясь слезами, обнимаю его двумя руками за торс. — Я сдохну здесь, Дарон, я очень—очень устала. — Не сдохнешь, Джен, успокойся, — Дарон неловко гладит меня по волосам, — Когда бы ты была на побегушках у ополчения, то принесла проблем больше, чем все ополчение вместе взятое на годы вперёд. Уж не знаю, откуда в тебе бралось столько отчаянного стремления причинить нам вред. Ты посягнула на жизнь Крестителя, спалила гектары полей с бесценной блажью Веры. Но Отец Иосиф, в своей безграничной мудрости, позаботился о том, чтобы никто не посмел поднять на тебя руку самосудом, многие этого хотели. Ему было видение, откровение свыше, как ты сама, в своей невинности и чистоте, принесешь благо нашей семье. Ты станешь тем светом, который откроет всем братьям и сестрам, что даже из самых темных глубин зла может зародиться нечто чистое, невинное, светлое благо. Я отрываю от него лицо, смотрю на брата как на умалишённого, но вижу, что он говорит вполне серьезно. — Какое ещё к херам собачьим благо? — Скоро поймёшь. — Так ты знаешь? — Догадываюсь. — Да чтоб тебя, Дарон, почему нельзя сказать прямо? — Боюсь, что снова начнёшь истерить, Джен, здесь шуметь не стоит. Скажу только, — брат садится рядом со мной, аккуратно прикрыв мои ноги простынёй , — что это благо затмит все твои злодеяния. Я утираю лицо рукавом, стараюсь не давать слезам выйти на волю. — Забьём на Джозефа и его бредни, я кое—что узнала от Иоанна, пока сидела в клетке. Брат смотрит на меня с глупым выражением лица, тараща глаза, совсем как раньше, когда он был нормальным. — Иоанн приходил к тебе? Знаешь, иногда мне кажется, что Креститель... — Он знает, кто сжёг его фермы и убил нашего отца, — выпаливаю я, надеясь увидеть бурную реакцию брата. Но он даже не дрогнул, лишь снова уставился на свои ладони. — Знает? Или догадывается? — Точно не помню, — смущенно отвечаю я, почёсывая затылок,— С тех пор будто вечность прошла. Из-за всех этих игр на выживание снова что-то с башкой творится. Мне бы мои таблетки, да где ж их сейчас возьмёшь, по-хорошему мне нужно было пропить весь курс. — Слышал, что Креститель хочет, чтобы ты вместе с Иаковом и его людьми посетила праздник урожая, через пару дней, как раз можешь расспросить его поподробнее. Это большая честь, жаль, я пропущу этот праздник. — Мне плевать на этот праздник. Кому он нахрен спёрся?, — я хватаю брата за руку и тяну на себя, — Нет ничего важнее, чем узнать об убийце нашего отца. Если Иоанн не солгал и действительно узнал правду, клянусь, он станет для меня самым важным человеком в жизни. — Думаю вы сможете поговорить на праздновании. — Чего я там забыла на этом долбаном празднике? Опять заставят носиться с тарелками? Охранять территорию? Забавы ради стрелять в головы грешников? — Джен, тебе не доверят оружие, даже если ты очень постараешься заслужить доверие. Окажись у тебя в руке зубочистка, ты и то найдешь способ воткнуть ее в глаз одному из наших. В комнате сгустились сумерки. Мы сидим, прижавшись друг к другу, и оба смотрим в окно, туда, где пламенеющие блики факелов во дворе смешивались с густой темно—синей пеленой ночного неба. Рядом с братом мне спокойно. Необъяснимо, всепоглощающе спокойно. И пусть разум подсказывает, что он мог бы перерезать мне горло, стоило лишь одному из Вестников моргнуть, но от брата исходило неуловимое тепло, что—то такое родное, до сих пор пахнущее домом. — Когда вы отправляетесь? — Завтра на рассвете. Я пришёл попрощаться. Я крепко обнимаю его, уткнувшись носом в шею, и кусаю себе губы, чтобы не взвыть. — А ведь мог бы сейчас, с Дженис Ий забавляться на заднем сиденье папиной машины, или распивал бы пиво с Брэдом Нельсоном, и печали бы не знал. Честно скажи, не тоскуешь по прошлой жизни? Дарон с нежностью целует меня в лоб, укрывает одеялом, забирает поднос и, прежде чем выйти за дверь, оборачивается. — Дженис и Брэд давно являются частью Врат Эдема. Дженис обрела покой в обители Веры, а Брэд — у Иоанна. Ты, возможно, видела его, но не узнала — он так изменился. — Они пришли сами или их тоже пригнали, как стадо? — Они пришли сами, Джен, и оба нашли здесь то, что искали. Отдыхай, сестра. Я сделаю всё, чтобы вернуться.

***

      Я намеревалась не сомкнуть глаз до самого рассвета, чтобы из окна стать безмолвным свидетелем того, как брат и остальные охотники готовятся к своему судьбоносному походу. Мне хотелось увидеть, как, скрывая лица под непроницаемыми бордовыми балаклавами, стирая свою суть, они, вооруженные до зубов, растворяются в предрассветной дымке, в туманной завесе, окутавшей лес. Но измученный организм дал трещину, и я вырубилась, как только Дарон закрыл за собой дверь. Несколько дней меня навещал лишь местный доктор, исчерпывая мои вопросы лаконичным «да» или «нет», да один из охотников Иакова, приносящий поднос с вкусной и питательной едой раз в день. Нога, благодаря стараниям безымянного целителя, заживала как по маслу, не причиняя ни малейшего дискомфорта. Как-то в один из дней, когда доктор казался особенно открытым для общения, а моё настроение было заметно приподнято после вкусного и сытного обеда, включающего в себя тушеное мясо с ароматными овощами, я решила попробовать воспользоваться моментом и завести разговор ещё раз. Сидя на кровати, я мерно покачивала здоровой ногой, наблюдая за тем, как доктор с предельной искусностью и деликатностью обрабатывает почти затянувшийся шов ватным тампоном, смоченным в растворе. Вот это — настоящие медикаменты. Не то что та непонятная жижа, которую Макс втирала мне в спину. После пыток Джона меня лихорадило почти неделю, но не нашлось ни одной, черт возьми, гребаной таблетки, способной унять воспаление. Едва заметный укол совести тут же пронзает меня. Макс… Она, бедная, сделала всё, что в её силах, чтобы смягчить мои страдания. Джон прав, я так часто забываю быть благодарной. — Как вы попали в секту? Я все-таки придерживаюсь мнения, что вы не фанатик, — мне хотелось услышать не столько ответ на свой вопрос, сколько просто его голос — хотя бы пару слов, пусть даже на пару минут. Уже с самой первой встречи стало очевидно, что он не был сектантом. — И чем же я себя выдал? — спросил мужчина, беря в руки бинт. — У вас нет символики Врат Эдема, — заученно затараторила я, загибая пальцы, — за весь наш скудный разговор вы ни разу не произнесли ничего, что показалось бы сектантским, ваш взгляд куда более осмыслен и разумен, не затуманен блажью. Да и бороды у вас нет, — заканчиваю я и немного помедлив смущенно добавляю, — Я полицейский, моя работа научила меня замечать даже самые незаметные детали. На самом деле я не помню примерно... НИХРЕНА из того, чему меня научила моя работа. Память отшибло напрочь. Просто в присутствии образованного человека захотелось тоже чем-то блеснуть. Мужчина едва заметно улыбается уголком губ и, продолжая молчать, принялся накладывать повязку. — Как вас зовут? Немного помолчав, он проверил, не сдавливает ли мне повязка, и наконец произнес: — Доктор Артур Эббот, но сейчас я просто Артур, — тяжело вздохнув сказал он, вытирая руки салфеткой, — А ты, получается, Дженнифер? Я чуть не подпрыгнула от радости. Не может быть! Единственный разумный человек в секте. Настоящие сокровище! Этот мужчина не осознаёт своей ценности. — Можно просто Джен. Как давно вы здесь Артур? — Довольно таки давно. Мое пребывание здесь добровольно, я лишь помогаю Джейкобу тем, что в моих силах. — Джейкобу?, — очень интересно, —А можно спросить, почему и, главное, зачем вам это? Мужчина молча начал собирать свой чемоданчик с медикаментами. Мне уже показалось, что я сказала лишнее, не нужно было задавать так много вопросов, но тут он вдруг ответил: — Джейкоб и мой сын служили вместе в Ираке .Мой сын погиб при исполнении, а Джейкоб, — он зачем-то обернулся на дверь, словно опасаясь, что нас кто-то подслушивает, — Джейкоб взял заботу обо мне на себя и не оставил старика умирать в одиночестве и нищите, нашел меня спустя много лет. Я многим ему обязан. Мои познания в медицине оказались весьма кстати: теперь я помогаю ребятам с такими же ранениями, как у тебя, по пять раз на дню. Ничего себе! Провалиться мне на этом месте! У этой сволочи есть что-то человеческое? Озвучивать это я, конечно же, не стала. — Артур, ваши знания оказались бесценны! Спасибо, что помогли с ногой. — Завтра снимем швы, и ты сможешь разделить с остальными радость праздника. Чтоб его, этот праздник, и все, что с ним связано! — пронеслось в голове. — Вы тоже будете там? Отправитесь с нами на праздник? Мужчина с щелчком закрыл саквояж и посмотрел на меня с такой грустью, что у меня внутри всё сжалось. — Праздники для меня умерли в тот же день, когда ушел из жизни мой сын. Отдыхай, Дженнифер.

***

      В полумраке комнаты я лежу закрытыми глазами, отчаянно пытаясь раствориться в своих мыслях, укрыться от жестокой реальности в объятиях тишины и одиночества. Завтрашний день нависал надо мной тяжёлым, невыносимым грузом, сжимая сердце в тисках томительного ожидания. Встреча со всем кланом Сидов — это всегда мучение, изощрённый маскарад, где я обязана растягивать губы в фальшивой улыбке, иначе наказания не избежать. Я бы многое отдала — за ещё один день в этой комнате, за право просто быть, а не казаться, просто существовать, не изображая ликования на их долбаном празднике! Дни, проведённые здесь, еда и заботливый уход доктора сделали свое дело: я поправилась,прибавила в весе, раны затягивались быстрее, и в треснувшем зеркале, что висело в ванной комнате, я вижу себя намного приятнее, чем неделю назад. Но взгляд… Взгляд изменился навсегда — теперь он подыхает злостью и вечной всепоглощающей пустотой. С трудом поднявшись и прихрамывая, я иду к окну. Взгляд падает на пустой двор, где ещё недавно в клетках были заперты пленники, на солдат, бесстрастно обходящих периметр и иногда обменивающихся парой фраз друг с другом. А потом — за холодную каменную ограду, в спящий под луной лес, тёмный и манящий. Могли бы мы обрести свободу, если бы Дарон не потерял рассудок из-за своей непоколебимой преданности? Проще говоря, не будь он тупым ослом, смогли бы мы сбежать? Вполне возможно. Мы могли бы укрыться в лесах, добывать еду охотой, найти союзников среди повстанцев, чтобы вместе противостоять ненавистному культу. Если бы да кабы... Эхо пустых надежд. Гораздо вероятнее, что произойдет нечто невероятное, например, ад замёрзнет, чем Дарон предаст секту. А одна я сбежать не смогу. Слишком измождена, чтобы продолжать борьбу за жизнь. Судьи найдут меня быстрее, чем я успею добраться до людей из сопротивления. Я никогда не была истинной верующей. Мне было легче думать, что ответственность за всё происходящее лежит на ком-то свыше, чем признать, что моя жизнь — результат моего выбора. И сейчас я тоже стараюсь переложить вину на Дарона, вместо того чтобы признать, что если бы не мои действия, ничего бы этого со мной не случилось. Однако что-то внутри меня подсознательно сопротивляется этому. Противоречие разрывает меня изнутри, не позволяя найти покой. Я снова забираюсь в кровать, на этот раз надеясь, что сон придёт быстрее, как вдруг дверь приоткрывается — тонкая щель, впускающая в комнату дрожащий луч тусклого света из коридора. В проёме возникает он. Спокойные, уверенные движения, чуть вальяжные, полные внутренней силы. Он медленно проходит к ночной лампе, зажигает её мягким светом, берёт стул, ставит его вплотную к моей кровати и садится рядом. Я не шевелюсь. Как не шевелюсь всякий раз, сталкиваясь с ним лицом к лицу. Боюсь — смертельно, до дрожи в душе и в руках, — что малейшее движение предаст меня, и тогда… конец. Сердце стучит в унисон с тенью ужаса, что теперь всегда таится в моих глазах. — Зачем ты пришёл? Рисковано. И глупо. Очень рисковано. И очень глупо. Сегодня он выглядит иначе. Вместо привычной военной куртки на нём серая футболка с короткими рукавами. Ткань плотно облегает его тело, подчёркивая мускулистые плечи .Шрамы на его руках, когда-то невидимые под слоями одежды, теперь выделяются, словно древние татуировки, рассказывающие истории его прошлого. Я хватаю край одеяла, накидываю его на себя, прикрыв ноги. Всё это время он неотрывно следит за моими нервными движениями ленивым, но пристальным взглядом. — Пришёл посмотреть на тебя. Легче не стало. Наоборот, по коже пробежала волна неприятных мурашек. На что он пришел смотреть? И главное, зачем? Нужно было стырить что-то острое из сумки Артура, пока он бинтовал мою ногу. Как чуяла! Конечно, шанс победить Сида, если он нарушит мои границы, мал, но никогда не равен нулю. В лесу же получилось? Получилось. Но мы не в лесу, и Сид далеко не дурак. Кого я пытаюсь обмануть? Шансов у меня примерно как у муравья против подошвы сапога. — Полицейский, значит, — с ехидством тянет он, широко расставив ноги и оперев об них локти, — слуга народа? Чёрт возьми, да провалиться мне на этом месте! Нас реально подслушивали! Артур понял это, когда, словно по команде, обернулся к двери в самый разгар нашего разговора. Но утренние неприятности – сущий пустяк, ведь самое страшное, что может случиться за неосторожно брошенное слово, уже здесь, явилось ко мне лично! — К слову пришлось, — выпаливаю я, впиваясь ногтями в ладони так, что сейчас начнут кровоточить. В ответ — бархатистый хриплый смешок. — Охотно верю, помощник. Стало быть, ты уже набралась сил, чтобы вновь помогать страждущим и очистить округ от всякой нечисти, — похоже, и у него сегодня приподнятое настроение, хотя кто его, чёрт знает… После наших бесед мне всегда хочется уйти в запой на год, — Знаешь, сколько волка ни корми, он всё равно смотрит в лес. Я проглатываю каменный ком в горле. — Всё, что во мне оставалось от моей прежней профессии, ты и твоя семья успешно похоронили. Мелодичный смешок раскатился по комнате, а я незаметно натягиваю одеяло почти до подбородка. — Похоронили? Мы всего лишь… пересадили тебя на более плодородную почву. Ты ведь все ещё хочешь помогать людям, я правильно понял? Мне бы кто помог. Моё физическое здоровье на грани распада, а ментальное уже давно весит на волоске. Я больше не смогу никому помочь. — Не смотря на всю твою уязвимость помощник, ты все ещё можешь быть полезна. Ты даже сможешь рассчитывать на оружие, но только после завершения всего цикла тренировок. Осознаёшь , какие последствия наступят, если ты используешь его не по назначению? Он с ухмылкой указывает на меня: — Защита, — затем указывает на себя, — страждущий. Непроизвольно дёргаюсь, кусая губы от злости. — Смиренно служить тебе ? Его рука, широкая, с тонкими шрамами на костяшках, ложится на спинку кровати рядом с моей головой. Я замираю, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. — Защита, — повторил он, наклоняясь так близко, что я почувствовала запах табака и чего-то металлического, холодного. — И искупление. Разве ты не этого хотела, помощник? Я дёргаюсь, как от удара током. Его рука неожиданно ложится мне на колено поверх тонкой ткани одеяла, прижимая, не давая отпрянуть. — Ты — неограненный инструмент, неловко сунутый в руки дилетантов, не имевших ни малейшего представления о твоей сути. В тебе бурлит неукротимая злость,а я могу помочь направить ее в нужное русло. Я заставляю себя не отдёрнуть его руку с моего колена, собрав всю волю в кулак, и впиться взглядом в его глаза. — Решил стравить меня с ополчением? Кинуть на амбразуру? Хитро.Только вот, откуда такая уверенность, что при первой же возможности я не примкну к ним? Иаков еле слышно вздыхает, откидывается на спинку стула и складывает руки на груди. — Ополчение боится того, кем ты становишься. В ту минуту, как ты возникнешь в поле зрения этой гнусной шайки делетантов, тебя будет ждать пуля. Ты ведь и сама понимаешь, но не хочешь этого признавать. Горькая, почти осязаемая правда обожгла нутро. В его словах сквозила та извращённая, отвратительная истина, от которой не осталось ничего, кроме опустошения. Ополчение, вне всякого сомнения, знает о тех кошмарных методах, которыми сектанты искореняли сомнения, вживляя вместо них слепую верность. Психологические пытки, боль, блажь, смерть за малейшую провинность, зомбированные лозунги, слетавшие с губ фанатиков, — всё это сплеталось в невидимые цепи, не оставляя места ни логике, ни сомнениям. Поверить, будто бы я — всего лишь беглый дезертир, яростно отвергающий саму идею секты, было практически невозможно. — Ну, а если понадобится, я всегда могу обратиться к шкатулке. Ты ведь ощутила, как твой разум начал плавиться, стоило мне открыть её? Чёртова шкатулка. Дьявольская игрушка в руках психопата. Страшно даже вообразить, какие муки испытывает разум человека, неустанно терзаемый её «музыкой». Мне хватило одного раза, чтобы ощутить на себе до конца жизни весь спектр эмоций. Меня будто вывернули наизнанку, пропустив через центрифугу, заставили истощить последние силы в изнуряющем марафоне, а затем облили ледяной водой. Отныне и навсегда молю, чтобы мне больше никогда не довелось испытать этот ад на себе. Рука мужчины неожиданно опускается к краю одеяла и уверенно отодвигает его с моих ног. Затем он легко подхватывает край рубашки и плавным движением поднимает ткань, едва касаясь забинтованной раны на бедре. От этого прикосновения меня пронзает резкий импульс — пробегает от ног к рукам, поднимается выше, к шее. Ощущение похоже на погружение в ледяную воду, когда что-то скользкое касается пальцев, готовое вот-вот вцепиться и утащить на самое дно. Не убирая руки, он осторожно проводит ею по повязке, внимательно изучает рану, а затем переводит взгляд на меня. — Завтра утром поедешь со мной в Холанд. Джозеф настоял на твоём присутствии. Молча киваю, пытаясь дотянуться кончиками пальцев до одеяла, чтобы поскорее прикрыть ноги и натянуть его до самой шеи. Но рука Иакова внезапно перехватывает мои пальцы, не давая коснуться мягкой ткани. В воздухе повисает напряжение, а в его глазах будто вспыхивает нехорошая искра. Если бы не знала, что здесь нельзя пить алкоголь, подумала бы, что он пьян. Но запаха алкоголя не было. Только легкий запах свежей одежды, лесного воздуха и чего-то неуловимого. Старший Сид, лениво откинувшись на спинку стула, устремил на меня взгляд, полный насмешки. — Ты чем-то недовольна? — протянул он, растягивая слова, будто наслаждаясь моей растерянностью. — Я дал твоему брату шанс доказать свою преданность, тебе — возможность показать, что ты тоже чего-то стоишь. А иначе... — он сделал паузу, и в воздухе повисла зловещая тишина. — Иначе вас обоих ждала бы участь куда страшнее пули. Или ты хотела , чтобы все было иначе? Я с трудом сглотнула, чувствуя, как внутри меня всё закипает. Мой голос будто бы охрип, но я попыталась ответить как можно четче : — Хотела, чтобы моя жизнь была моей, — выпалила я, стараясь не показывать, насколько сильно меня трясёт. Сид прищурился, его губы изогнулись в усмешке. — Твоей? — повторил он,слегка наклонив голову набок. — А она когда-нибудь была твоей? — Была. До встречи с вами. Тусклый свет старой лампы придавал взгляду мужчины нечто потустороннее, призрачное. Это неземное сияние в его глазах только усиливало первобытный ужас, который всё сильнее охватывает меня — Твоё нынешнее положение куда лучше чем у тех, кто так и остался в лесу, — в голосе Сида проскользнула нотка усталости, — Желаешь вернуться обратно в клетку? Невольно вздрагиваю, вспоминая бесконечно долгие, изнуряющие зноем дни без воды и пищи, и жуткий холод ночей, проведенных на ледяной земле. — Быть на побегушках , стрелять в ополченцев направо и налево только ради того, чтобы выжить самой? Его пальцы, сжимающие мою кисть, внезапно сжали её с новой силой. Острая боль прорезала тело, но звук не сорвался с губ. В его глазах мелькнула тень садистского удовольствия, словно он упивался моей беспомощностью. Затем его рука медленно скользнула ниже, к рубцу от значка шерифа, оставив на моей коже след леденящего прикосновения. Кончики пальцев, прошлись по шраму. — Быть преданной — вот всё, что осталось тебе, помощник. — Очень самонадеянно надеяться на мою преданность. Иаков молча поднимается со стула и направляется к выходу. Только у двери, остановившись на мгновение, небрежно кидает : — Помни о том, что в этой игре есть только победители и проигравшие. А ты, помощник, находишься на очень опасной стороне.