Часть 20

***

      Плеск! Резкий холод, пронзает меня, вырывая из объятий забытья. Веки распахиваются, перед собой я вижу сектанта, застывшего с пустым ведром в руках. Ледяная вода ручьями струится по моей коже, обжигая, но возвращая к жестокой реальности. Вздрагиваю всем телом, инстинктивно пытаюсь отстраниться, и судорожно озираюсь вокруг. — Проснись, грешница, и воспой свои злодеяния! — злорадствует сектант, вливая мне в лицо последние капли воды. Ошеломлённо моргаю, тщетно пытаясь унять дрожь. Где я? Что произошло? Голова раскалывается от невыносимой боли, словно по ней пронёсся табун разъярённых коней. Я больше не в клетке… пока. Робкая надежда вспыхивает в душе, но ледяной ужас мгновенно её гасит. — Вставай, давай. Бегом! — буднично приказывает он. Я медленно поднимаюсь с чувством полной дезориентации. Меня тошнит, каждый вдох даётся с трудом. Голова кружится, в ушах звенит, я не понимаю, где нахожусь. Мужчина грубо толкает меня вперёд. Я делаю шаг, другой, мир вокруг меня становится всё более чётким. Мы выходим на открытое пространство двора ослеплённые наглым послеобеденным солнцем, которое скачет по палаткам, вышкам и полигону. Воздух пахнет свежескошенной травой и… железом! Аромат свободы и опасности в одном флаконе! Сердце двора – огромный полигон, утыканный мишенями и тренажёрами. Вокруг – россыпь ящиков с боеприпасами, которые так заманчиво подмигивают в солнечном свете. «Должно быть, нас перевезли сюда пока мы дрыхли» – проносится в голове мысль. — Из огня да в… полымя, — бубню я, не отрывая взгляда от этих соблазнительных ящичков. — Чего сказала? — очередной пинок под зад. — Шевели задницей давай! Клеток, к счастью, не видать, но легче от этого не становится. Воздух чище, конечно, но таким и должен быть перед бурей, верно? — Ну что тебя в Эдем не пустят, если скажешь где мы? — не выдерживаю я оборачиваямь к сектанту. — Ты в тренировочном центре Иакова, легче стало?, — отвечает он с нескрываемым ехидством, — Не бойся, грешница, мы поможем тебе стать сильнее! Если, конечно, копыта не откинешь раньше времени. — Где остальные? Сектант хмыкает, продолжая подталкивать меня в спину. — Сейчас увидишь. Обогнув трёхэтажный дом, мы выходим во двор, который, казалось, кишел всеми сектантами гор Уайттейл. Их тёмные одеяния сплетались в зловещий, живой барьер. А за ним, прижавшись друг к другу, словно загнанные звери, находились пленники, которых накануне выбрал Иаков. — Сейчас начнётся самое восхитительное, — промурлыкал сектант, изящно подтолкнув меня в спину. Грациозный жест, надо сказать. От столько смачного толчка я едва удерживаюсь на ногах, инстинктивно хватаюсь за чью-то руку. — Вставай, шевелись! Заметят, что ноги не держат, пристрелят как собаку, — прошептал вездесущий Итан, помогая мне подняться. — Итан! Ты не представляешь, как я рада тебя видеть! Ты хоть что-нибудь знаешь? — Да знаю я, но надеюсь, всё это фигня, просто слухи, — буркнул он, беспокойно поводя глазами вокруг, – Дошли тут сплетни, будто кто-то из наших подслушал болтовню фанатиков, мол, на нас собираются охоту устроить. Прикинь? Охоту мать её! Да чтоб им земля стекловатой была! — Охота? Они собираются перебить нас по одиночке? — Не. Они могли бы прикончить нас еще в клетках, но Иаков выдернул семь из двадцати , так? — Так. Я нервно киваю, глядя на то, как Иаков спускается во двор с каменного помоста. — До тебя, тупицы , никак не дойдёт? Он отбирает самых матёрых, самых живучих, дошло ? Тот факт, что пришибленный культист воспринимает меня как личность, а не как ничтожество, безусловно, приятен, но не настолько, чтобы я был готов задницу рвать, чтобы доказать этому уроду свою ценность и право на существование, пусть даже и не самое достойное. Меня передёрнуло. Дошло! Ещё как дошло! Да так, что кости заломило. Жуткая, леденящая душу логика, беспощадная, но, черт возьми, эффективная. Я обвожу взглядом остальных. Кто-то, съёжившись, буравит взглядом землю, кто-то с лихорадочным остервенением комкал край одежды. Молчание давит, словно тонны пыльных мешков. Даже ветер стих, как будто и ему стало не по себе от этой безысходности. — И что теперь? Нас что, как гладиаторов в Колизее, друг на друга натравливать станут? Итан передёрнул плечами. — Да кто их поймет, что у них там в башнях творится. Может, и натравят, а может, просто в чащу выкинут, и там уже, как звери, друг другу глотки грызть будем. Иакову, видать, зрелищ и крови подавай, поди расстроился, что остальные братки ещё не подтянулись. Они ж как акулы – чухнут запах крови и мигом налетают. Я кошусь на Иакова, что-то обсуждающего с одним из своих людей. На фоне этой безапелляционной жестокости его обыденность воспринимается каким-то нереальным абсурдом. Будто и не будет никакой охоты на людей. — Акулы, точно — пробормотала я скорее себе, чем Итану, — Кто-то ведь точно захочет показать, какой он «сильнейший». И этот «кто-то» может решить, что ради собственного выживания ему надо нас всех нейтрализовать. Итан вздохнул и потёр переносицу. — Знаю. Сам об этом думал. Может, вообще, всё это пустые разговоры. В лучшем случае, надеюсь просто получить пулю в затылок. Надежда, такая крохотная и робкая, лениво шевельнулась где-то внутри. Может, и правда, это просто пустые разговоры, чтоб ещё большую панику навести? Но холодный пот на спине подсказывал, что рассчитывать на это было бы огромной глупостью. Глубоко вздыхаю , прогоняя навязчивые мысли. Паника – плохой советчик. Нужно успокоиться и попытаться трезво оценить ситуацию. В этом бешеном калейдоскопе лиц вдруг выхватываю брата. На лице – зловещая бордовая балаклава, но его фигуру и походку я узнаю из тысячи! Он движется к нам, словно кошмарный сон, за спиной – жуткий арбалет, а в руках – массивный поводок с белоснежным волком. — Твою ж тыковку! На кой черт он эту псину сюда тащит?! Пшёл! Пшёл! — взвизгнул Итан, кажется от страха, готовый залезть мне на голову. Подойдя ближе, Дарон чуть ослабил поводок, подпуская эту тварь обнюхать нас, чтоб та видимо запомнила наш запах. Шерстяное чудище тыкается ледяным носом в мою руку. Судорожно сжимаюсь, стараясь не выдать дрожь. Бр-р-р, аж зубы клацнули. — Слушай внимательно, времени в обрез, — глухо бросил Дарон, стараясь не смотреть на меня. — Либо выкладывай, что за хрень тут намечается, либо иди сам знаешь куда, Дарон, — шиплю я, сдерживая подступающую истерику и дикое желание в печататься в ближайшую стену, лишь бы подальше от этой белобрысой твари. — Слушай, я сказал! Вас выпустят в лес. Беги, как можно дальше в чащу. Заройся в какую-нибудь канаву и сиди там до рассвета. Дальше леса не суйся – судьи обучены выслеживать вас по запаху и уничтожать на месте. — И чем всё это закончится? Кровавой бойней? Вы просто перестреляете нас, как куропаток и всё? Волк, закончив со мной, переключается на Итана, подозрительно, пугающе внимательно посмотрев на меня напоследок. Жуть. — Задницу мою пусть понюхает! — язвит Итан, но тут же взвизгнул, когда тварь, словно поняв его, оскалилась, демонстрируя огромные клыки. — Иаков решил сделать из вас живые мишени, понимаешь? Мы будем охотиться на вас, пока не убьем шестерых. Ты должна выжить, Джен. Слышишь? Джейкоб… может, и помилует тебя, если ты единственная умудришься остаться в живых. — Погоди погоди, а если… если двое выживут, — словно забыв о волке, Итан встрял в разговор, с надеждой глядя на Дарона. — Я же сказал, выжить должен только один, — отрезал брат, прожигая меня взглядом черных как смоль глаз. — Продержись до рассвета, Джен, утром я найду тебя. Дарон внезапно оказывается слишком близко ко мне, склоняется, будто проверяет ошейник зверя. Он заслоняет меня от взглядов сектантов, которые собрались вокруг Иакова, и вкладывает мне в руку какой-то металлический предмет. Я тут же сжимаю его в ладони, ощущая холодное прикосновение металла. Это нож! С гладкой рукояткой и острым лезвием, который удобно ложится в мою руку. Брат отступает от нас, подводя волка к другим пленникам, оставив меня наедине с ледяным комком ужаса и дерзкой, наглой искоркой надежды, горящей в моей ладони. В голове, как заевшая пластинка, билась одна фраза: «живые мишени». — Суки! — Итан смачно пнул землю, под аккомпанемент гневного рыка. — Вот же вляпались! — Внимайте моим словам! — громогласно рявкнул сектант, и его мощный голос разнёсся по всему двору, заставив нас семерых вздрогнуть, — Испытание, посланное вам вестником, призвано выявить вашу внутреннюю силу и стойкость духа. Лишь тот, кто докажет свою подлинную ценность, обретёт дар жизни в новом мире. Четверо мужчин и три женщины. Можно не сомневаться, женщин постараются устранить в первую очередь. — До зари останется лишь один, — прогремел сектант, — Любая попытка покинуть периметр обернется мучительной смертью. Тому, кто доживёт до рассвета, будет даровано право войти вместе с нами в новый мир. Да снизойдёт на вас благословение Отца Иосифа! — Блять! — зашипел Итан проведя рукой по коротким, взмокшим от пота волосам, —Вот дьявол! Дьявол! Тошнота подступает к горлу, когда сектанты начинают с лязгом открывать ржавые ворота. Взгляд старшего Вида, холодный и пристальный, как стальные когти, впивается в нас, словно он уже знает, кто сегодня точно умрёт. Медленный, зловещий кивок – и тишину взрывает выстрел. — Старт! Слово — кнут, хлещущий нас, семерых обречённых, в клубящийся водоворот бездны. Не чуя под собой ног, я несусь вперёд, сломя голову. Лес! Только бы укрыться в его спасительной тени! Мой неопределённый, расплывчатый страх сгустился во вполне конкретный, осязаемый ужас, когда я на мгновение обернувшись на звук выстрела, вижу женщину, чьи длинные светлые волосы разметались по земле влажные от крови, которая медленно растекается из её головы, образуя вокруг багряный ореол. — Беги! — промчавшийся мимо Итан толкнул меня в плечо,— Беги, не оборачивайся! Дикий адреналин захлестнул меня, пульсируя в жилах, заставляет сердце биться в бешеном ритме. Инстинктивно прикрываю голову руками, словно эдакая жалкая скорлупа может уберечь меня от следующего возможного выстрела. Ноги несут меня вперёд, пока деревья не укрывают прохладной, спасительной тенью. Остановившись на мгновение, с ужасом оборачиваюсь. Сектанты пока не покинули пределов двора. Их демонстрация силы была пугающе убедительной. Снова срываюсь с места, бегу, пока жгучая боль в боку не становится невыносимой. Дыхание вырывается рваными хрипами, грудь будто тлеет, словно уголёк, в глазах пляшут пятна, скорость бега неумолимо снижается. — Ай, чёрт! — выдыхаю, сжимая правый бок, где словно впился раскалённый нож, не давая сделать глубокого вздоха, — Больно то как! Солнце медленно клонится к закату, раскрашивая небо в багряные и златые тона. Лес начинает наполняться призрачными звуками ночи: стрекотом насекомых, шелестом листвы, тоскливым рыком и завыванием диких зверей. Тумана не было, а это означало, что скрыться будет куда сложнее. Обвожу взглядом окрестность. Густые заросли уступили место редким, чахлым деревьям, чьи тонкие стволы едва ли могли укрыть меня от нежелательных взглядов. Опавшая листва и сосновые иглы под моими ногами шуршат с каждым шагом, предательски выдают моё присутствие. Продолжаю красться, стараясь раствориться в тенях, чтобы не нарушить чуткую тишину леса. Боль в боку утихла, но каждый вдох отдавался обжигающей пульсацией, напоминая о себе. Колючие ветви, словно цепкие пальцы, рвут одежду, оставляя на коже кровоточащие отметины. Сосновые иглы, острые и безжалостные, впиваются в лицо и руки, оставляя болезненные порезы. Их резкий, свежий аромат, некогда наполнявший сердце радостью и детскими воспоминаниями, теперь кажется чужим, враждебным, предвестником возможной пули в моём лбу. Интересно, живы ли остальные? Кого ещё успели убить? А что, если к утру больше никого не убьют? Возможно, кто-то сумеет ускользнуть. Голод терзал нас почти неделю, выжимая последние силы. Смерть уже и так подкрадывалась к нам, готовая забрать нас, не дожидаясь пули. Спустившись в лощину, вижу ручей, пробивающийся из-под камней. Наклонившись к нему, пью эту кристально чистую воду, с трудом сдерживая желание окунуться с головой и пить, пока не лопну. Бах! Что это? Выстрел! Бах! Бах! Бах! Четыре выстрела разорвали ночную тишину, как гром, прогремев совсем близко. Враг, словно тень, неотступно следует рядом. Снова срываюсь с места, отчаянно напоминая самой себе загнанного зайца. Мчусь вслепую, сквозь мрак, освещаемый лишь бледным лунным светом, пробивающимся сквозь свинцовые тучи. Только бы не упасть! Если подвернётся нога или сломается кость – считай, я покойница. Видимо, проведение всерьёз задумалось о том, что я действительно грешна, (молитвами Джона, разумеется), ведь по-другому я не могу объяснить, почему и откуда под моими ногами образовалась, драная всеми чертями, гнилая коряга. Споткнувшись, я падаю на землю, больно ударяюсь лбом. Кровь стынет в жилах, когда я слышу за спиной топот шагов. Мамочка! Как можно тише, ползу к коряге, об которую споткнулась. Замираю, затаив дыхание, когда слышу голоса преследователей совсем рядом. Зажимаю рот руками, боюсь даже дышать. Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь пульсом в висках. — Куда подевалась? Выходи еретичка! Обещаю больно не будет. — Кажется, сюда побежала. — Кажется? Нужно было судей взять, они бы её мигом нашёл. — Где твой задор, брат? Чем сложнее добыча, тем слаще победа, разве нет? — Это верно. Но мне кажется, братец, её неспроста возле неё крутился. — Иаков Дарону верит, и нам стоит. — Может, и так, но парню я всё равно не доверяю. Моё мнение изменится, если он хотя бы пару обойм в сестру выпустит. — Честно говоря, мне бы больше понравилось, если бы грешники сами между собой разобрались. В прошлом отборе было интереснее, а сейчас что? Семь тупиц, половина из которых – бабы. Поди теперь ищи их по лесу, чтобы понять, кто из них достойный. — Помяни моё слово брат, чую, тут не всё так гладко. Держу пари, если эта девка выживет, я за этой мутной семейкой, как приклеенный буду ходить. — Хе-хе, Иаков тебя быстро отлепит. Идём, глянем там, я себе уже всю задницу отморозил. Я замираю, почти не дыша, пока не убеждаюсь, что сектанты ушли. Меня чудом не нашли! Мне чудится, что сектанты всё ещё здесь, затаившись за корявыми стволами деревьев, выжидают, когда я, осмелюсь покинуть своё убежище. Слух обострён до последней клетки, кажется, я улавливаю шёпот ветра, трепетание листвы, то, что недоступно обычному человеку. Шаги двух мужчин давно умолкли, и лишь тогда, когда тишина окончательно поглотила страх, я нахожу смелость идти дальше. — Ну же, вставай— шепчу я себе и, поднявшись, бегу в противоположную от них сторону. Наконец чувствую, что больше не могу. Падаю на землю, укрытую опавшими листьями, задыхаясь. Лёгкие горят, темнеет в глазах. Сколько я пробежала? Как далеко они? Ответов нет. Прислушиваюсь — только ветер свистит в ветвях и листья тихо шелестят. С трудом поднимаюсь и оглядываюсь. Глухой лес вокруг, ни тропинки, ни просвета. Отлично. Я потерялась. Так и следовало ожидать. Наверное, оно и к лучшему. Прислоняюсь спиной к шершавой коре сосны и выравниваю дыхание. Как же хочется, чтобы эта ужасная ночь быстрее закончилась. — Грешница, — почти ласково тянет голос позади меня, — выходи, я тебя вижу. Сердце замирает, пропуская удар. Кажется, будто воздух разом покидает лёгкие, оставляя лишь сосущую пустоту и ледяной ужас. Невозможно. Как они так быстро нашли меня? Я пробежала километров пять, не меньше! Сукины дети! В полумраке соснового леса, появляется фигура мужчины. Тело начинает неметь, от страха низ живота неприятно ноет. Холодный пот стекает по спине, кожа покрывается мурашками. — Какое личико! Жаль, придётся убить тебя. Он приближается. В лунном свете, вижу высокого, крепкого мужчину с хищным взглядом волка. Оцениваю пространство вокруг, дистанцию, углы обзора. Бежать? Наивно… Бессмысленно. — Пожалуйста… — шепчу я, пытаясь выиграть время, отсрочить неизбежное. Перед смертью не надышишься, но хоть попытаюсь, — Я не хочу умирать! — Тссс, успокойся! Я исполню благодеяние!, — он делает ещё один шаг,— Это будет быстро, безболезненно. Тебе повезло, что на тебя наткнулся именно я! Он проводит пальцами по моей скуле, затем скользит ниже, к шее, вероятно желая её свернуть одним рывком. — Другие бы замучили тебя до смерти, убивали бы тебя медленно, мучительно. Он окидывает меня взглядом с головы до ног, ищет спрятанное оружие или, может быть, просто оценивает, смогу ли я сопротивляться. — Но ты же не такой! — продолжаю я свою игру, не понимая, на что надеюсь. — Откуда тебе знать, какой я, куколка? Он стоит вплотную, вдыхает аромат моей кожи на шее, словно пьяница, нашедший вожделенный напиток. — Я чувствую, что ты лучше остальных , — шепчу я, стараясь смотреть ему прямо в глаза и нарочито задерживая взгляд на его губах. — Ты сильнее, мужественнее. Я могу сделать тебе приятно. Сжимаю нож в рукаве за спиной, словно спасительную соломинку, делаю вид, что глубоко вздыхаю, наполняя легкие последней надеждой. "Ну давай, урод!" — мысленно рычу я. — "Клюй, мразь! " — Маленькая, глупая грешница. Ты готова отдать свою честь за один лишний день в клетке?, — он хватает меня за волосы на затылке, чуть задирая голову. Другой рукой, сжимающей оружие, холодно прижимает ее к моему подбородку. — Без глупостей, милая! Он грубо целует меня, выдыхая с жадностью зверя. Я отвечаю на поцелуй, прижимаюсь к нему всем телом, обхватив за шею руками. — Ты такая сладкая, — шепчет он, касаясь губами моей шеи, его дыхание становится тяжелым и прерывистым. Он проводит пальцами вниз по моему телу, слегка касаясь груди, затем живота. Я вздрагиваю, делая вид, что мне нравиться. Он слегка усмехается, в его глазах я вижу, что он начинает терять контроль. — Только не сопротивляйся, иначе будет больно, — шепчет он на ухо, касаясь губами мочки. Я закрываю глаза, делаю вид, что уступаю. Жду, когда он потеряет бдительность, когда его похоть затмит осторожность. И этот момент вскоре наступает. Сектант нетерпеливо прячет оружие в кобуру на ноге, охваченный страстным желанием сорвать с меня одежду. Ну вот! Давай! Сейчас! Я отрываюсь от его губ, и не теряя ни секунды, вонзаю нож ему в горло. Он издает хриплый, полный боли и недоумения звук, пытается ухватить меня, но я уклоняюсь, обрушивая новый удар, глубоко в шею, словно стремясь пронзить его насквозь. Сектант, скорчившись, падает на колени, его взгляд, ненавидящий и изумленный, впивается в меня. Он не может понять, как столь хрупкая добыча смогла превратиться в столь смертоносного противника. Кровь, горячая и густая, бьёт фонтаном сквозь пальцы пытающиеся остановить ее поток. Я отступаю, дрожащей рукой с остервенением стираю с лица его кровь, другой, словно драгоценный амулет, дарующий силу, сжимаю нож. — Мразь! Адреналин пульсирует в жилах, руки предательски дрожат, но я изо всех сил стараюсь сохранить самообладание. Взгляд прикован к сектанту, выжидая его следующего движения, готовясь к финальной, отчаянной схватке. Его дыхание становится тяжелым, он пытается что-то вымолвить, но из глотки вырывается лишь жалкое, булькающее хрипение. И тогда он валится на землю, обмякший, безвольный, как кукла, из которой выпустили весь воздух. Я подхожу, склоняюсь над ним, убеждаюсь в его смерти, и забираю из кобуры на его ноге пистолет. Нужно бежать, сломя голову, прочь от этого места, но я словно приросла к земле, в оцепенении глядя на бездыханное тело. Убить человека — это не то же самое, что лишить жизни зверя. Даже если этот человек жаждал моей смерти. Глубокий, прерывистый вдох. Я пытаюсь унять дрожь, вернуть себе хоть подобие контроля над собственным телом. Проверяю патроны. Ублюдок! Одна, проклятая, пуля! Чтоб себя пристрелить? Возможно. Вытираю кровь с ножа о штаны и прячу его в карман. Надо двигаться дальше. Какая-то бесконечная, проклятая ночь! Легче выпустить себе пулю в голову, чем замирать от каждого шороха в кустах, ожидая смерти, которая может прийти в любой момент. Я больше не бегу, а просто иду, механически переставляя ноги, не представляя, куда иду. Небо начинает светлеть, но нет уверенности, что ночь когда-нибудь закончится. Меня мутит. Как только закрываю глаза, всплывает образ сектанта в луже крови. Возможно, он даже не ожидал, что сегодня окажется на небесах и не успеет насладиться земными удовольствиями — у праведников нынче свои причуды. Я спотыкаюсь, падаю на колени и, собрав последние силы, поднимаюсь, чтобы продолжить путь. Каждый шаг даётся с трудом, словно я пробираюсь через густую трясину. Ноги дрожат, мышцы ноют, а сердце тяжело колотится. Впереди замечаю поваленное дерево, поросшее мхом. Похоже, настало время последовать совету Дарона и укрыться в какой-нибудь норе, потому что силы меня почти покинули. Я почти дохожу до дерева, когда слышу звуки ожесточённой битвы: хрипы, стоны и глухие удары. Останавливаюсь, напряжённо смотрю в ту сторону и крепче сжимаю руками оружие. Кряхтение… Удары… Это драка! И наконец знакомый до тошноты голос: — Что? Убить меня хотел, ублюдок?! Да хрен тебе в рот, лохматый! Вертел я вашу секту! Не может быть! Итан! Живой! Знакомый голос словно вдохнул в меня новую жизнь. Я верила, что Итан не позволит себе просто так погибнуть. Из правильного теста слеплен мужик. Пригнувшись, ползу к кустам шиповника. С трудом пробираюсь через колючие ветви и вижу, как взъерошенный и окровавленный Итан мощным ударом камнем по голове отправляет своего противника вероятно на тот свет. Тяжело дыша, он сплёвывает кровь на поверженного врага. — Так-то, мудень! Таких, как ты, без соли доедаю. — Итан! Резко обернувшись, мужчина, очевидно не ожидавший увидеть меня живой, смотрит на меня как на второе пришествие. — Да чтоб меня! Я ж думал, ты в канаве сдохла ! Иди сюда! Повинуясь внезапному порыву, мы обнимаемся, но тут же неловко отстраняемся, обмениваясь глупыми улыбками. — Да уж, ночка выдалась, — вздохнул он, утирая рукавом кровь из носа, — Я всю ночь от куста к кусту слонялся, пару раз на этих нарвался, но, слава Богу, пронесло. Видел, как наших двоих положили. Мужика одного и девчонку. Думал, так и до утра дотяну, пока эта скотина,чёртов Леголас, — Итан с брезгливостью пнул лежащего на земле, — чуть стрелу мне в башку не пустил, пока я из ручья лакал. Можешь себе представить? Хвалёные охотники Сида, не смог попасть в меня с десяти ярдов. Теперь у меня есть это, — Итан подбирает с земли здоровенный арбалет и стрелы, — только я понятия не имею как пользоваться этой хренью. А у тебя как, сестренка? — Уже начинаю жалеть что не сдохла в клетке. — Погоди сдыхать. По моим прикидкам, возможно остались только мы. И рассвет уже вот—вот. И правда. Небо и правда заметно посветлело. Где-то там, за верхушками деревьев, оно начало заливаться нежным розовым цветом. — Надо думать, как свои задницы спасать. Слушай, сестренка, вот что я придумал: видишь тот склон? Под ним — небольшая бухта. Склон невысокий, прыгну — не разобьюсь. Переплыву на тот берег, и окажусь в районе Веры… — Ты спятил? А если судьи тебя поймают? Ведь предупредили же! Лучше от пули помереть или быть сожранным заживо? — Да фишка в том, что я вообще подыхать не хочу! Я переплыву, а там уже придумаю, как в Холланд перебраться. Расскажу нашим, и нагрянем сюда всей толпой. Ну? Я лучше попытаюсь спастись, чем отдам свою жизнь ради убеждений этого пафосного рыжего, который с какого-то хрена, посчитал что я чмо и мне, видите ли жить не обязательно. Смотрю на небо, и время, будто назло, снова играет против нас. Только что молила о рассвете, а теперь — о его задержке. — Ты прав. Попробуй, а вдруг получится? Почему бы и нет? Итан расплылся в улыбке. Мои слова, кажется, вселили в него новую надежду. — Вот именно! Пойдем вместе! — Что? Нет, Итан, я не брошу брата. — Ох, ну и дура же ты! — он закрыл лицо руками, устало проводя по нему, — Твой братец сейчас выглянет из-за кустов и пустит тебе пулю в лоб. Не будь глупой, пойдем со мной. — Дура, знаю. Но без него я не уйду. Он — всё, что у меня есть, Итан. Я не смогу спокойно жить, зная, чем он здесь занимается. Приведи помощь, как можно больше людей и больше оружия, если будет возможность свяжись с полицией за пределами округа. Голос дрожит, вот-вот истерика, но я сжимаю зубы и смотрю на Итана. Он берет мое лицо в ладони, большими пальцами смахивает слезы. — Ты замечательная сестра. Хотел бы я, чтобы рядом со мной был такой человек, как ты. Жаль, ты не в моем вкусе… Блондинок я люблю больше. Мы смеемся, словно оба не балансируем на грани смерти. — До встречи, сестренка. Постарайся выжить. Если все пройдет гладко, я обязательно за тобой вернусь. Я хлопаю его по плечу, моля в душе, чтобы у него получилось. — Удачи. Не смей умирать, ты ведь ещё так молод. — И красив. Неуверенно порывшись в кармане, я кладу в его руку нож брата. — Нож твоего брата? А если пригодится? Мои глаза расширяются. Итан усмехается. — Ты знал? Видел и ничего не сказал? — Конечно, видел. Я так и думал, что он хоть чем-то тебе поможет. Брат из него, конечно, паршивый, но, видимо, совесть всё-таки есть. — Возьми. Если мы последние, то после твоего ухода меня пощадят. Переоденем сектанта в твою одежду, может, сразу не хватятся, оба бородатые и лицо этому недоумку ты знатно изуродовал. Переодевшись в одежду сектанта Итан, морща нос, обрядил того в свои одежды. Мы обнялись на прощание и молча разошлись. Встреча с ним придала мне сил и уверенности, но с каждым шагом надежда угасала. Какая же я глупая! Нужно было уйти с ним. Неужели я буду всю жизнь испытывать тяжесть на душе? Дарон — взрослый мужчина, он сам отвечает за свою жизнь, я не его мать. Проклятая совесть! Как бы хорошо жилось, будь я хоть немного циничной. Выстрел за спиной неумолимо вырывает меня из моих горестных мыслей, и я снова бросаюсь бежать. Чёрт возьми! Чёрт возьми! Расслабилась? Получай! Итан! Только бы он успел! За спиной пронесся тяжелый топот. Обожгло дыханием, отдающим мускусным смрадом. Мощный, сокрушительный удар передних лап всадил меня в спину. Полет в никуда – кувырком по осыпи, тело рвалось о острые камни, о колючие кочки, пока резкий толчок дерева не остановил мою агонию. В попытке осознать, выдержало ли тело, ощущаю пульсирующую боль в бедре – кровь, горячая и густая, стекает по ноге. Мир сузился до зловещего зрелища: когтистые лапы зверя, прямо передо мной. Не смея поднять взгляд, вижу только отвратительную, кроваво—красную слюну, стекающую из пасти волка. Рыча, он обнюхал мою руку, обошел, и одним резким, хищным движением, поддев мою спину мордой, опрокинул меня на землю. Замираю, скованная ужасом. Его смертоносный вес вдавил меня в сырую, промозглую землю, каждый коготь оставлял пульсирующий след сквозь тонкую ткань, впиваясь в кожу. Дыхание зверя пахнет медью и тёплым мясом — не моим, ещё нет. Я зажмурилась, чувствуя, как горячая слюна капнула на шею и поползла за воротник. Но клыки не вонзились в горло. Вместо этого грубый, влажный язык проводит по моей щеке, от виска к подбородку, сдирая грязь и, кажется, самый верхний слой кожи. Зверь урчит, вибрация проходит сквозь кости в самое сердце. Он сходит с меня, его тёплый бок на мгновение прижимается к моему боку, а потом лишь хруст веток указывает направление его бега. Я лежу не в силах пошевельнуться, пока холод не начал пробираться под одежду. Подняв дрожащую руку, я касаюсь мокрого места на щеке. Пахнет кровью. Второй раз волк щадит меня, вероятно его насыщение, снова было моим спасением. Вдали снова загрохотали выстрелы, но теперь они смешались с рёвом — не зверя, человека. Сорвавшись с места, я несусь изо всех сил, прилагая максимум усилий. Правая нога пульсирует от боли. Позади все ещё слышны крики, кажется, женские я не могу разобрать. Меня охватывает истерика, прямо на бегу. В конце концов, это неизбежно, ведь я человек, а не бездушный монстр. Впереди промелькнула некая постройка, скорее всего, охотничий домик – их здесь, в лесах, множество. Отец часто останавливался в них, отправляясь на зимнюю охоту. Недолго думая, я бросаюсь внутрь. Пусть это убежище и не самое надежное, и меня здесь,с большей вероятностью обнаружат, но сейчас мне просто необходимо укрыться хоть где-нибудь. С дрожащей рукой тянусь к дверной ручке, и, о чудо, она поддаётся. Прижимаю ладонь к кровоточащей ране, пытаясь остановить поток, и, превозмогая боль, дохожу до старого дивана, обивка которого потрескалась и стёрлась от времени. Осматриваю рану на ноге. Рана глубокая, кровь не останавливается. Чёрт, как же нелепо и тупо будет умереть вот так, от такой глупой случайности. Осматриваю дом. По мере того, как мои глаза привыкают к полумраку, становятся видны очертания предметов: старая печка-буржуйка, сломанный стул, ещё один стул, стол, полки, уставленные пустыми банками, и… силуэт, возникший в распахнутом проёме. Я замираю, дыхание застревает в горле. Силуэт стоит неподвижно, прислонившись к косяку, и лишь слабый блик, пробивающийся из заколоченного окна, освещает его крепкую фигуру. Тишина в хижине стала почти осязаемой, наполненной лишь моим сбивчивым дыханием. А снаружи крик внезапно оборвался, сменившись настороженным, гнетущим молчанием, куда более пугающим. Дрожащими руками сжимаю пистолет , не зная, кого мне лучше пристрелить – его или себя. Мужчина тем временем медленно шагнул внутрь, ему пришлось наклониться, чтобы пройти – дверной проём был слишком низким для него. Я вижу, как он перекинул винтовку себе на плечо. По его неторопливой, слегка вальяжной походке я начинаю понимать, кто меня нашёл. Он с треском отцепил какую-то картонку, закрывавшую маленькое окошко, и комнату залил рассветный свет. Я вздрагиваю, крепче сжимаю оружие и направляю дуло прямо на него. Мужчина опустился на скрипучий стул напротив меня. Неторопливо снял винтовку с плеча и бережно прислонил её к стене рядом со мной, будто насмехаясь и явно не беря даже в ум мысль, что я каким-то образом могу воспользоваться ею. Конечно,я не стану даже пытаться. Старший Сид откинулся на спинку стула, широко расставив ноги. Его взгляд, тяжёлый и оценивающий, медленно скользнул от моей окровавленной ноги вверх, по дрожащим рукам , к моему залитому слезами и грязью лицу. В уголках его губ дрогнуло подобие чего-то, что едва ли можно было назвать улыбкой. — Поздравляю помощник, — он потянулся к карману, и я вздрогнула, прижав спусковой крючок. Он лишь усмехнулся уголком рта, доставая смятую пачку сигарет, — Убери оружие. Если бы я хотел — ты бы уже минуту как не дышала. Палец дрожит на спусковом крючке, спокойствие Сида бъёт лезвием, рассекающим мою истерику. Он вытаскивает одну сигарету, закуривает от зажигалки , щёлкнувшей с невыносимой громкостью. Дым струйкой пополз к чёрному потолку. —Два удара в шею , — его голос звучит глухо, хрипло от табачного дыма и усталости, — В шею моего самого умелого охотника. Поразительно эффективно для человека, чье знакомство с ножом, долгое время ограничивалось кухней. Он наклоняется вперёд, локти на коленях. Запах табака и металла достиг меня. Его взгляд, липкий и медленный, снова пополз вниз, к разорванной ткани на моём бедре, где кровь уже начинала чернеть. Он сделал затяжку. — Больно? Я кивнула, каждое движение причиняло невыносимую боль, слова застревали в горле. Больно?! До чёртиков больно! Оружие в моих обмякших руках стало неподъёмным, бесполезным куском металла. Он протягивает руку, не к оружию, а к краю моей рваной штанины. Шершавые пальцы касаются кожи выше раны, по спине пробегает ледяная дрожь, смешавшись с волной жгучего страха. Его прикосновение методичны, почти клинические, но глаза говорят о другом — он изучает каждую реакцию, каждый вздрагивающий мускул. — Нужно наложить жгут. А то истечёшь кровью, помощник. Будет жалко. Его пальцы слегка давят, проверяя рану, я вскрикиваю от острой боли, проваливаясь в спинку дивана. В его взгляде вдруг вспыхивает нечто тёмное, удовлетворённое. Большим пальцем он провел медленную, почти задумчивую линию по внутренней стороне бедра, в сантиметре от рваной ткани. Прикосновение было настолько чётким на фоне общей боли, что я снова вздрогнула. — Сколько у тебя осталось пуль? Я проглатываю каменный ком в горле. Меня будто лихорадит. — А сколько на тебя надо? Его губы растягиваются в подобие улыбки, но глаза… глаза остаются прежними. Пустыми. Мертвыми. Он берет мою руку, всё ещё сжатую на рукояти пистолета, и с неприличной лёгкостью отодвигает оружие в сторону. Металл глухо падает на пол. Теперь его ладонь поверх моей, прижимает мою потную кожу к холодной коже дивана. — Рана глубокая. Смертельная? Нет, — он говорит тихо, размеренно, но и этого достаточно чтобы мои внутренности скрутились в тугой узел. Его свободная рука тянется к поясу. Я зажмуриваюсь, ожидая ножа или шприца с блажью, чего угодно, но он лишь расстёгивает пряжку своего ремня, что тоже выглядит не менее пугающим, — Истекать будешь медленно, пока я не наложу жгут. У тебя немного времени, советую говорить сразу правду. Он обвил ремень вокруг моей раненой ноги, чуть выше колена, не затягивая. Кожа касалась кожи там, где его пальцы отодвинули ткань. — Откуда у тебя нож? Он знает!? Знает про нож! Как? Откуда? Черти бы его задрали! Не выдал ли кто-то Дарона, когда он передавал его мне? Но он сделал это так неуловимо, что заметить мог лишь Итан, стоявший совсем близко. Точно не он. Хоть кому—нибудь в этом чёртовом округе можно доверять? Без опасения того, что тебя заложат, а потом будут пытать, выковыривая правду по кусочкам. — Я нашла, — вырывается у меня, без всякой задней мысли. — Нашла, — повторяет он, и в его безжизненном голосе мелькнула тень пресыщенного любопытства, — Где он сейчас? — Потеряла, пока носилась по лесу. Пальцы , всё ещё прижимавшие мою руку к дивану, слегка шевелятся, будто изучая пульс. Он откинулся на спинку стула, его рука нырнула в карман военной куртки. Каждый его жест я отслеживала, как завороженная, боясь моргнуть и тем самым усугубить своё и без того проигрышное положение. Куда уж хуже, казалось? И тут передо мной блеснуло лезвие. Нож . Тот самый, что я час назад вложила в руку Итана, с трепетом надеясь, что он сможет вырваться из этой передряги. Окровавленный кончик с глухим стуком вонзился в доски пола, подняв в воздух облачко пыли. Вот и всё. Конец. Итан мёртв. С большей вероятностью. А вместе с ним – последняя искра надежды. Мир сузился до этого блестящего, клинка. "Вот тебе и "вырваться из передряги", Итан!" – пронеслось в голове, скорее с сарказмом, чем с горем,— Но ты хотя бы попытался". — Помощник, к чему все эти уловки? Мы же оба прекрасно знаем правду. Я изо всех сил пытаюсь не замечать , что мои штаны всё сильнее пропитываются кровью, так же как и стараюсь не замечать пронзительного, внимательного взгляда Сида. Боль в ноге была тупой и раскалённой, но страх был острее. Иаков тянет за свободный конец ремня, и кожаный жгут мягко, почти ласково обхватывает бедро, готовый в любой миг превратиться в жгут. Холодные пальцы касаются края раны, и я вздрагиваю,не от боли, а от шокирующей точности прикосновения. Он не давил. Он исследовал. Ясно. Признаюсь или нет — всё равно истеку кровью. Эта сволочь просто хочет крови. Бессмысленно сопротивляться, раз он и так всё знает. Пытаться обмануть его — всё равно что зайти в клетку к голодному хищнику. — Как ты узнал? Кто—то из твоих людей? — Мне не нужно чье то содействие, чтобы видеть и слышать то, что мне нужно. Он чуть склоняется ко мне, а я изо всех сил стараюсь удержать себя от истерики и не раствориться в спинке дивана. — Нечестно играть не по правилам, не так ли, помощник? Иронично наблюдать это у человека, чье стремление к справедливости не знало границ. — Что будет с Дароном? Убьёшь его? Честно говоря, этот вопрос стал меня действительно напрягать. Вроде бы издалека, но всё равно... Дарон — последняя сволочь, гадкая дрянь, но всё же брат. Благодаря ему я выжила, хотя, вероятно, скоро все равно умру. Возможно, его милосердие — попытка очистить совесть, или же в нём действительно что-то ещё осталось от моего брата. — Неповиновение приказу влечёт за собой тяжёлые последствия. Твой брат благородно пытался спасти тебя, и ему это удалось, но чем это тебе помогло? Я хочу отодвинуться, отползти подальше от его хищной близости, но раненая нога не даёт возможности для маневра. Боль пронзает меня с каждым движением, напоминая о моей беспомощности. — Благодаря ему я хотя бы жива! — бросаю почти с вызовом. — Твоё положение не становиться от этого лучше, — Иаков внимательно смотрит на рану, на алую влагу, пропитывающую ткань, и переводит взгляд на меня. В его глазах нет ни сочувствия, ни жалости. Только холодный, расчётливый интерес. — Если бы не Дарон, я бы была убита уже в самом начале. Помнится, Джозефу я нужна была живой? — От твоей смерти Джозефу будет ни холодно ни жарко. Мой брат воспринимает тебя исключительно как инструмент для своих замыслов, где твоя роль как ассистента остаётся ничтожно малозначимой и почти завершёной. О как! Не то чтобы мне было обидно. Просто единственный аргумент, который я использовала против братьев-психопатов, оказался ложным. — Смерть приходит быстро, — его слова давят на меня, как бетонная плита, лишая воздуха, он хмыкает над моим выражением лица, — Пуля во лбу — и ничего не чувствуешь. Но каково будет существовать тебе, осознавая, что без опоры брата ты — ничто, бремя собственной никчёмности, за которое придется вечно платить? Преспокойно, я полагаю. Я вздрагиваю,от скрипа стула, когда старший Сид двигается ближе ко мне. — Таким как ты, помощник даже мечтать не приходилось о силе, о том, чтобы стать настоящим воином. Вы просто влачите жалкое существование, цепляясь за счет жизни других, как те же паразиты, нещадно губите своего носителя. Болезненные ощущения постепенно стихают, я вообще практически не чувствую ногу. Удивительно, насколько серьёзной оказалась травма. Даже досадно, что всю ночь я боролась за жизнь, а теперь умру на старом диване, осознавая, что стала «паразитом». Я ощущаю давление на бедре под жгутом, но оно умеренное и контролируемое. Не хватает, чтобы полностью перекрыть кровотечение, но достаточно, чтобы замедлить его. Иаков играет со мной, как кошка с мышью, давая ложную надежду, чтобы потом отнять её. — Дарон знал, на что шёл,— я чуть выдыхаю, когда вижу, что поток крови из раны заметно уменьшился. — Знал ли он, какую цену придётся заплатить? Не только ему, но и тебе. — Хочешь наказать его? Валяй, хоть три шкуры с него спусти. Он виноват , и спасение моей жизни никак не искупляет того, что всё это дерьмо со мной исключительно из-за него. Кровопотеря и слабость затуманивают разум, придавая смелость. Я смотрю в его рысьи глаза с вызовом, хотя понимаю, как должно быть уязвимо я выгляжу. Его пальцы снова касаются ремня, на этот раз он слегка его подтягивает. Не сильно, но достаточно, чтоб кровотечение замедлилось ещё больше. Спасатель Малибу блин. Итан был прав, в лучшем случае надо было надеяться на пулю в затылок. — Чего ты хочешь? Я уже за все оплатила. После всех ваших измудрённых пыток, освободить меня от жгута и дать умереть — было бы для меня наилучшим решением, поверь Моей задачей было очистить округ от преступности. Не ради собственных амбиций — по приказу. Знала бы, что меня ждёт, ноги моей не было бы в ваших краях. — Пути Господня..., — с насмешкой тянет Сид смотря на меня тяжёлым взгляд,— Я много раз был свидетелем того, помощник, как у людей с «бляхами» , — он указывает пальцем на мою грудь, где раньше был значок помощника шерифа. , — исполнение служебных обязанностей нередко превращается в стремление к достижению их личных целей. Он снова ослабил хватку, и кровь горячей волной хлынула по бедру. Я вскрикнула, схватившись за спинку дивана. — Затяни его! Пожалуйста, затяни! — почти кричу я, не в силах смотреть, как жизнь покидает меня с каждой каплей. Лёгкая улыбка скользнула по его губам, рука наконец затянула ремень — резко, больно, грубо до белых пятен в глазах. — Желание уничтожить всё, что создали мои братья,ради народного признания от ничтожеств из ополчения. Используя тебя как инструмент, они даже не подозревали, к какой бездне последствий это приведет. Я молчу, стараюсь подавить рвущийся из груди вой раненого зверя. Удивительно, но в присутствии старшего Сида мои бесконечные язвительные комментарии, которые я время от времени адресую его младшему брату, почему-то не находят выхода. Вероятно, виноваты внушительные габариты оппонента? Или его более явные психические отклонения? Хотя и Иоанн не менее опасен из-за своей маниакальной склонности кромсать ножом кого попало. — Защита… — повторил он медленно, словно пробуя слово на вкус, — благородная цель. Но даже благие намерения могут быть искажены, покрыты грязью амбиций, жажды власти. Ты была всего лишь пешкой, помощник, даже не осознавая этого. Его рука тянется к охотничьему ножу в кобуре на бедре. Холодный блеск металла на заточенном лезвии действует отрезвляюще, как пощечина, как ведро ледяной воды под солнцем. Сейчас перережет мне глотку, и всё закончится. Вот вам и победитель. Сид медленно вертит нож в руках, после чего аккуратно подводит его кончик под мою рубашку. Лезвие плавно скользит под кромку ткани, вызывая неконтролируемый ужас и дрожь в теле. Холодная сталь, словно лёд, касается кожи живота. Я стискиваю зубы до скрежета, изо всех сил стараясь не выдать ни звука. Он внимательно смотрит на меня, словно ожидая моей реакции, а затем медленно отводит нож в сторону. В его глазах я вижу нечто, что заставляет меня внутренне напрячься ещё больше. Псих! Семейка маньяков! Со временем я вероятно смирюсь с тем, что почти каждая моя встреча с Сидами приводит к тому, что меня, едва живую, откачивают сектанты, которые ещё не совсем утратили рассудок или же я самостоятельно заползаю в какой-нибудь уголок, чтобы зализывать свои раны. Слышится треск ткани, Иаков резко отрезает от моей рубашки кусок ткани и складывает его в импровизированную повязку. — Однако убивать тебя сейчас было бы не по—честному помощник. До рассвета ты дожила, а я предпочитаю играть по правилам. — говорит он, аккуратно накладывая ткань на рану, ослабив жгут, — Считай это наградой за твоё везение.