Рассказ #18: Даже из жалости

Типичный дождливый день. Вода стекала с края моего зонтика ровными, скучными струйками. Я смотрел под ноги, считая трещины в асфальте. Домой. Читать. Ждать, пока этот день, как и все предыдущие, закончится. Именно тогда я увидел ее. Сидела на мокром бордюре, прислонившись к стене какого-то офисного здания. Дождь вымывал все цвета, оставляя лишь оттенки серого, и она идеально вписывалась в эту картину. Длинные черные волосы, промокшие насквозь, тяжело облепляли плечи и спину. В одной руке, бессильно опущенной на колено, она держала телефон. Экран был направлен в землю. Она не печатала, не звонила, не плакала. Она просто сидела, отдавшись дождю, и смотрела в никуду пустыми, слишком бледными глазами. «Поссорилась с парнем, — тут же пронеслось в голове. — Или с родителями. Не мои проблемы». Я сделал шаг, чтобы обойти ее, и тут мой взгляд зацепился за деталь: темно-синий пиджак, зеленая клетчатая юбка. Та же форма, что и у меня. Ноги остановились сами по себе, предав мой циничный внутренний комментарий. Я постоял секунду, чувствуя, как какое-то идиотское, незнакомое чувство поднимается из глубины. Не сострадание. Скорее... раздражение. Раздражение на эту картину безысходности, которая почему-то не давала мне просто уйти. Я развернулся и подошел. Дождь перестал барабанить по ее голове. Капли теперь падали на черную ткань моего зонтика, отдавая глухой, утробный звук. Я стоял над ней, не зная, что делать дальше. Слова вырвались сами, глупо и нелепо. — Пошли, а то заболеешь. Я не понимал, зачем это сказал. Это было странно, не в моих правилах. Но в этом жесте, в том, как я наклонил зонт, была какая-то мышечная память, будто я уже когда-то это делал. Она подняла на меня глаза. Голубые, как выцветшее небо после ливня. Пустые. Теперь, с близкого расстояния, я разглядел, что она болезненно худа. Плечи острые, ключицы проступали под мокрой кожей. — Зачем? — ее голос был тихим, придавленным, но в нем чувствовалась хриплая, яростная нота. Как у загнанного в угол зверька. Мозг тут же выдал саркастичный ответ, и я его озвучил: — Просто не хотел бы видеть приглашения на похороны от школы. Она ничего не сказала. Медленно, словно с огромным усилием, сунула неработающий, как я предположил, телефон в карман и поднялась. Я повернулся, и она пошла за мной, отставая на полшага. Я старался отодвинуть зонт в ее сторону, хотя это было бессмысленно. Она была мокрая, как речная крыса. Дом был пуст, как и ожидалось. На кухонном столе лежал конверт с деньгами и записка от отца: «Задержусь. На пару дней.» Обычное дело. Я взял конверт и двинулся в свою комнату, бросив через плечо: «Раздевайся.» Быстро переоделся в сухое, не слушая, что она там делает. Потом пошел набирать ванную. Женской одежды не было, поэтому я взял свои старые спортивные штаны и просторную футболку. Вернувшись на кухню, увидел, что она стоит на том же месте, у порога. Смотрела в свой мобильник, тыкая в негнущийся экран. Со стороны было видно, что телефон мертв. — Ванная набирается. Можешь идти. Сменка там лежит. Дальше делай что хочешь, я у себя. Я развернулся и ушел, не дав ей возможности ответить. Может, стоило показать, где полотенце? Нет. Я и так сделал для незнакомки слишком много. В комнате я уткнулся в книгу. Люблю читать, это способ выключить собственные мысли. Но сегодня они были громче напечатанных слов. Сквозь стену доносился шум воды. Наконец, он прекратился. Тишина. Можно читать. Время близилось к ночи. Я не выходил из комнаты, не знал, что она делает. Надеюсь, просто уснула на диване. Надеюсь, не устроит погром. Надеюсь, не принесет мне проблем. Шаги в коридоре. Легкие, почти неслышные. Она решила что-то спросить? Или уходить? Дверь в мою комнату открылась без стука. Она стояла на пороге в моих вещах. Штаны были ей велики, футболка висела мешком, подчеркивая ее худобу. Я не отрывался от книги, делая вид, что мне все равно, хотя внутреннее напряжение нарастало. Она вошла и села на пол, у края моей кровати, поджав под себя ноги. Сидела молча, глядя в пол. — Ты даже не спросил, что со мной случилось, — ее голос прозвучал приглушенно. Потом добавила: — Спасибо. Я промолчал. Я не спросил, потому что мне неинтересно. Завтра ты уйдешь, и все вернется на круги своя. В комнате повисла тягучая пауза. — Может, потрахаемся? — сказала она тем же ровным, пустым тохом. — В качестве компенсации. Мозг на секунду завис, обрабатывая эту фразу. Сарказм? Провокация? Глупость? Мысли о том, чтобы выгнать ее, стали навязчивыми и четкими. Я отложил книгу, чтобы наконец посмотреть на нее, и обомлел. Она уже поднялась с пола. Я даже не заметил, как. Мои штаны и футболка лежали на полу мягкой цветной кучкой. Она стояла передо мной полностью голая. Смотрела на меня странным взглядом — не соблазняющим, не пьяным, а... умоляющим? Одна прядь длинных черных волос упала ей на лицо, разделяя его пополам. Ее тело было очень худым, почти истощенным. Ребра проступали под бледной кожей, талия неестественно узкой. Но грудь была полной, слишком большой для такой хрупкой фигуры, отчего она казалась еще более беззащитной. Она слегка сутулилась, и грудь от этого печально опускалась вниз. Ноги тонкие, почти детские. Вся она была гладкой, без единого волоска, и это придавало ей вид нереальной, хрупкой куклы. Я резко отвел взгляд в сторону, к стене, чувствуя, как горит лицо. — Ты не хочешь трахаться, Сёта? — тихо спросила она. — Хотя бы из жалости? Осознание пришло с запозданием. Она назвала мое имя. Откуда? Мы не знакомы. Что, черт возьми, вообще происходит? Почему она это делает? В голове поднялась метель из вопросов и раздражения. Это было нелепо, нездорово и опасно. Мне нужно было это прекратить. Сейчас. — Прекрати, — прорычал я, и мой голос прозвучал тише, чем я хотел, но с непривычной для меня самого твердостью. — Иначе я тебя выгоню. Ее голова медленно поникла. Длинные черные волосы скрыли ее лицо занавесом. Она не заплакала, не сказала ни слова. Просто постояла так секунду, затем наклонилась, подобрала с пола мою одежду, развернулась и вышла из комнаты, беззвучно закрыв за собой дверь. Я сидел и смотрел на пятно на полу, где только что стояли ее мокрые следы. Воздух все еще был наполнен запахом моего же геля для душа и чем-то чужим, тревожным. Я поднял книгу, но слова снова расплывались. Теперь мне приходилось бороться не только с собственными мыслями, но и с навязчивым, отчетливым образом ее худого, бледного тела и пустых голубых глаз, в которых не было ни капли стыда, лишь одна всепоглощающая тоска.