Рассказ #17: И да, это было очень больно

Я достаточно давно не ездил на машине. Впрочем, довольно странно, что старшеклассник вообще ездит на машине, но меня это не волновало, она была взята где-то на углу, потому что была открыта, и этого вполне достаточно. Руки слегка тряслись, когда я смотрел на рулевое колесо, оно было холодным и чужим в них, но я продолжал вращать его, понимая, что тряска может вызвать подозрения. Я двигался по оживленной улице довольно умело, пересекая потоки других машин и пешеходные переходы. Да, ехал даже по тротуару — не стоит спрашивать меня, почему так делал. Однако во время движения я остановился. Точнее, остановился не я, а мой взгляд, увлеченный одной девушкой. Она шла впереди, против хода движения, ее тонкая трость постукивала по асфальту с четким, щелкающим ритмом. Я не сразу понял, что она слепая. Ее движения были слишком уверенными для того, кто ничего не видит. И тут я понял, что видел ее где-то, в классе, да? Когда я последний раз там был… — Звали вроде на Цу?... Стекло лобовины треснуло паутиной, когда капот накрыл ее. Она не упала, а как-то нелепо влетела через стекло в салон, с грохотом рухнув на пассажирское сиденье. — Попал… — Взгляд невольно двинулся в зеркало заднего вида, там были люди, они смотрели на других людей, которых я сбил, не успев увернуться от этой девушки. Стоило, наверное, остановиться, но я быстро выкинул ситуацию из головы, скоро был вечер, и мне было как-то плевать. Я двинулся дальше, постепенно истекая кровью из порезанных осколками рук. Хрипы девушки на сиденье рядом постепенно увеличивались, становясь влажными и булькающими. Может быть, она что-то сломала? Впрочем, меня это тоже мало волновало. Я скрылся с места происшествия, двигаясь дальше, в горные тропы. Девушка, вероятно, начала приходить в себя, потому что хриплые стоны начали обретать форму слов. — Что... случилось? — прошелестело рядом, слабо и растерянно. Я не ответил, продолжая ехать прямо. По голосу и по тому, как она двигалась, она была моей ровесницей, семнадцать-восемнадцать лет, да? Жаль портить ее жизнь подобной выходкой. Но, впрочем, меня это не волновало. Я не нажимал на тормоз, давя на газ все сильнее и сильнее. Ветер свистел в разбитом окне. Последний миг перед обрывом, в который свернул резко и без основательно, затем уже и я повернулся в сторону сиденья, туда, где она сидела, согнувшись и держась за бок. — Меня зовут Сакакибара. Спасибо за поездку. Следующие минут двадцать я чувствовал адскую боль. Тело перемолола железа машины, голова была пробита осколками скалы. Я умер с адской болью, и это было привычно, как щелчок выключателя. * * * Прозвенел будильник. Неприятный, резкий звон. Один и тот же. Всегда 7:35. В это самое время цикл начинается снова. Он начинается заново, если ты уснешь или потеряешь сознание, или ты умрешь. Воздух был густым. Он не пах, не имел вкуса; просто давил на легкие, как влажная вата. Я поднялся с кровати. Комната качнулась, но не из-за головокружения. Она всегда качалась, как декорация в ожидании следующего акта. В висках стучало, не сердце. Стучала временная петля. Я уставился в узор на ковре, пытаясь сосчитать повторяющиеся завитки. Две тысячи пятьсот сорок один. Всегда две тысячи пятьсот сорок один. Но с каждым циклом я сомневался в этом числе, и это было хуже, чем забыть. Знать и не верить себе — это и есть схождение с ума. — Что я ел вчера? Вопрос прозвучал внутри с такой идиотской простотой, что я ощутил только отвращение. Ответы не просто стерлись — они стали белым шумом. На месте вчерашнего дня, на месте всей прошлой жизни, на месте эмоций — помехи, как от неработающего телевизора. Спускаясь по лестнице, я наступил на ту самую скрипучую ступеньку. Звук заставил дернуться, Кукла, что когда-то была сестрой, она посмотрела в сторону лестница на меня, эти глаза, они были пусты, она точно моя сестра? Были ли она таковой когда то давно? Я покинул дом. Вышел на улицу, где солнце всегда было слишком ярким, а воздух — слишком мертвым. Бесполезно делать какие-то планы на 30 августа. Я двигался к проезжей части, не глядя на машины. Мне нужна была пауза. Отключение. Это был единственный момент, когда я чувствовал хоть что-то, кроме белого шума. Я шагнул. Звук тормозов и клаксона был заглушен мгновенно, словно кто-то выключил звук. Моё тело вывернулось в неестественной форме. Боль, ужасная, пронзительная, острая, была спасением. Я отлетел, врезавшись в фонарный столб. И тут... Трость. Отчетливые, идеально синхронные, щелкающие удары по асфальту. Они не были заглушены грохотом аварии. Они были чище, чем все звуки в этом мире. Тепло. Что-то мягкое и живое ткнулось в меня. Не от столба, не от машины. Сквозь адскую боль я почувствовал запах крови и пыли, а затем — запах чистого, холодного воздуха. Прозвенел будильник. 7:35. Я рванул с места, одержимый этой последней секундой. Ударился об дверь, не успев отпереть ее, вспомнил, как бьется стекло лобовины, а не как пользоваться ключом. Отпер. Крики сестры не были помехой, они были частью фона. Я бежал, пока не увидел ее. Почему её местоположение, её маршрут, почему он изменился? Нет, что-то здесь не так, я сбил её, когда я, черт возьми, сбил её? Неделю, две, три? Сколько дней назад? Она была бы в другом месте, и сейчас я умер с левой части тротуара, а она по стоит по правую часть, она слепая, она не могла подбежать ко мне! Я рухнул на колени, не из-за усталости, а потому что логика мира треснула. — Цумуги. — Имя сорвалось с губ. Затем я услышал голос. — Имя Сакакибара что-нибудь тебе говорит? Ее тонкая трость опустилась, коснувшись асфальта нежным, завершающим ударом. Она слегка наклонила голову, и я увидел: ее глаза, казавшиеся пустыми, были наполнены холодной, ясной памятью. — Ты мне его сказал, Сакакибара. — Ее голос был живым, человеческим, и от этого он казался самым громким криком в мире. — И да, это было очень больно. Ты не мог бы не делать этого снова?