Когда он приблизится к концу пути

Разговоры, полунамеки, шутки, сплетни вокруг семьи. Грязь чужих ртов, обмусоливающих твое имя, сам звук твоего имени. И все потому, что ты не на той женился, не ту выбрал. Нет! Все должно быть идеально. Без чужой слюны на семейном древе. И семейка Блэк не подходила уж во всяком случае. Они-то запятнали себя так, что вовек не отмоешь. Злость берет при мысли — почему нельзя уследить за всеми этими отпрысками знатных фамилий?! Почему нельзя посадить под замок ошалевшую девицу, почему нельзя ее наказать? Чтобы знала свое место! Впрочем, эта ошалевшая девица умерла для меня — и для всех. Если чужие рты получили дозволение пробовать ее имя на вкус — значит, ее больше нет. Седрелла Блэк — а теперь Седрелла Уизли — сама вырыла себе могилу, собственным побегом и замужеством, собственным дозволением разодрать на ней одежды семейной чести. Ни одно пятно не смеет запятнать мой манжет, воротник моей мантии, даже подол моей мантии! Если бы я мог, то пошел бы по воздуху — только бы не было на подошвах пятен. Потому что меня тошнит от грязи. Но ведь бывает и иная грязь, чем та, что под ногтями у мистера Берка — та, грязь в прошлом: через две недели после того разговора с Седреллой я ушел из его магазина, поступив по протекции Боргина в секретари к мистеру Розье. Боргин так обрадовался, что я больше не стою на его пути к вожделенному месту первого помощника и наследника Берка, что расхвалил меня Розье так, словно я ему родным братом приходился. Личный секретарь — удобная должность, если хочешь жениться на дочке хозяина. Личный секретарь из хорошей, пусть и бедной семьи — еще более удобная должность. Я должен был содержать в порядке многочисленную, кажется, политическую переписку Розье с иностранными волшебниками. Иностранных языков я не знал, а потому Розье мог не бояться, что я стану читать его письма и узнаю что-то не предназначенное для моих глаз. Впрочем, даже знай я языки, на которых велась переписка, я не стал бы читать письма. Я не жена Синей Бороды, чтоб лезть не в свое дело, рискуя всем из-за глупого любопытства. Я легко подружился с Фелицией Розье, она охотно говорила со мной, принимала мои ухаживания. Она не особенно нравилась мне. Фелиция не была шумной или вульгарной. Она любила стихи и постоянно ходила с мечтательным видом. Однако из-за этой мечтательности она была крайне неопрятна. То и дело я замечал на ее пальцах пятна от чернил — хотя что стоило использовать заклинания против клякс, книги она небрежно бросала где придется, а на подоле ее дорогих мантий всегда были пятна грязи или мокрые разводы. И все же, несмотря ни на что, однажды я пригласил ее к себе домой. Я волновался гораздо меньше, чем когда должна была прийти Седрелла, но сделал очень тщательную уборку. — Придет девушка? — спросила меня Мегара. — Да, поэтому сиди у себя. — Красивая? — Не твое дело. — Она не нравится тебе? Она нечистокровная? Или некрасивая? — Убирайся к себе! — Она недостойная, да? — Уходи, или я тебя ударю. В последнее время мне часто было очень трудно сдерживать себя. И чаще всего приступы гнева у меня вызывала именно Мегара. Ее уродливое лицо, ее вечно грязная одежда и заискивающий голос словно напоминали мне, что я еще не выбрался из той грязи, на жизнь в которой обрекли нас наши с ней предки. В тот день я так и не смог полностью подавить свой гнев, а потому разговор с Фелицией не клеился. Впрочем, сама она этого, кажется, не заметила. Она читала мне какие-то стихи, дважды опрокинула чашку с чаем, усыпала крошками от печенья весь стол и восемь раз попала рукавом в тарелочку с джемом. Когда она ушла, я понял, что больше не приближусь ни к ней, ни к ее семье. Они стали мне отвратительны.