Часть 12

      Маринетт уже давно смирилась с тем, что для предотвращения акуматизации ей нужны надежные способы успокоиться. Риск победы Бражника был слишком велик, если бы она позволила себе слишком паниковать, или слишком злиться, или слишком бояться…       Но обычный человек не может постоянно сохранять спокойствие. Это было невыполнимо. А Леди Баг или нет, Маринетт все равно была обычной девушкой.       Лучшим методом, который она нашла, было правило одной минуты. Все, что ей нужно было сделать, — это позволить себе в течение минуты испытать все эмоции, делая все, что придет в голову, чтобы выразить их — паниковать, кричать, швырять сумку через всю комнату, — а затем крепко закутать это чувство и заставить себя расслабиться.       Так что на то, чтобы разобраться с Адрианом Агрестом, она дала себе всего минуту. К счастью, минута — это все, что ей было нужно… и все, с чем он мог справиться.

***

      Адриан вздрогнул от ее испепеляющего тона и отступил назад, когда она шагнула вперед, чтобы справиться с ним. — Маринетт…       — Прежде всего, не тебе решать, усложнил ли кто-то жизнь Леди Баг и Кота Нуара. Насколько я знаю, ты не являешься ни тем, ни другим! Леди Баг и Кот Нуар никогда не жаловались на гражданских, ни на акуматизированных, ни на кого-либо еще; единственный, на кого они жаловались, — это Бражник, и у них есть на это полное право.       — П-погоди, Мари…       — Во-вторых, гражданское лицо никогда не виновато в том, что кто-то подвергся акуматизации! — Она ткнула пальцем в лицо Адриана. Она почувствовала шок Феликса. — Единственный виновник — Бражник, так что не вздумай обвинять Феликса в том, что произошло по вине Бражника!       — В-третьих, даже если люди могут быть виноваты в появлении акумы, есть гораздо хуже люди, на которых можно возложить вину. Например, Хлоя, твоя подруга детства, которая была причастна к акумации почти всех наших одноклассников и даже некоторых их родственников, — Она резко усмехнулась. — Значит, это хорошо, что мы не обвиняем людей в том, что они доводят других до аукумации, верно, Адриан?       — Маринетт, это не…       — И наконец… — Она глубоко вдохнула и громко выдохнула, выплеснув вместе с этим ярость. — Меня тошнит от всего этого… — Она указала жестом на двух мальчиков, — что бы это ни было. Вы кузены, и, конечно, вы не ладите друг с другом, я могу это понять. Я тоже не очень люблю своих кузенов. Но это? Твои постоянные придирки, регулярные нападки на характер Феликса… — Она вздохнула и смахнула непролитые слезы. — Это уже слишком.       — Я не срывался на нем!       — Это правда, ты делаешь это не так часто, как он, — Она посмотрела на Феликса, который пытался выглядеть невинным. — И я отчитываю его за это. Но это ты сказал, что если Феликс что-то потерял, значит, ему на это наплевать. Это ты сказал, что он усложняет работу Леди Баг. Ты все начинаешь, Адриан.       — Я не начинаю! — отрицал Адриан. — К тому же, даже если бы и начал, ты не знаешь, какой он, когда мы одни. Он жестокий, Маринетт.       — Ты уверен в этом? — спросила она. — Потому что, Адриан, Феликс в последнее время стал вести себя намного лучше. Ты этого не замечаешь, потому что не проводишь с ним время, но нет необходимости постоянно порочить его.       — Но он вызвал ту акуму на годовщину…       — И это был действительно подлый поступок, я понимаю, Адриан, — Она сверкнула глазами. — Но дальше?       Он отступил назад.       — Судя по твоим действиям, ты либо считаешь, что твой собственный кузен не достоин высокого отношения, либо никогда не думал о нем высоко, — Она скрестила руки. — Так что же?       Он бросил на нее разочарованный взгляд. — Маринетт, дело не в Феликсе. Дело в том, что вы двое сговорились унизить Лайлу!       — А ты бы предпочел, чтобы она унизила нас? — спросил Феликс, повторяя ее позу. Он кивнул ей. — Потому что Росси пытается сделать именно это. Она придумывает свою маленькую ложь, доводит класс до бешенства и направляет ее на нас. Она хочет, чтобы твой «хороший друг» была несчастна, Адриан.       — Она просто… хочет друзей. Обида на нее ничего не изменит.       — Но если ее опекать, будет только хуже.       — Она никому не делает больно.       Она бросила взгляд на Адриана. — Ты можешь говорить так, когда сам будешь терять друзей из-за Лайлы. Но я не хочу слышать от тебя ни слова, пока этого не произойдет.       — Маринетт, это просто недоразумение! — сказал Адриан. — Послушай, Алья очень беспокоится о тебе с тех пор, как ты начала общаться с Феликсом…       — Если Алья беспокоится, она может сказать мне об этом сама. Никому из нас не нужно, чтобы ты вмешивался от нашего имени, — Если бы Алья хотела что-то сказать, она могла бы сказать это Маринетт в лицо, вместо того чтобы ходить за ней по пятам в течение последнего месяца. Маринетт ничего не слышала от своей лучшей подруги, даже просьбы помочь посидеть с ребенком или заказа из пекарни.       — Маринетт… — Адриан протянул руку, чтобы дотронуться до нее, но она отстранилась.       — Я иду домой. Разве тебе тоже уже не пора? — Адриан вздрогнул, и Маринетт постаралась не чувствовать себя ужасно. Она отвернулась. — Пока, Адриан.       — Маринетт, подожди…       Она ушла, и Феликс последовал за ней из школы. Адриан попытался пойти с ними, но его телохранитель поймал его, как только он вышел из школы, и отвел обратно в особняк Агрест. Маринетт заметила, как Феликс ухмыляется, глядя вслед удаляющемуся Адриану. В ее груди зародилась ужасная, не проходящая боль. — Что ж, думаю, мы прекрасно справились с этим.       — Феликс? Не обижайся, но сейчас я не хочу об этом слышать.       — Маринетт?       — Я знаю, что ты уже говорил о праздновании, но мне не по себе. Я… Ты можешь оставить меня одну? Хоть ненадолго? — Над головой клубились темные тучи, надвигалась угроза дождя, и Маринетт подняла глаза к небу, а затем снова посмотрела на Феликса.       Выражение его лица было нечитаемым, но он кивнул. — Хорошо. Хочешь, я сообщу в школу, что ты заболела? Чтобы ты могла подольше побыть дома.       — Это очень мило с твоей стороны, Феликс. Спасибо.       — Не думай об этом, Маринетт, — Он улыбнулся — редкое удовольствие для лица, привыкшего к ухмылкам. — Надеюсь, тебе скоро станет лучше.       — Да… Я тоже на это надеюсь.       Маринетт отправилась домой, минуя родителей, в свою спальню, наполненную напоминаниями об Адриане. Его фотографии были наклеены на стены, его расписание висело на потолке, его подарки лежали в ее сундучке. По ее щеке скатилась слеза, когда очередной осколок разбитого сердца пронзил ее сердце.       Она почувствовала маленькую руку на своей руке. — Маринетт?       Всхлип застрял у нее в горле, и она с ожесточением подавила в себе эти эмоции. — Тикки, — прошептала она, — я больше не хочу так жить.       Потому что Адриан, которого она любила, был… против нее. Только так она могла это описать. Он смотрел на ее сторону, смотрел на сторону Лайлы и решил поддержать лжеца, но считал, что это она была не права за… что? Сопротивлялась? В том, что Феликс на ее стороне? Она рассеянно подумала, поддержит ли он ее, если она бросит Феликса, ведь он так ненавидит Феликса, и содрогнулась от этой мысли. Еще один пример в копилку. Как она могла даже подумать о том, чтобы бросить друга только для того, чтобы понравиться Адриану? Кто так поступает?       Маринетт, видимо, да.       — Мне не нравится, какой я становлюсь, когда влюблена в Адриана, — призналась она, глядя на свою квами. — Мне не нравится, что он становится центром моего мира. Мне не нравится, что я пренебрегаю своими моральными принципами, чтобы сделать его счастливым, — Ведь именно поэтому она и пыталась идти по высокой дороге: чтобы сделать его счастливым. — Я… я не хочу больше любить его, Тикки.       Квами обняла ее. — Все в порядке. Ты не обязана любить того, кого не хочешь. Ты просто должна отпустить его.       Боль в ее сердце усилилась втрое. — Как? — задыхалась она, плача еще сильнее.       Тикки провела остаток дня, направляя ее. Сначала она провела сеанс медитации, чтобы успокоить ее. Затем они с Тикки перебрали все подарки, которые она планировала когда-нибудь подарить Адриану, аккуратно развернули каждый из них и решили, что с ними делать. Маринетт не хотела, чтобы они находились в доме — воспоминания о ее намерениях все равно останутся там, — поэтому в выходные они планировали отдать их в магазин по уходу за вещами. Она удалила фон коллажа на своем компьютере. Расписание было вычищено дочиста, а отпечатки пальцев сошли с ламинированной бумаги с помощью дезинфицирующего средства для рук, и Маринетт пришлось вспомнить все, что она сделала, чтобы получить эту информацию. В конце она снова чуть не расплакалась, на этот раз от стыда.       И наконец, фотографии. Она вспомнила часы, проведенные в журналах и Интернете. За исключением нескольких групповых снимков, на которых он был запечатлен, все ее фотографии были сильно отфотошоплены. Она снимала их со стен одну за другой. На этой сохранилась большая часть его улыбки, подумала она, а на этой его лицо не изменилось, но он выглядел таким усталым…       Она не знала, зачем ей эти фотографии. В тот момент это казалось рациональным, но… многое казалось рациональным, когда она пыталась заставить его полюбить себя. Поэтому она положила их в прототип своей коробки с дневником и позволила Тикки спрятать его.       — Прощай, Адриан, — Слова были последними, но казались необходимыми. Он не мог ей больше нравиться, если она хотела остаться в живых.       На следующее утро она проснулась с ощущением, будто из нее выжали все соки. В этот раз она пришла вовремя, ее мысли были слишком встревожены, чтобы позволить ей долго спать. Она встретила Феликса у дверей школы.       — Тебе лучше? — спросил он, ведя ее внутрь.       Она заколебалась. — …Немного. Но скоро мне станет лучше, — Тикки ободряюще улыбнулась ей из сумочки. — Я ничего не пропустила?       — Просто очередная истерика Росси, — Он закатил глаза, когда они вошли в раздевалку. — Честно говоря, я должен задуматься о ее родителях, если она считает такое поведение приемлемым. В любом случае, я получил твои записи и… — Его голос застрял в горле и оборвался нечленораздельным кваканьем, когда его глаза расширились. Маринетт проследила за его взглядом, и ее рот раскрылся.       Вокруг ее шкафчика собралась небольшая толпа. На нем красной аэрозольной краской было написано слово «Шалава». Маринетт подошла к шкафчику, отвлекаясь от увиденного, и открыла его. Все в нем было вымазано той же краской, испортив несколько учебников и украшений. Она протянула руку и потрогала его. Сухой камень.       — Кто-нибудь, позовите учителя! — Яростный голос Феликса вывел ее из транса. Он никогда раньше не звучал сердито. Его изумрудные глаза сверкнули, когда он окинул взглядом толпу. — Кто из вас это сделал? — потребовал он. — Это уничтожение частной собственности! — Она чувствовала, как все смотрят на нее. Думали ли они, что она заслужила это? Жалели ли они ее? Неужели…       — Месье Грэм де Ванили, прекратите кричать, — Мадам Менделеева вызвала учительницу. — Итак, что именно здесь происходит… — Она остановилась, увидев нанесенный ущерб. Ее губы истончились. — Маринетт, ты в порядке?       Она попыталась заговорить, но слова не шли. — Я не…       — Я думаю, у нее шок, мадам Менделейв, — сказал Феликс.       Мадам Менделейв кивнула, на ее лице ясно читалось беспокойство. — Отведите ее в кабинет медсестер. Я выясню, что здесь произошло.       Феликс пытался вывести ее из комнаты, когда что-то грохнулось на пол. Баллончик с красной аэрозольной краской покатился по полу и ударился о ее ногу. Маринетт подняла его: он был того же оттенка, что и краска на ее шкафчике.       Алья, которая только что открыла свой шкафчик, чтобы баллончик выпал, в ужасе уставилась на него. — Маринетт… — ее глаза искали глаза Маринетт, — Девочка, ты же знаешь, я не…       — Алья…? — Неужели Алья… неужели она сделала это…? Слезы текли ручьем. Почему она… И Маринетт вспомнила вчерашний день, вспомнила, как заставила Алью потерпеть неудачу, и стиснула зубы. — Алья как ты могла?       Она вздрогнула, на ее лице отразилось предательство. — Девочка, ты же меня знаешь! Я бы никогда… я никогда в жизни не видела этой банки!       И теперь она лгала ей?! Маринетт отвернулась. — Оставь это, Алья, — Ее голос сорвался на всхлип. Она не хотела слушать, что скажет Алья. Передав банку мадам Менделейв и она убежала.