1. Гостья из Сибири

Зал прилёта в Сочи гудит. Люди обнимаются, кричат, тащат чемоданы. Ева стоит у ленты транспортёра, сжимая в руках свой небольшой рюкзак. На ней свободные светлые джинсы-клёш, которые слегка волочатся по полу, простой чёрный топ, открывающий тонкую талию, и светлые кеды. Волосы — светло-русые, окрашенные в далеко не дешевой аир-тач технике волосы небрежно стянуты в пучок на затылке, а две выбеленные пряди красиво обрамляют ее милое личико, выполняя функцию очень даже прикольной челки. Лицо чуть подзагоревшее, хотя ее отпуск только начинается. И макияж – как всегда естественный, что хочется поверить в ее полную натуральность, хоть это и не совсем так.

Она чувствует себя уставшей и одновременно взбудораженной. Как же тут тепло, не то что в их суровой Сибири! Она никогда не была в Сочи одна, зато ездила сюда почти каждое лето с мамой, иногда и папа присоединялся к  ним. А еще она когда-то жила в соседнем южном городе с бывшим парнем, правда всего полгода. Но самое страшное в этой истории, что она никогда не видела человека, который вот-вот её встретит, вживую. Лента дёргается. На неё выплывает чемодан — бордовый, потёртый, с наклейкой на боку, которую когда-то зачем-то налепила, скорее всего, её мамулька. Она хватает его, ставит на колёсики и идёт к выходу. Кеды мягко стучат по плитке. Сердце колотится.

В толпе встречающих она видит его. Практически сразу. Он слишком красив по её скромному мнению, чтобы его не заметить. Он стоит у стеклянных дверей, прислонившись к колонне. На нём тёмно-серая футболка, чёрные джинсы, светлые кроссовки. Руки засунуты в карманы. Он не держит табличку, не машет рукой — он просто смотрит на выход, как будто ждёт кого-то, кого не очень-то хочет видеть.

Он выглядит даже чуть младше своих лет. Ему тридцать шесть, но его взгляд словно северный ледник: такой же холодный и даже немного пугающий. На руке, которую он достаёт из кармана, чтобы поправить ремешок часов, она замечает татуировку, уходящую под рукав. Он красив не тем, что есть у мальчиков с обложек, а статью взрослого мужчины, который многое видел и не собирается это обсуждать. Более того: кажется, что он даже не хочет это вспоминать.

Она аккуратно подходит к нему. Чемодан катится за ней с лёгким шумом

.

         — Саша? — спрашивает она. Голос звучит спокойнее, чем она себя чувствует.

Он переводит на неё взгляд, смотрит несколько секунд. Его взгляд скользит по её лицу, по волосам, по открытой талии, по джинсам. Он ничего не говорит. Он просто смотрит. В этом взгляде нет ни тепла, ни оценки — только странное, тягучее изучение.

           — Ева, — говорит он наконец. Голос у него низкий, но все равно еще молодой. — Ну привет!

           — А я думала, дяди должны радоваться, когда племянницы приезжают.

               — А я тебе разве дядя? — спрашивает, будто отыгрывая удивление. — А, да... Обалдеть, точно! Дядя. Но какой...

    Она усмехается. Саркастично, но без злости.

           — Двоюродный, Саш.

    Он не отвечает. Он просто забирает у неё чемодан, разворачивается и коротко бросает:

               — Машина на парковке. Пошли.

Через минут пять бесящих скитаний по переполненному курортному аэропорту, они наконец доходят до места. В машине пахнет блаженно — кожей, освежителем и немного табаком. Курит, значит. Он открывает ей дверь, она садится, он закрывает за ней. Не как шофёр, а как человек, который привык, что за ним идут.

Они выезжают из аэропорта. В машине тихо. Ева смотрит в окно на пальмы, пытаясь понять, настоящие они или искусственные, поглядывает на море вдалеке, на яркое солнце. Внутри неё всё сжато, как пружина.

            — Ты голодная? — спрашивает он, не поворачивая головы.

             — Немного, — признаётся она.

             — Тогда поедем через набережную. Я знаю одно место, там вкусные блинчики. Не ресторан, просто маленькая забегаловка, но ты не пожалеешь.

             — Кормишь с порога?

                 — Я должен убедиться, что ты не упадёшь в голодный обморок, пока будешь здесь. Ты же, как выяснилось, моя племянница, как-никак. Типа в ответе я за тебя и всё такое...

Она смотрит на него. В его голосе — лёгкая, тёплая ирония. Он не сухарь. Он просто сдержанный. И конечно же он изначально знал, кто ему дочь его двоюродной сестры, просто явно не мог удержаться от своих глупых шуток и не особо то охотно признает их родство, учитывая, что они даже ни разу не виделись, только лайкали друг друга в инсте и списывались, когда она предупреждала, что планирует поездку в Сочи. И то, не особо то и инициативен об был с ней в переписках... Порой ей казалось, что она прилипала. И смелости приехать она набралась лишь потому, что устала от всего, от чего только можно устать за двадцать три года.

Они останавливаются у маленького киоска на набережной. Он покупает ей блинчики с творогом и ягодным соусом, себе — кофе. Они сидят на лавочке, смотрят на море. Ветер такой тёплый и влажный, что хочется провалиться в экстаз.

              — Спасибо, — говорит она, откусывая блинчик. — Реально вкусно!

              — Я знаю, — лыбится. — Я тут уже года три перекусываю.

Она смотрит на него. Его профиль, сильные руки, тату на предплечье...

              — Ты всегда такой заботливый?

              — Нет, — отвечает сурово, но тут же смягчается. — Но ты — особый случай.

              — Почему?

Он смотрит на неё. В его глазах — тихая, тёплая усталость.

             — Потому что я редко вижу своих родственников. И редко кого-то пускаю в свой дом. А ты — первая за долгое время, кого я не хочу выгонять. Да и в целом... Ты, как будто бы, единственная из родственничков, кто вообще вспомнил обо мне и проявил интерес. Остальным, я так понимаю, это и даром не сдалось.

Она смеётся, смущенно поправляя волосы.

              — Вон оно как... Это лучший комплимент за сегодня!

Они доедают и после возвращаются в авто. В машине тишина, но она не давит. Это спокойная тишина, как у людей, которым даже помолчать друг с другом есть о чем.

Спустя минут двадцать они доезжают до «пункта назначения». Дом оказывается небольшим, но стильным. Современный ремонт, светлые стены, деревянные полы, несколько растений, большая гостиная, открытая кухня, второй этаж с уютной и даже, можно рискованно отметить, маняще-соблазняющей спальней и панорамные окна, в том числе и в комнате, которую Саша выделил ей, с видом на горы где-то вдалеке.

              — Я поставил цветы, — говорит он слегка смущённо. — Думал, тебе будет приятно. Вы, девчонки, же любите такое.

              — Чего-ооо? Ты думал обо мне до моего приезда, реально? — удивляется.

              — Я всегда думаю о тех, кто останавливается у меня, — улыбается нежно. — Просто не всегда это показываю.

Она садится на кровать. Пружинит. Уютно.

               — Спасибо, Саш. Правда. Это такая милота, я даже удивлена!

      Он кивает, немного неуверенно стоя в дверях, как будто хочет ещё что-то сказать, но не знает как.

               — Я сегодня работаю до девяти, — резко забрасывает он. — Но если хочешь, могу взять завтра выходной и показать тебе город. По-настоящему. Тем более я обещал, когда списывались.

        Она поднимает бровь.

              — Ты серьёзно?

              — Ну конечно, — пожимает плечами. — Я хочу, чтобы ты увидела город не только в его заезженных видах. Я знаю места, где нет туристов.

              — О, это вот это уже годно! — воодушевленно вскликивает.

      Он улыбается — коротко, почти застенчиво.

             — Тогда договорились. Завтра.

      Он уходит, оставляя дверь приоткрытой.

Ева сидит на кровати, оглядывая комнату и думает:

«Он совсем не такой, как я представляла. Зря я думала, что навязываюсь. Он лучше, чем я ожидала».

Через десять минут она выходит в гостиную. Саша уже уехал на работу. На кухонном столе лежит записка: «Еда в холодильнике. Салат, курица, фрукты. Ирис — вон тот чёрный кот — не кусается, но уважения требует. Если что — звони».

Она смеётся, забавляясь его старой закалке, которая подбивает его писать бумажные напоминалки вместо того, чтобы отправить короткое сообщение в телегу. Она аккуратно и даже трепетно складывает записку и убирает в карман, будто жалеет выкинуть.

Ирис сидит на подоконнике. Чёрно-серый, гладкий, с зелёными глазами. Весь в хозяина: красивый и гордый.

            — Привет, Ирис, — здоровается, подходя ближе. — Ты такой красавчик! Прям как твой папка.

Он моргает. Медленно. Пока что с подозрением.

Она протягивает руку, позволяя ему себя обнюхать, после чего темношерстный красавчик с удовольствием упирается мордочкой в её ладонь и нежно мурлычет.

           — Я тебе понравилась! — довольно щурится. — Я знала.

Она сидит на диване, продолжая наглаживать нового друга. В доме тихо, спокойно, а внутри неё — странное чувство. Она думает о завтрашнем дне, о том, что он сам предложил показать ей город. Это именно то, о чем она мечтала все время до прилета, но... Куда это приведёт? Впервые за долгое время в этом городе она чувствует, что хочет остаться здесь как минимум надолго.

Хотя до этого ей удавалось бывать здесь практически каждое лето с мамой, иногда даже с папой. Но никогда еще она не ощущала такую тягу к этому месту. И, кажется, уже ясно, что дело тут совсем не в месте...

________________________________________________________________________________________________________

День пролетел так мгновенно, что она не заметила, как завалилась спать. Конечно, после прохладного душа. На следующее утро Саша ждёт её на кухне. На нём белая футболка, шорты и кроссовки. В руках он держит две бутылки воды.

          — Доброе утро. Ты готова?

           — К чему? — спрашивает, на автомате выпивая скучающий на столе стакан воды.

           — Это сюрприз. Но оденься удобнее — будем много ходить.

Она одевается буквально за 5 минут, спускается назад, забирает одну бутылку воды, хватает с собой первый попавшийся на тарелке бутер, и они выходят из дома. Солнце уже высоко, воздух горячий и влажный.

Саша не ведёт её по туристическим тропам. Он сворачивает в переулки, мимо старых домов с виноградниками, мимо маленьких двориков, где сушится бельё, мимо шумных рынков с запахом свежих трав и рыбы.

             — Здесь живут местные, — показывает на узкую улочку. — Туристы сюда не заходят. А не заходят, потому что, дураки, не знают, что здесь — лучший хлеб в городе.

Он останавливается у маленькой пекарни. Старый деревянный прилавок, за ним — женщина с добрым, чуть морщинистым лицом. Она узнаёт Сашу, кивает ему и улыбается во все зубы. Он покупает горячую булку, отламывает кусок и протягивает Еве. Она берёт, пробует. Хлеб тёплый, хрустящий, с солёной корочкой.

             — Я редко ем хлеб, но... Это божественно! — с восхищением вскликает.

            — Я прихожу сюда почти каждое утро. Это мой ритуал.

            — И сколько у тебя еще таких ритуалов?

            — Достаточно, — самодовольно улыбается. — Они помогают держать себя в руках, даже когда внутри всё разваливается. Ну и в целом разбавляют нашу серую жестянку позитивом.

Она смотрит на него вдохновленно.

    Он говорит это так легко, но за словами прямо-таки чувствуется тяжесть и трагичный опыт былых лет.

             — А что разваливается внутри тебя?

Он молчит почти полминуты, но все же неуверенно отвечает:

            — Иногда мне кажется, что я слишком долго живу один. И уже забыл, как делить с кем-то пространство.

Она немного теряется от такого ответа.

             — А со мной тебе не кажется... — не успевает договорить.

             — Мне кажется как раз благодаря тебе я и вспомню. С большим удовольствием!

Она довольно лыбится, словно счастливый ребенок. Он ведёт её дальше — через ещё три переулка, мимо гаража со старыми автомобилями, мимо двора, где дети играют в мяч. Они оказываются на старой каменной лестнице, спускающейся прямо к морю. Она ведёт вниз, к воде, и заканчивается маленьким деревянным пирсом, скрытым от глаз высокими кустами.

Никого вокруг. Только волны.

              — Это моё место, — говорит совсем тихо. — Когда хочу побыть один, я прихожу сюда. Никому не говорил об этом пирсе.

              — Но меня привёл, — размышляет она. — Почему?

   Он садится на край пирса, свесив ноги. Она садится рядом.

              — Потому что ты — не просто гостья, — немного нервничает. — Ты — семья. А семья — это те, кто могут знать твои тайные места. По крайней мере я всегда хотел видеть рядом с собой именно такую семью.

     Она смотрит на воду. Она тёплая, прозрачная, почти аквамариновая.

                — У тебя есть место, где ты чувствуешь себя собой? — тут же интересуется.

                — Пока нет, — признаётся. — Может, это место станет моим.

     Он поворачивается к ней, и в его глазах — тихая, тёплая тоска.

                — Ев, я бы хотел, чтобы ты чувствовала себя здесь как дома.

                — А ты сам чувствуешь себя здесь как дома, Саш?

Он медлит, замечая, как проказно она вставляет его имя в конец предложения, в ответ на то, что и он наконец начал называть её по имени.

                 — Я чувствую себя здесь безопасно. А про дом... Пока слишком сложно, чтобы ответить.

Они сидят на пирсе около получаса, болтая о мелочах — о том, как он родился в этом городе, как привык к южному солнцу, как боится только одного — что однажды ему станет скучно жить и признается, что такое случалось с ним уже ни раз, но пока он успешно и вовремя выводит себя из этих состояний. Она слушает с неподдельным интересом, кивает, иногда задаёт вопросы. Ей не хочется уходить. Но солнце начинает припекать, и им приходится вернуться. Остаток дня Ева отсыпается и разбирает остатки вещей, раскидывая по полкам в комнате, которую ей выделили. Акклиматизация дает о себе знать, так как один поход на берег уже ударяет по её самочувствию.

Вечером он готовит ужин — пасту с морепродуктами. Он делает ее так, будто это привычная для него еда в то время, как для Евы — это целый деликатес. Нет, не потому что нет на такое денег. Её семья довольно обеспечена, да и она сама сильно не бедствует, парень содержит её насколько может. Просто для её родной Сибири это не так привычно, как для южан. Она сидит на столешнице, болтает ногами и смотрит, как он режет овощи. Ирис лежит у её ног и ждёт, пока кто-нибудь случайно или же из жалости к бедному голодному животному уронит кусочек.

           — Ты так хорошо готовишь, — восхищенно заявляет.

           — Я научился, — отвечает почти сухо. — Чтобы не зависеть от ресторанов. И чтобы иногда баловать персонал своей домашней стряпней. Один раз, когда я принес очередное блюдо на пробу, повара чуть доработали его и утвердили как «блюдо от управляющего», по четвергам на него скидка, кстати.

               — Очуметь! Ну ты могёшь, Сашка!

Он поднимает голову. Смотрит на неё.

            — Спасибо, племяшка!

Она перестаёт болтать ногами. Смотрит на него.

            — Слушай. Ты можешь называть меня как хочешь. Только не племяшка, умоляю тебя!

Он застывает на секунду. Потом продолжает резать овощи, будто стараясь выдворить из себя смех. Её нарекание его скорее смущает, чем веселит, но не хочется ее ругать. Поэтому он как и большую часть своей жизни просто переводит всё в шутку.

            — Хорошо, Ева... Кстати, как вас по батюшке?

            — Сергеевна, — нехотя отвечает и тут же подкалывает. — Но если назовешь по отчеству, смотаюсь отсюда быренько, понял?

Саша, теперь уже совершенно искренне хохочет, по отечески трепля ее светлые волосы на макушке.

           — Эх-хх, Ева-Ева, ну никак тебе не угодишь! Я уже прям чувствую этот нарастающий негатив...

            — Да ну тебя!

Он не отвечает. Лишь смеется вместе с ней, отвлекаясь от готовки.

    Но спустя время, когда он ставит перед ней тарелку с готовой пастой, его рука задерживается около нее на секунду дольше, чем нужно. Она это замечает, но мысленно отнекивается, решая, что снова надумывает себе лишнего.

Они ужинают. Говорят о фильмах, книгах, о том, почему Ирис не любит кошачьи корма и вечно лезет на стол. Всё просто. Но в этой простоте есть что-то, что заставляет её сердце биться быстрее. Возможно, банально — правильный человек рядом. Пусть и просто родственник.

После ужина она стоит в дверях кухни, смотрит на его спину, когда он моет посуду, словно прожигая в нем гигантскую дырку.

            — Саш, — окликает его.

            — Ммм?

            — Спасибо за ужин. Вкусно! И вообще, не ожидала, что мужики умеют быть такими хозяйственными... 

            — Я не всегда такой, — говорит он, не оборачиваясь. — Но с тобой почему-то хочется похозяйничать. Может, потому что ты — семья. Или потому, что ты не пытаешься меня изменить.

            — Так это я только приехала... А что, если захочу тебя изменить?

            — Я буду сопротивляться, даже не надейся. — театрально задирает нос, отыгрывая свою роль барина, которая веселит её все больше. — Запомни, Евка. Горбатого могила исправит. И больше ни-че-го!

Она улыбается, чувствуя, как внутри разливается тепло. Она уходит в свою комнату, сваливается на кровать и смотрит на горы, мечтая, чтобы этот месяц отпуска длился вечно.

___________________________________________________________________________________________________________