2. Пепелище прошлого

___________

Утро начинается с солнца. Ева просыпается от того, что свет бьёт прямо в лицо через огромное панорамное окно, которое она забыла завесить жалюзями с вечера. Она лежит несколько минут, просто глядя на излюбленные горы, которые кажутся бесконечными. Она даже никогда не поднималась в них, но они уже кажутся такими родными и привычными... Ирис сидит на подоконнике и смотрит на неё с лёгким упрёком, будто говорит: «Ты долго спишь, а у меня на тебя планы, кожаная».

Она встаёт, натягивает легкие брюки молочного цвета и такой же молочный топ, наскоро собирает волосы в крабик и выходит в гостиную. Саша уже ушёл на работу. На столе — записка: «Завтрак в холодильнике. Я вернусь к вечеру. Если скучно — во дворе есть гамак. Саша».

Она улыбается: снова его савдеповская передача информации. И самое что забавное — за эти дни он еще ни разу не позвонил ей. Если уходит, то дает о себе знать лишь лично, вечером. Зато странные записочки оставлять — мы тут как тут. Забавный дядька.

     Как и в прошлый раз, она сворачивает записку и убирает в карман, зная, что все равно выбросит ее в течение дня. Открывает холодильник: йогурт, фрукты, тарелка с нарезанной курицей. Жалко, что его умопомрачительной пасты не осталось. Наверное сам же всё и сточил. И куда в него влазит? Вроде далеко не кабан.

Она ест, сидя на кухне и по-детски непосредственно болтая ногами. Дом кажется ещё более тихим, чем вчера. После завтрака она решается пройтись по комнатам, чтобы рассмотреть все мелочи. Знает ведь, что некрасиво, не делается так. Но любопытство — двигатель прогресса. Книги на полках: детективы, психология, старые издания. В углу стоит гитара с потёртым грифом. Ева мягко касается струн — они издают лёгкий, но слегка грустный звук. Явно расстроена.

В коридоре она замечает небольшую приоткрытую дверь. Ирис идёт спереди, садится у порога и смотрит на неё, словно разрешает войти. Она толкает дверь.

Кабинет. Небольшой, аккуратный. Стол, кресло, ноутбук. На полках — папки, бумаги, ручки с открученными колпачками. Но внимание её привлекает не канцелярия, а что поинтереснее... Старый альбом. Такой стильный, кожаный, пусть и с потёртыми краями. Даже не открывая, уже чувствуется: там целая история. И не факт, что счастливая.

Она садится в кресло, открывает альбом.

Фотографии. Не сказать, что супер старые, не детские точно, но уже чуть выцветшие. Видимо, листы выбрал не самые качественные или когда-то случайно оставил на солнце. А вот и Александр — лет двадцать пять, с чуть более длинными и кучерявыми чем сейчас, волосами, более упитанный, с улыбкой, которой не видно сейчас. Вот он с группой людей на пляже, а вот с похожей компанией, но уже на каком-то концерте. А вот ресторан! Видимо тот, в котором он работал еще до нынешнего места.

Так. А это что? О... Он с каким-то мужчиной — тот обнимает его за плечи, они смеются. На обороте карандашом написано: «Славка. 2016».

Она смотрит на эту фотографию долго. Лицо Славы — открытое, тёплое, как будто даже более мягкое, чем у Саши. Правда эта формулировка имени... Мужики обычно не называют так друг друга. «Славка»... Немного странно. Но ладно. Главное тут то, что на этих фото они выглядят счастливыми. Даже слишком.

             — Это не твоя комната.

Голос раздаётся сзади. Она вздрагивает, оборачивается. Саша стоит в дверях. Он смотрит на неё, потом на альбом. Но он не злится — в его глазах усталость, смешанная с тихой грустью. Даже кажется, что он знал, что она захочет засунуть сюда свой нос.

              — Я думала, ты на работе, — застывше, словно зомби, почти что шепчет она.

              — Я вернулся за документами. И застал тебя за раскопками, судя по всему...

              — Прости, — извиняется, закрывая альбом. — Прости пожалуйста, Саш. Я не хотела лезть. Просто он лежал открытый...

    Он подходит к столу, садится напротив неё. Берёт альбом в руки, смотрит на фотографию.

              — Это Славян, — называет его уже не уменьшительно-ласкательно, будто за эти годы что-то кардинально поменялось в их отношениях. — Эту историю знает только одна моя близкая... Точнее, уже... Бывшая подруга. В общем, Слава был мне не просто другом...

               — Саш, я догадалась, кажется, — собрав все силы в кулак, решается перебить его. — Ты только не обижайся и не подумай, что мы тебя там как-то обсуждаем... Просто мама заикалась про твою... Кх-хмм... Ну, короче, про то, что есть вероятность, что тебе симпатичны мужчины. И вроде даже говорила, что ты улетал в другую страну, чтобы расписаться с одним... Она по фоткам видела.

Неожиданно Саша замолкает секунд на десять, которые в столь неординарной ситуации кажутся вечностью. Его лицо краснеет и переходит в стадию надутых щек и багрового румянца. И вот, спустя еще несколько секунд, его прорывает. На громкий, непрекращающийся смех.

В её глазах недоумение. Что это? Истерика?

Она молчит, внимательно наблюдая за его реакцией. На этот раз не рискует промолвить ни слова. С неё хватит. Стыд и так мерзким током обдает живот. Саша наконец успокаивается.

              — Ева. Я имел в виду, что мы были не просто друзьями, а очень близкими друзьями. Даже слишком близкими. Он знал про меня всё, и все равно принимал. Но в одном ты права, — делает интригующую паузу, резко меняясь в лице, — В этой истории действительно есть место быть той ориентации, про которую вы с мамой... Думаете.

Она смотрит на него. Ей страшно. Она сама не знает почему, но интрига обуяла её с ног до головы. Она не знает, что испытывать — стыд, злость или тоску. Пока самая понятная эмоция — это замешательство.

      И вот, он, наконец, открывается.

              — Славик и правда был геем. Я не готов сейчас обсуждать это, но если совсем кратко... — чуть щурится, будто вспоминая, как это было, — Мы дружили с выпускных классов школы. Первые лет пять я ни о чем не подозревал, прикинь. А потом... Потом он сам мне по пьяни признался. И в том, что гей, и заодно в том, что я для него больше, чем друг.

Ева смотрит на него. В её голове — каша. Она слышит слова, но они не укладываются в привычные схемы. Ей кажется, что она проваливается куда-то вниз, где нет опоры.

              — Господи, — вдыхает, будто без права выдохнуть. — Ты серьёзно? Я сейчас в обморок, нахрен, упаду. Сащ, это не шутки...

Он усмехается, но усмешка выходит горькой.

               — Это не шутки, Ева. Это моя жизнь. И это еще не всё...

Она молчит. Секунду, две. Ей нужно переварить. Она смотрит на его руки, на его лицо, на то, как он сжимает край стола. Внутри неё всё переворачивается.

                — И что было дальше? — спрашивает тихо, боясь спугнуть.

                — А дальше… — проводит рукой по своему лицу, как будто стирает усталость. — Дальше я не смог его кинуть. Я не знал, что делать. Первые пару недель я держал дистанцию, как будто мог сделать вид, что ничего не было. Ссылался на дела, не шел на встречи. Стыдно признаться, но я просто боялся. Я боялся, что если я позволю себе подумать об этом, то сломаюсь.

                — И как ты с этим справлялся?

                   — Алкоголем, — честно признается. — Мы с выпускных классов пили вместе. И в одну из тех ночей мы поцеловались. Всё было очень просто. Я не помню, кто первый инициативу проявил. Я был такой бухой, что не удивлюсь, если сам же полез с дуру, башня отлетела просто. Но я помню, как это было — удивительно мягко и естественно. Как будто так и должно было быть.

        Ева задерживает дыхание.

                 — И ты испугался?

                 — Да, испугался. Это еще мягко сказано. Я понял, что не могу так жить. Понял, что врал сам себе. Потому что он был не просто другом. Он был всем, чего у меня никогда не было.

                 — Чего?

Ева впадает в еще больший ступор. Её еще не до конца окрепшая психика явно не была к такому готова. Ей проще было бы принять тот факт, что он изначально родился геем, чем слушать эту историю, которая, уже чувствуется, ведет к трагедии.

Саша смотрит в стену, но не видит её.

                   — У меня не было отца, Ева. Меня никто не учил быть мужиком. Я учился по фильмам, по книгам, на чужих ошибках. А Славян… Он был первым, кто просто был рядом. Он учил меня чинить машину, готовить, молчать, даже когда хочется врубить совсем не брутальную истерику. Он заменил мне всех мужиков сразу. И когда я понял, что не могу дать ему того, что он хочет, я просто сбежал.

                   — Куда?

                   — В себя, — говорит он. — Я сказал ему, что не смогу так. Что я не гей. Прикинь, сначала был уверен, что гетеро, потом засомневался, почти убедил себя, что я все-таки гей, почувствовал, что вот оно — мое русло. Хотя, это, конечно, ублюдская формулировка... Ну а потом снова засомневался и в итоге решил, что никакой я не гей и хочу быть ему другом, а не любовником. Он сказал мне, что ожидал от меня такого решения, сказал, что я якобы всегда был слишком правильным, чтобы сломать себя.

                    — Что он имел в виду?

                    — А я не знаю. Я тогда даже не спросил. Но думаю он понял, что алкогольная зависимость привела меня к мыслям, которые не являлись на самом деле моими. Я почти убедил себя в ориентации, которая далека от меня истинного. По сути, я предал его тем, что на фоне очередного алкогольного трипа позволил себе попробовать новое и тем самым дал самому близкому человеку, чью слабость изначально знал, надежду. И дал ее зря. Я просто мудак, которому хотелось приключений и треша, а он действительно был готов ради меня на всё.

        Саша замолкает.

                   — И что в итоге? — Ева все же спрашивает, чувствуя, как внутри всё сжимается.

                   — Мы не стали ссориться. Мы оба понимали, что это — тупик. Кстати, как раз тогда оба осознали, что колечим себе жизнь алкашкой. Хотя с виду вроде адекватные, умные парни. Оба поступили после школы, у меня вообще два высших. Но, как оказалось, это не показатель здорового разума. Мы остались друзьями, правда общение было уже, конечно, не таким доверительным, да и но он уехал в Москву через месяц. Сказал, что ему нужно разгрузить голову. Поехал на своей машине. Он всегда любил быструю езду...

Ева сжимает ладони в кулаки, почти незаметно ударяя себя по бедрам, мечтая провалиться куда-нибудь поглубже, чтобы не испытывать эту кошмарящую сознание эмпатию и глубокое, глубокое сочувствие к своему родственнику. Она уже знала, чем он закончит этот рассказ, но понимающе молчала, позволяя ему озвучить это самому.

                    — Он разбился, — выдает прямо и почти без эмоций. — Разбился на трассе, в тот же день, как выехал из Сочи. Пьяный, на скорости. У него в телефоне был открыт чат со мной. Мне передала полиция. Перед этим он еще звонил раз пять, видимо хотел сказать что-то важное, но я не взял трубку...

Ева смотрит на него. В её глазах — слёзы, которые она сдерживает как может.

                    — Саш, — шепотом окликает его в попытке успокоить. — Никто не виноват в этом. Слышишь?

                     — Я виноват, — до талого упирается. — Я не должен был отпускать его. Я должен был хотя бы попробовать. Но я испугался. И он уехал. И теперь его нет.

Она встаёт. Её ноги дрожат. Она не знает, что сказать, поэтому она подходит к нему, садится на корточки рядом с его креслом и кладёт руку на его колено.

                    — Ты не виноват, — все же настаивает, продолжая биться в попытках спасти его от чувства вины. — Ты тоже живой. Ты попробовал, пусть и в состоянии аффекта. Оступился, понял, что не твое. Ты не был геем. Никогда. И он знал это. Он любил тебя за то, что ты — хороший человек. И, я уверена, он бы не хотел, чтобы ты мучил себя этим.

Саша смотрит на неё. Его глаза влажные. Пока еще не плачет, но почти на грани.

                    — Ты говоришь слишком эмоциональные вещи, Ева.

                    — Я знаю, — говорит она. — Просто хочу, чтобы ты оставался собой, даже если придется заплакать при ком-то, кто в априори слабее тебя. Я сейчас про себя.

                    — Ева, я не буду ныть. Это и так был перебор с моей стороны. Прекрати...

Она сжимает его руку.

                    — Ты можешь ныть. Можешь сдерживаться. Ты прошел через столько дерьма, что имеешь право делать все, что захочешь.

Он смотрит на неё. Она видит, как его дыхание становится ровнее. Как его плечи опускаются.

                    — Я не думал, что расскажу это своей двоюродной, непонятно откуда взявшейся племяннице, в первые дни её отпуска, — говорит с уставшей иронией. — Я ужасный дядя.

Она улыбается, аккуратно подтирая одну единственную, скупую, все-таки прорезавшуюся слезинку с его щеки.

                    — Хватит уже напоминать себе о наших родственных связях. Если бы я приехала к тебе как к дяде Саше, поверь, мы бы тут сейчас не сидели и не ревели.

                  — А ты приехала как к кому?

Она улыбается сквозь слёзы.

                  — Как к человеку, который близок мне по духу. И я знала это еще до приезда сюда, когда мама рассказывала о тебе всякое. Пусть половина ее бреда и оказалось ее фантазией...

Он наконец срывается на тихий смех, благодарно обнимая ее. Она впервые не задумывается о том, как ощущаются эти объятия: как родственные или все же нечто ближе к романтическому. Сейчас думать об этом было бы кощунством. Они просто рядом. И этого достаточно.

Они сидят в полуобнимку несколько минут. Ирис входит в комнату, смотрит на них, ложится у ног Евы и закрывает глаза. В этом моменте нет ни слов, ни пафоса. Только тишина. И в этой тишине они оба чувствуют, что что-то важное произошло. Что-то, что вот-вот свяжет их невидимой нитью навсегда. Их прерывает только телефонный звонок, голос из которого навязчиво умоляет Сашу приехать на работу поскорее, тот извиняется и срывается в ресторан, оставляя ее наедине со своими мыслями.

Ева понимает, что её «гид» до вечера в «отлете» и решает занять себя чем-то не напряжным. В силу того, что переживать стрессовые разговоры достойно и по-взрослому за двадцать три года она так и не научилась, первое, чего потребовала её и без того искоцанная психика — это алкоголь. Да-да, тот самый, о вреде которого дядя Саша так лихо рассказывал последние полчаса. Какой позор, Ева. На чужих ошибках, значит, не учимся.

  Она натягивает на себя простенький спортивный костюм, но на ее фигуре даже мешок из-под картошки смотрится стильно, распускает волосы, не думая о жаре, хватает карту и буквально вылетает в магазин неподалеку. Спустя максимум пятнадцать волнительных минут она уже открывает бутылочку красного, разливая его в простой стакан, который первым попался под руку. Её цель — не насладиться южным ароматом вина, а опьянеть от него как можно скорее, что она, собственно, и делает.

       В голове бардак. Мысли путаются. Она вспоминает прошлое. Вспоминает парня, что ждет ее в родном городе и о котором Саша и знать не знает. Стерва ли она? А может сразу шлюха? Сомнительно. Ведь еще ничего не было. Как же ей не охота думать обо всем этом. Да и если бы хотелось — она бы не заливала в себя винище, как сумасшедшая, в попытках забыться. Вино всегда глушило ее сознание, притупляло, расслабляло. Это пока единственный выход, который она нашла для себя. И это отвратительно.

_________________________________________________________________________________________________________

         Спустя примерно час активной игры в сомелье она решает проветриться. Ей всегда было сложно оставаться наедине с собой, будучи пьяной. Ей нужны люди. Хоть она и ненавидит их, насколько это возможно, но ощущение того, что рядом есть хоть какой-то шум и жизнь, успокаивает её.

Она уходит от дома довольно далеко. Нагуливать километры ей нравится с детства. Она нашагивает вдоль набережной, смотрит на море, на людей, на чаек. Внутри — глухое, липкое чувство, которое она знает слишком хорошо. Это не обида. Это отчаяние и одиночество. Она уже давно запуталась в своей жизни, задолго до того, как приехала сюда.

На набережной она слышит музыку. Громкую, живую. Она идёт на звук и видит небольшую толпу. Молодые парни и девушки в кожаных куртках, кто-то с гитарой, кто-то с барабанами. Уличный концерт. Рокеры.

Она останавливается, смотрит. Один из парней — длинные волосы, татуировки на руках — замечает её и улыбается.

            — Эй! Ты как, затусишь? — кричит он.

Она не знает, что отвечать. Но внутри что-то щёлкает. Она улыбается в ответ.

            — А давай!

На трезвую она никогда бы так не сделала. Скорее, послала бы всех причастных нахрен и гордо ушла прогуливаться дальше, не собирая вокруг себя левые компании. Но пьяненькая Ева — совершенно другой человек, поступки которого сложно объяснить логически. Поэтому вот, через час, она уже сидит с ними на парапете и пьёт дешёвое пиво из бутылки. Они смеются, говорят о ерунде, о группах, о том, кто когда уехал и кто когда вернулся. Они не плохие и не страшные. Просто свободные, фриковатые, другие. Ей легко. Рядом с ними ей не нужно думать о том, кто она и как двигаться дальше. Она просто счастлива в моменте, пусть это счастье и вызвано искусственным путем.

В моменте кто-то предлагает конкурс: кто громче споёт песню на заказ. Ева вызывается. М-да, и вправду, на трезвую она не решилась бы на такое чудо ни-ког-да. Даже алкоголь не всегда доводит ее до такого уровня расслабления, но видимо Сочи как-то особенно влияет на её раскрепощение и страсть к свободе духа и слова. Она пьёт ещё пива, встаёт и начинает петь. Смешно, фальшиво, но с душой. Она могла бы спеть и более красиво, но ей всегда казалось, что чрезмерное старание выглядит кринжово, особенно когда пытаешься делать то, в чем ты даже не чайник. Поэтому намного проще для нее орать и просто веселить народ.

Неожиданно для всех, её голос срывается, она падает с парапета, ударяется коленом о камень и царапает руку об асфальт. Десяток микротравм. Девочка переборщила с весельем.

          — Ой, — срывается на истерический смех, — Кажется, я немного раздолбалась...

Парень с татуировками помогает ей встать. Она смотрит на свои руки — ссадины, кровь, грязь. Ей не больно. Ей весело. А еще больше — плевать.

           — Ничего страшного, забейте, бывает, — пофигистично отмахивается.

              — Ты как, норм? — спрашивают вокруг.

           — Норм, — утверждает почти твердо. — Все зашибись!

Но конечно же она не в порядке. Она пьяная, грязная, разбитая, и внутри неё — та же пустота, что была утром.

           — Эй, Ева! К тебе тут мужик какой-то идёт, серьёзный такой, злой, — вдруг выдает кто-то из компашки рокеров, — Ты его знаешь?

       Она поворачивается. Это он... Саша.

Мужчина стоит буквально в пяти метрах от неё. Он смотрит на неё, на грязную одежду, на ссадины, на пустые бутылки вокруг. Он не злится. Он выглядит смертельно уставшим и, возможно, немного ошарашенным. Но Саша будто понимает, что если устроит скандал, совсем её потеряет. 

            — Ева, — орет, пытаясь перекричать море, — Радуйся, что я увидел тебя на перекуре. Ты нарочно выбрала место рядом с моим рестораном?

Но нет. Она не знала, что он рядом. Даже представить не могла. Чистая ирония судьбы.

Она смотрит на него, потом на своих новых друзей. Парень с татуировками поднимает бровь в попытке прояснить ситуацию.

              — Это твой парень?

            — Это мой дядя, — отвечает, чуть запинаясь. — Заботливый, скажи?

Саша подходит, берёт её за локоть. Не грубо, но твёрдо.

             — Ты поедешь со мной.

Она не сопротивляется. Она идёт за ним, оборачивается, машет рукой рокерам. Они машут в ответ и похихикивают. Они совсем не знают её настоящую, и для них этот сюр — их обычный день. Поэтому удивляться и спасать её никто, конечно же, не кинулся.

Он придерживает её, словно пьяную дочь после выпускного, смотрит вперёд, и его челюсть сжата, как никогда.

                 — Ты нормально вообще? — не особо довольно спрашивает он.

             — Я в порядке, — отвечает, периодически срываясь на икоту. — Я просто… Гулять хотела сильно, и-ик-кк... Прости, Санечка...

Он не отвечает. Просто ведёт её. Но не домой, а туда, где ближе — в свой ресторан. Они заходят через служебный вход, и он ведёт её в кабинет. Садится прямо перед ней, берёт аптечку, начинает обрабатывать ссадины.

              — Это не опасно, не парься так, — как всегда отмахивается. — Просто царапины.

              — Да-да, я вижу, — аккуратно протирает её руку антисептиком. — Ты просто пьяная и неуклюжая.

              — Саш, — томно шепчет.

              — Ммм?

Ева смотрит на него. Он склоняется над её коленом, обрабатывая уже новую царапину. Его руки — тёплые, осторожные. Она чувствует, как внутри неё что-то сжимается.

               — Я хочу тебе кое-что сказать, — почти шепчет.

Он поднимает голову. Смотрит на неё.

               — Я слушаю.

               — Я тоже пью. Не просто так, а… когда мне плохо. Я не алкоголичка, не думай. Но я иногда не знаю, как справляться. И когда я сегодня пошла к ним, я не хотела тебя злить или проезжаться по твоим этим... Травмам прошлого, короче, о которых мы говорили с утра. Я просто… Я не знала, как быть с тем, что я чувствую. С тем, что сегодня узнала про твое прошлое.

Он смотрит на неё, и его лицо становится мягче.

                — Ты не должна извиняться, — спокойно утверждает.

                — Я должна, — спорит, так по-детски и мило. — Потому что я знаю, что ты прошёл через это. И эта сраная алкашка... Как она сломала твою жизнь в свое время. Я не хочу, чтобы мои срывы триггерили твою боль.

Он заканчивает обрабатывать её ссадины, садится на корточки перед ней и смотрит ей в глаза.

                — Я не злюсь на тебя, Ева. Я переживаю. Я видел тебя с этими людьми, пьяную, расхераченную всю, и я подумал: «Она упадёт и не встанет». А я не хочу, чтобы ты падала. Если ты, конечно, понимаешь мои метафоры...

                — Я уже падаю, Саш, — отчаянно молвит. — Давно. Я просто умею падать так, чтобы никто не замечал.

Он смотрит на неё. В его глазах — тихая, тёплая боль.

                 — Я заметил, — ухмыляется по-доброму. — Заметил еще когда ты решилась написать мне первой и сказала, что хочешь припереться в Сочи совсем одна, оторваться. Ты ведь даже не знала к кому едешь, но все равно рискнула... Так не делают стабильные люди, у которых все хорошо. Я сам такой, и понимаю тебя прекрасно, поэтому и принял в свой дом.

        Она улыбается сквозь слёзы.

                 — Спасибо тебе, Саш... Ты только маме не рассказывай, по-человечески тебя прошу...

Он не отвечает. Просто протягивает руку и касается её щеки. В этом жесте больше правды, чем в любых словах. И она знает — он не сдаст её. Никогда.

Идиллия прерывается, когда в кабинет заглядывает один из официантов. Он видит их — Сашу на корточках перед девушкой, его руку на её щеке. Он застывает.

                 — Извините, я не хотел мешать… Я просто хотел спросить, нужно ли…

                 — Нет, — Саша медленно встает, — Мы уже заканчиваем.

Официант смотрит на Еву, потом на Сашу.

                 — Это ваша девушка, да?

Саша смотрит на него немного нервно, будто намекая, что парень наглеет, закидывая такими вопросами в лоб. За такое можно и выговор схлопотать. Ведь дураку ясно, что работник тупо ищет новую тему для обсуждения с коллегами. И как же он расстроился, когда узнал, что это не молоденькая любовница, а просто родственница.

                  — Это Ева. Моя племянница. Двоюродная.

Официант кивает, но в его взгляде — лёгкое любопытство. Он уходит. Ева смотрит на Сашу.

                  — Думаешь, он тебе не поверил?

                  — Что? — удивленно вскидывает брови. — Чему тут можно не поверить? Разве я соврал?

Она кивает, мысленно ругая себя за глупый вопрос. И снова она на мгновение позволила себе поверить в то, что он — не просто дядя. Она чувствует, что между ними произошло что-то важное. Она призналась ему в своей слабости. Он не оттолкнул её. И теперь они оба знают: они падают вместе. Но видимо он пока не готов признаться ни себе, ни, тем более ей в том, что их родственная связь — лишь формальность, которая давно не вяжется с их истинным отношением друг к другу. Она отступает, стараясь больше не выставлять себя идиоткой. Тем более алкоголь потихонечку отпускает, быть искренней уже не кажется настолько простым, как несколько минут назад.

Он сидит с ней еще несколько минут, а после оставляет её одну, посчитав работу важнее, с чем, в общем-то, и не поспоришь. Дверь кабинета закрывается. Ева остаётся одна и сидя уже на кожаном диване смотрит в стену. Внутри неё — странная пустота. Она не обижена. Просто чувствует, что он пытается её оттолкнуть или, как минимум, не позволяет себе сблизиться с ней так, как ей бы хотелось. Она понимает его, но боль переполняет грудь.

Она просидела в его кабинете почти до конца его смены. Слава богу, он управляющий и сам составляет себе график, поэтому совсем до поздна сидеть не пришлось.

________________________________________________________________________________________________________

Они возвращаются домой в половине девятого. В машине она молчит, смотрит в окно, чувствуя, как алкоголь уже практически выветрился, оставляя после себя только тяжесть и пустоту. Её немного подташнивает, руки начинают потрясываться от постепенно настигающего похмела. Он тоже молчит, аккуратно подруливая, даже не глядя на неё, но его челюсть по-прежнему сжата, а сердце бьется как чумовое.

Дома он проходит на кухню, ставит чайник и садится за стол. Она садится напротив, чувствуя, как её тело тяжелеет — не от усталости, а от того, что она знает: сейчас будет разговор.

Он не кричит. Он просто смотрит на неё. В его взгляде — усталость, смешанная с беспокойством.

             — Ева, — будто смакует ее имя. — Ты можешь не объяснять мне, где ты была и как развлекалась сегодня. Но я хочу понять: это было просто желание выпить или что-то большее? Ты говорила там что-то про зависимость...

Она смотрит на него. Потом переводит взгляд на стол.

             — Я не знаю, — отвечает честно. — Мне было плохо, и я не знала, что делать. Я просто… пошла туда, где шумно. Мне не хотелось думать.

             — О чём?

             — О том, что я здесь. О тебе. О том, что я не знаю, что делаю.

    Он молчит. Потом откидывается на спинку стула.

             — Ты странная, — слегка ужимается, — Ты приехала в Сочи, чтобы отдохнуть, а выглядишь так, будто сбегаешь от чего-то и мучаешь сама себя. Зачем?

             — Я сбегаю от себя. От своей жизни, от того, что я не знаю, кто я. Я думала, что здесь я найду ответы. Но я только больше запуталась.

Он смотрит на неё внимательно, будто пытается расколоть. Потом наливает чай, ставит перед ней.

             — Расскажи мне, — просит уже прямо.

             — О чём?

             — О своей жизни. Я не знаю о тебе ничего, кроме того, кто твоя мать, где ты живешь и учишься. Это слишком мало для того, чтобы что-то подсказать тебе.

Она берёт кружку. Смотрит на пар, поднимающийся над чаем. Внутри неё — борьба.

             — Я не знаю, с чего начать, — молвит максимально растерянно.

             — Начни с того, что ты чувствуешь сейчас.

Она поднимает на него глаза. Её взгляд — уставший, почти прозрачный.

             — Я чувствую, что я провалилась. Что я приехала сюда, чтобы сбежать от проблем, а вместо этого только устроила себе новые.

             — Какие проблемы?

Она молчит. Потом говорит:

             — Их куча. Ну, одна из... Парень у меня есть. Артём. Мы встречаемся почти год, живем вместе. Он хороший человек, заботится обо мне. Почти уверена, что любит меня.

Саша смотрит на неё. Он не показывает удивления, но она видит, как его пальцы на секунду замирают на кружке. Он явно не ожидал.

             — Почему ты не рассказывала раньше?

             — Потому что думала, что это лишнее.

             — Лишнее? — переспрашивает как-то зашуганно. — У тебя есть парень, который тебя любит, а ты говоришь мне, что это лишнее? Серьезно?

Она смотрит на него шкодно, виновато. Он становится злым. Это пугает.

             — Ты думаешь, я не знаю, что это звучит глупо? Но я приехала сюда не для того, чтобы говорить о нём. Я приехала, чтобы найти себя. А он… он часть моей жизни, но наверное все-таки не часть того, что я ищу. Я не бросила его, я сама дорожу им. Но... Я запуталась. А он... Он и так устал смотреть на мои невменяемые истерики. Ему будет полезно отдохнуть от меня.

Саша молчит. Потом берёт свою кружку, делает глоток и ставит её обратно.

             — И как он относится к тому, что ты улетела одна на целый месяц?

             — Он знает, что я у дяди в Сочи. Он думает, что я просто отдыхаю.

             — А ты?

Она смотрит на него. Её взгляд — чистый, без масок.

             — Я не знаю, что я делаю. Я знаю только, что я хочу быть здесь. Но я не знаю, что это значит.

Он смотрит на неё. Потом встаёт, убирает кружку в раковину и почти резким движением поворачивается к ней.

             — Ева, — смотрит ей прямо в глаза. — Если ты хочешь быть здесь — будь. Но если у тебя есть парень, и ты не сказала ему правду о том, как тебя штырит, то ты играешь с огнём. Я чувствую за тебя ответственность, причем не хилую такую. Ты, конечно, девушка давно взрослая. Сколько там тебе? Двадцать три?

         Она лишь согласно кивает.

              — Ну вот даже несмотря на твою взрослость, я не могу до конца забить на то, что происходит с тобой, пока ты гостишь тут. Хочешь обижайся, хочешь нет, но я не считаю правильным скрывать от человека, с которым ты живешь, свои попойки и истерики, которые ты здесь переживаешь. Я тоже человек. И я не знаю, как потом буду смотреть в глаза твоей маме, твоему парню... Когда они узнают, что я за тобой не уследил.

Она смотрит на него, чувствуя, как его слова врезаются в неё.

              — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя виноватым, — утверждает четко и без лишних эмоций. — Я сама приняла решение приехать. Я сама решила остаться. И я сама решу, что с этим делать. Даю слово, что никто ни о чем не узнает, даже если меня будет штырить. И я честно постараюсь не втягивать тебя в свои проблемы.

Он смотрит на неё. В его глазах — что-то новое: не гнев, не осуждение. Просто отчаяние. И немного сочувствия. Конечно же он знает, что все её слова улетят на ветер после следующего же алко-трипа. А запретить творить дичь взрослой девахе он не имеет права. Поэтому все, что ему остается — сделать вид, что поверил и смириться с непредсказуемостью дальнейших событий.

        Саша понял сразу: пока она тут — спокойной жизни не будет.

              — Ты сильная, — ободряюще шепчет. — Я просто хочу, чтобы ты не забывала: играть с огнём иногда кайфово, но обжечься слишком больно. Будь осторожнее.

       Она не отвечает. Просто смотрит на него, и между ними повисает тишина, которую ни один из них не хочет нарушать.

________________________________________________________________________________________________________