Часть 1

Девушка всё игралась с кнопкой блокировки двери. Флажок мог бы жалобно заскулить, если б умел, но в ответ, вместо всякой мистики, вдруг перестал поддаваться касаниям. Тогда пассажирка чуть испуганно разглядывает свою старую игрушку, осознавая масштаб сделанного. — Оставь, — говорит водитель беззлобно, толком даже не взглянув в сторону проблемы. — Потом посмотрю. В пробке посреди города, никак не желающей двигаться хоть на пару метров, Сэм было душно. Она то и дело доставала из сумочки небольшую бутылку с водой, делая пару глотков, протягивала водителю, но он ни разу не брал из её рук жидкость. Она тянется к печке, выключая ту в конце-концов. — О чём ты думаешь? — обращается та мягко, голос даже не выделяется в потрëпанной резиновыми колëсами тишине. — Выглядишь, — тихим мычанием сопровождается подбор достаточно лояльного выражения, хотя и пауза эта говорит сама за себя. — Уставше. Ответом ей становится небольшое движение плечом. Как всегда слишком мало слов на квадратный сантиметр, проблемы с расселением и всё такое. Машины начинают двигаться наконец-то, как раз в тот момент, когда Светлячок прикидывает, успеет ли она выйти и попросить налить воды в опустевшую бутылку в кафе у дороги. Думает, оценит ли Блэйд касание до ладони, перемотанной вековым бинтом, а то и молчанием на жест отвечать не хочется. Рассуждает, плохой или хороший сегодня день: тучи сгущались над смиренным городом, а зонтик никто не взял. Прогнозы погоды в этом месяце особенно давали сбой. Решает, что нет, не оценит водитель никаких спонтанных касаний. Такое случалось от силы по утрам понедельника, когда пару дней они не виделись, напоминали друг о друге только потому, что отвечали на дурацкие стикеры Кафки, которыми пестрил общий чат. Меж ними иногда вставали новости из игровой индустрии от Серебряного Волка, но не больше. Немного кофеина не повредило бы: Сэм зевает еле слышно, всё же приходя к выводу, что сегодня пригодится не только чай. Вечер пятницы всё же, последний звонкий крик недели. За сломанную дверь, всё же, стыдновато, но хоть не попало. Пальцы неосознанно касаются до всё той же кнопки. Переводя взгляд на Блэйда в другой момент, когда рабочие места заняты, по коже пробегает лëгкий испуг. Он, изредка отвлекаясь на моргание, о котором будто никогда не вспоминал сразу, смотрит ей в лицо, так и не озвучив ничего. Женские ладони ложатся на плечи, Светлячок ойкает рассеянно, а ухо тут же опаляет приятный запах дыхания чужого. Блэйд отводит взгляд. — Дорогая моя, — вкрадчиво, будто с лëгкой угрозой, Кафка зовëт, обнимая за шею. Духи её, не то древесные, не то ориентальные, непременно останутся на одежде всех и каждого к концу дня. — Светлячок, ты не должна пропускать обед. — и взгляд Блэйда тут же становится понятным. Этот человек не умеет намекать как бы ни старался. Сегодня хороший день: Кафка выглядит с иголочки, Блэйд послушно поднимается с места от касания до его шейных позвонков свежим маникюром, Волк, хоть и не слишком заинтересованно, но ждëт у дверей, а в Гуанчжоу не идёт дождь. Пожалуй, это первые люди, которые были к Сэм действительно близки, хоть вслух это озвучивала она одна. Не было это в привычке у кого-то другого. У Мортона¹ по выходным Волк зевала, иногда откладывая телефон, иногда весь вечер зевая, а иногда опираясь на плечо каждого одушевлëнного предмета в попытке подремать. Такие заведения — инициатива, разумеется, Кафки, с утренними сообщениями, с просьбами-приказами одеться прилично, с заезжающим по её просьбе за всеми Блэйдом. Был ли он доволен? Базовое выражение лица, используемое и в огне, и в воде и на трубах не давало понять, но возражений не звучало. Дорогое вино в бокале Кафки закручивалось в небольшой водоворот под воздействием её вращений стекляшкой. — Эй! — ворчит Волк, когда та стаскивает с её тарелки кусочек мяса. — Лучше б своего цепного пса побрила, а не еду мою тащила, а то так и до бороды Пëтра Павла² недалеко. — Ну-ну, всё равно я счëт закрываю сегодня, — улыбается мягко той, будто пряча доброе ехидство. Словно в большинстве случаев не она закрывала счëт. — Но, Блэйдик, она всё же права, негоже так. Ещё и волосы все опять спутались. Касаясь на обеде неделей ранее расчëской до волос мужчины, она всё также медово ворчала, лишь подмигивая на поднятую бровь Волка, будто в жесте "смотри, это действительно работает". — Всё не плохо, — глядя в собственный бокал вина, выбранного другой, отзывается без всякого раздражения. Не воспринимает остро. — Потом. Поднимая взгляд на Сэм, увидев на ней выражение странного замешательства, он всё же вздыхает, кивая. Последний источник понимания утерян. — Зайду за бритвой, тут неподалёку был магазин. — в ответ Волк смеётся, через стол протягиваясь, ероша волосы тëмные. — Руку оторву. — Пустая угроза, — ставя щелбан, она не ожидает действительно перехваченного запястья. — Пусти, дурак. — Опять любезничаете, — дëргая ухо Волка, как будто бы сводит всё напряжение к нулю Кафка. — Берите пример со Светлячка. Она же стесняется сказать, что Волк переглядывается с ней заговорчески, что Блэйд так и не притронулся к еде, да что у Кафки улыбка красивая. Когда ей тычут перед лицом телефоном, она заранее знает, что проведёт ночь с консолями и Волком. — Нет, — строго отказывается мужчина тогда же. — Это самая глупая трата времени, которую только можно придумать. — Ты просто в ужасе от того, что ни разу не выигрывал ни в одной игре, — и опять ссора на ровном месте, но в ней и напряжения нет. Сонные перепалки. Волк уже свесила голову с матраса, распластавшись на спине, да запуская игру, громко звучащую по комнате незатейливой мелодией. — У тебя не пальцы, а деревяшки. — К рукам уже не вернëтся нормальная подвижность, — диктовал заученный текст врач. Второй раз за год, второе попадание в больницу. Что-то рассказывает, но встречается лишь с чужим взглядом в потолок палаты. — В следующий раз проверьте, чтоб соседей не затопило, а то покойник ремонт не оплатит. — Твоë мастерство лишь очередное доказательство твоего же неумения распределять время на реальный мир, — алые шрамы на запястьях чешутся, касания до них всё ещё болезненные, но он всё равно трогает, надеясь уменьшить жжение. — Не более того. — Между прочим это деньги приносит, — очередные закатанные глаза за вечер. — Не тебе говорить о неумении распределять время, придурок, ты свою квартиру видел? Дурацкая привычка Волка звонить по видеосвязи всем и сразу. Кафка, бодрая даже в шесть утра, попивающая кофе с какой-то маской на лице, Светлячок, где-то за кадром одновременно переодевающаяся и делающая завтрак, каждый раз обязательно не слишком простой в исполнении. И Блэйд, держащий телефон раз через раз, неприменно остающийся в постели до последних минут, бубнящий из-под одеяла. — У тебя там точно крыса умерла, — фыркает Волк. — И даже не только ты. — Вы ужасны, — посмеивается в кружку с чаем Светлячок. — Просто невыносимы. — хороший день: её не мучают боли. За окном высотки города смеркается в тишине, дождь всё же опаляет воздух, гром жужжит напряжением, но ничего уже не кажется таким страшным. Машина глохнет, но ничего в этом такого нет. Позднее время не становится тем моментом, когда Сэм дрожит от страха, ощущая грузное напряжение в голове. — Варианта два, — от бурной мигрени он прикладывает пальцы к вискам. — Либо толкаем, в надежде, что поедет, — нервных смешков Волка достаточно для ответа. — Либо эвакуатор и пешком. Возможно и такси. — Серебро, милая, — льнëт голосом Кафка. — До тебя очень близко. — с переднего сидения её глаза сверкают в зеркале на заднее. Замечая ресницу на собственном лице, убирает ту тëмными ногтями, прерывая речь. — Да и твой хаос разобрать не помешало бы... И никому в голову не приходит уехать одному: на такие случаи Сэм носила с собой лекарства. Через пару часов сосуществования Блэйд, кажется, теряет последнюю нервную клетку. Чëртов джойстик не мог стать нормальным инструментов для травмированных пальцев. Кафка тот быстро забирает в этот раз, сидя преступно близко, но будто и всё равно: никто уже не стесняется, закатанные рукава оголяют толстый слой бинтов, будто грязный, но зафиксированный надëжно, а её рубашка перестала выглядеть официальным атрибутом, ведь края чашек бюстгальтера спокойно проглядывались через частично расстëгнутые пуговицы. Светлячок в чужой футболке зевает, но, войдя во вкус, просит реванша, а в ответ слышит шумный смех владелицы игры. Когда ладонь Кафки касается до виска Блэйда, аккуратно укладывая голову на её же плечо, он не противится. Мир на секунду становится не таким душным. — Ох, Блейдик, — пальцы ведут по бинтам, ищут ответ на что-то, оценивают риски. — Какой же ты дурак. Свежее пятно крови остаëтся на безупречных пальцах. Он противится каждому неозвученному вопросу, но остаëтся один лишь: — Это прекратиться скоро. — отмалчивается. Скоро — когда их дороги разведëт смерть. — Отдыхай, — и, зная совершенно точно каждый смысл, вложенный в простую фразу, фыркает. — И не говори таких вещей, Блэйди. Лучше посмотри на то, как Волчонок сейчас проиграет. Не поспорить же: лишь закрыться руками, да сгинуть со свету в рубахе. Их голоса, до этого меркнувшие за чужой речью, смолкают. Какая-то девушка придерживает над ним зонт, касаясь до плеча. Уже поздно. — Вы ждëте такси? — а Блэйд не знает, чего он ждёт. Завидев дождь, он просто наблюдал за каплями, обжигающими кожу, ощущая себя до невозможности пустым. — Нет, не жду, — и в голове до смеха тянет мыслями, которые невозможно понять, тянет снять новые швы от собственного ощущения безысходности. — А Вы? Какой же глупый вопрос в разговоре, которого не должно было никогда быть. Незнакомка прячет смех в замкнутых губах, помада, судя по оттенку, когда-то на них была, но за долгий день смылась по стаканчикам кофе. — Нет, уже нет, — улыбается в ответ. — Надеюсь на Ваше присутствие сегодня вечером в кафе через дорогу. Блэйд еле держит собственный рюкзак искалеченными руками, хочет до ужаса спать и, почему-то, не знает как поступить. Поэтому он соглашается, сам придерживая кружевной зонт над той, которая, в последствии, узнает его на новом рабочем месте. — Наш гот просил тебе передать, — Волк, усмехаясь, подбрасывает коробочку в чужие руки. Разумеется, тëмноволосый не будет рядом, если захочет что-то сказать. Конечно же, Кафка узнает обо всём не то из чужих уст, не то случайно. — Кажется, что что-то не так, раз этот дурак делает свои безумные штуки настолько открыто. Там бомба? В офисе гуляет сквозняк, неприлично заползая куда-то под кожу. Сэм смотрит с каким-то необычным выражением, но ей нельзя терять эту работу из-за тревоги, нельзя не иметь финансовой подушки на случай ухудшения состояния. Вероятно, что они думают об одном и том же. Волк не исключение: рассматривает экран телефона, где нет ответа ни на одно сообщение. Кафка вызывает такси, понимая в глубине души, что могла не успеть. Приехать к холодному телу и больше никогда не знать мокрого до нитки человека с потрëпанным рюкзаком. — Тебе уже передали, — негромкий голос в дверях отвешивает ледяную оплеуху. Никаких оправданий, ничего озвученного о неприличном опоздании, несбывшаяся тишина. — Опять сроки горят? — Да, — быстрее спохватывается Волк. — Элио отверг мою вчерашнюю презентацию и дал всего три дня на исправление. — и ситуация не выдумка, хоть и лишь прикрытие для висящего в воздухе напряжения. — Сбрось мне файлы. — и всё опять идёт своим чередом. Вдвоëм укладываются впритык, не оставляя привычные ухваченные возможности поддеть друг друга, задерживаясь допозна. Тем же вечером, когда Сэм спит на коленях мужчины под обсуждение проекта, Кафка, отойдя за кофе, обнаруживает в простенькой коробочке водостойкую помаду винного цвета. Того, который далеко не первый в её коллекции. Ту, сотни которых она могла бы спокойно купить сама. Возвращаясь с ней на губах, ладонь на волосах Светлячка перестаёт на пару секунд перебирать пряди. Лишь на пару секунд, но этим всё сказано. Приходится прикрыть рот ладонью, чтоб не выдать беззвучный смех, чтоб глаза резко не заблестели. И, конечно, скрыть получается, но только от Блэйда. Волк всё глядит с подозрением и остаётся лишь ждать, когда она зашевелится. По вздохам понятно. — Ты весь горишь, — замечает Кафка на переднем сиденье, мельком касаясь до лба под тëмной, грязнеющей чëлкой. — Опять. Забота о себе выше работы. — Дома неприятно, — в ответ звучит. — Никуда не денусь. Её ноги на его коленях стëртые, новые каблуки оказались ужасны в носке. Чтоб коснуться до ручника, нужно задеть её ногу, но то не препятствие: оба знают, что смысла это не имеет, чëтко понимают, что в этом мелькает лишь доверие человека, не терпевшего касаний незнакомцев, доверия к той, кто уже давно стал частью несуществующей семьи. Волк разлеглась на Сэм ещё пуще, но сейчас те уже были развезены по домам. Нет ничего, что пересекло бы отсутствующие рамки приличия. — Поезжай сразу к себе, — потягивается. — Один же наверняка никак даже не попытаешься перестать кашлять на всю улицу. Кафке стоило бы заняться чем-то более интересным, не оставаться на переднем сиденье машины человека, который даже не пытается ей возразить. Не было и нужды наблюдать за хмуростью, появившейся на лице мужчины. Она могла бы баловаться с приложением для знакомств, скидывая на потеху в общий чат диалоги с вычурными придурками. Глядя недолго на засохшее пятно крови, расплывшееся на руке другого часами ранее, она листает сайты, ища то инструкцию по наложению швов, то местоположения ближайших клиник, то специалиста, способного без личных разговоров выписать лекарства по симптоматики психического расстройства. На пару минут жизнь кажется слишком уж сложным уравнением. — Сядь, — интонационно - просьба, а на деле и не рассматривается вариант отказа. — А лучше иди в спальню, я скоро подойду. Квартира чужая опять вся в хламе, опять пахнет пылью, а на кухне будто стоит запах гнили. — Подожди, нет, — останавливает его от собственной просьбы. — Вынеси мусор. История циклична, только вот в этот раз более интимна. Унести липкое ощущение близости, осевшее на коже Блэйда, не помогают даже распахнутые аккуратной рукой окна. Кафка, оставившая пальто на случайной поверхности, на письменном столе, знала пространство наизусть. Крючки для одежды будто в квартире не жаловали. И, из раза в раз, в холодильнике пусто, а из еды в квартире только хлеб. — Продукты кончились или ты опять системно ничего не покупаешь? — впрочем, не так уж важно. Важнее поиск иголки на полупустых полках, разогревание тех на огне, не менее долгий поиск нитки. Каблуки, из соображения необходимости детальной уборки, остаются на ногах, стуча по полу. «Изменить форму иглы, согнуть её. Использовать нитки синтетические, но, если необходима альтернатива, то нить х\б или шёлковую. Окунуть в растопленный воск или парафин и затем убрать его излишки марлей» — читала чуть раньше. Руки не дрожат даже тогда, когда она разматывает чужие бинты, проверяя масштаб ущерба. Девушка, чьи губы окрашены дорогой помадой, чьи каблуки стоят больше дивана, которая занимает слишком высокую должность для перерывов, казалось бы, не должна сидеть на этом месте, подобрав под себя ноги не полностью. Игла слишком легко проходит через алую плоть открывшейся раны. — Ты будешь в порядке, — а тон приказной. — Твой путь не будет окончен на настолько плохой ноте. — Ты знаешь. — знает, как мерзко. Понимает, что, возможно, один из ближайших дней станет для них последним. Заказывая еду вместе с лекарствами, она отходит лишь чтоб найти сменную одежду, а, вернувшись, смотрит почти мягко, касается до волос тëмных. — Утром ты не избежишь расчëски, — забирает со стола ноутбук, да улыбается, зная, что её слова имеют слишком большой вес в комнате. — А теперь выспись. Мне нужно доделать по работе немного, потом к тебе приду. И ведь придёт действительно, но после того как встретит курьера с едой на завтра да и на неделю вперёд. Найдёт себе одежду свободнее, прикроет окно, устроится над одеялом рядом. Утром Блэйд подаст ей кофе, словно не от его ледяной дрожи она просыпалась парой часов ранее. Почти бодрый. Через неделю ситуация, разумеется, повторится снова. Волк, серея от собственных подозрений с каждым днём, выцепит её меж делом, отложит игру, сядет на чужой стол в отдельном кабинете, но так и не скажет чего-то чрезмерно личного. В третий понедельник недели должен был быть дождь, но воскресенье его отменило. Блэйд просыпается в чистоте и стерильности. Где-то он это видел. Где-то, в момент сильной тряски по телу, ледяного воздуха и холодного пота по рукам. В тот раз он кричал о том, что чужие усилия были зря, что он не хотел видеть всё опять, что нет в действиях никакого спасения. Взгляд рассерженный, запутанный, застенчивый прятался за светлыми волосами парня с его лицом тогда. Сейчас Блэйд уже не кричит, а осознание давит на черепную коробку молчащую. Блондин же норовил порвать повязки, прося об освобождении, о приглушение света, о отсутствии взглядов врача. В этот раз до щеки касается ладонь, которую не нужно просить. Зрение, как назло, не может сразу различить выражение лица Кафки над ним. — Я не останусь здесь, — а голос выходит не чужим даже. Он почти осознаёт сказанное, но только почти: не выходит завязать слова в узел. — Тут как со зверем. — Поехали ко мне? — предлагает. За предложением стоит алое пятно на полу квартиры того, корочка крови на бортиках ванной, рассыпанные в инстинкте самосохранения шампуни по полу. Блэйд убирал такое сам годом ранее. — Сэм тоже очень хочет тебя увидеть, она скоро подойдёт. Точно, они не одни. Неподалёку, возле двери, на стену опирается Волк, возвышаясь за сидящей на постели Кафкой. Нет никаких игр, оказывается, что её руки могут находится в покое, быть скрещëными на груди, сжиматься во злости. — Я позову врача, — фыркает. — Пусть проверит тебя и поедем. — и, когда хочется прикрыть глаза от резкости, её голос вздрагивает, но дверь слишком быстро обрывает это. — Светлячок хотела приехать к тебе о своём проекте, — и ладонь вдруг слегка двигается, вырисовывает круги на виске, холодом кожи придавая ясности. — И нашла. Она в порядке, я думала, что испугается, но всем бы такую выдержку. И первая помощь, и с тобой поехала, все твои проблемы о физическом здоровье врачам рассказала, — что-то внутри заскребло. Это просто должно было случиться. Все знали. — Вышла перекусить да голову разгрузить. Прикрыть глаза оказывается чуть легче, чем он предполагал. Онемение на веках оказалось лишь последовательной тяжестью. — Я записала тебя к одному человеку, который поговорит с тобой об этом, — и она опасается услышать ответ, но всё твердит о необходимости. — Ты сможешь уйти в любой момент, если он будет ужасен, но попробуй. Ради меня хоть, а то ведь я тебя не отпущу так просто. — К чему это? — звучит бесцветно, но без спора. — Ещё одно моё желание, — негромкий смех дрожь не успокаивает, да и не должен. — Как новое пальто или дорогие часы. От такой формулировки действительно всё становится проще. Будто Блэйд просто сломал ей дорогую безделушку, а она, вместо покупки новой, отдала ту в ремонт. — Блэйд! — и дверь не заставляет нервы всполошиться. Он наверняка под сильной дозой успокоительного. — Проснулся! — и новая голова нависает над ним, садясь на постель с другой стороны, обнимая тревожно. У Сэм волосы растрëпанные, пушистые и собранные в волнение неудачно. Они всё равно лезут в рот, пахнут лавандой или чем-то вроде, шевелятся от его же дыхания. — Глупо спрашивать, но как ты себя чувствуешь? Руки не двигаются, но Кафка, вместо него, сама укладывает свою на спину девушки. — Как и должен, — отвечает в макушку. — Хочется спать и чуть меньше освещения. Ну как же странно: она выдыхает, слыша голос, отстраняется, неприметно оставляя ладонь где-то на рëбрах, над больничным халатом. — Чëрт, погрейте машину, — а Волк возвращается уже с врачом. Мужчина смотрит без всякого интереса. — Я подожду его. «Его» — это о обиде. Сэм не умела злиться на них сильно, она была всё же ужасно сильной для чего-то, кроме понимания. Кафка привыкла видеть шрамы, умела держать его на краю, не давая переступить, знала с точностью до недели, что подобное случится. Волк — это о беззвучном доверии, о попытках решать всё любым способом: от слов до не самых законных схем. Волк — это привычка не брать всё близко к сердцу, которая иногда да трескается. Блэйд — это о опущенном к повязкам взгляде. О отсутствие нужных для разговора слов, о молчании. Не о холодном безразличие, а о непонимающей отстранëнности. Всё же он переодевается в алые пятна, оставленные на старой ткани. Врач должен возразить его уходу, но, видимо, кто-то всё же замолвил словечко. — Ты псих, — они идут до машины не в тишине, хотя стоило бы, иначе что-то взорвëтся. — Полный придурок. Он лишь кивает, не зная, соглашается ли или просто пытается поддержать. Голова идёт кругом, а земля норовит превратиться в могилу. — Нет, стой, — Светлячок наблюдает за ними с пассажирского сиденья, но не смеет вмешаться. — Для кого я насохраняла телефонов доверия? Зачем ставила себя на экстренный вызов? — в глазах непонимание за непониманием. Хоть и раздражение в голосе, но взгляд беспокойство транслирует. — На кой чëрт устанавливала мессенджер, те дурацкие игры о поддержке, просила всех звонить по утрам? На каждый вопрос руки ведёт не онемением, а болью. — Зачем? — на пару секунд становится тише. — Обещай, что больше не сделаешь это один. Что попросишь приехать, хоть напишешь сообщение, хоть попытаться как-то поговорить. Её глаза уставшие. — Блэйд, чëрт, обещай, — язык немеет. — Просто пообещай, что не будешь больше выкидывать такие штуки, что не будешь принимать это решение наедине с твоей нерабочей башкой. Хочется закрыть уши ладонями. Он кивает. — Хорошо, — и всё. И, увидев, девушка тянет его за прядь волос в машину. — Хорошо, придурок. Легче дышать не становится, но хоть не идёт дождь. Хоть за дорогой следит Кафка, а тишина заменена новостями о какой-то новой модели джойстика. Говорит об этом, на удивление, Сэм. Только она могла бы так аккуратно менять тему. Сохраняя в тайне, Кафка оставит его у себя ещё на неделю. Не то практикуется перед тем как взять собаку, не то действительно хочет. Правда шерсть та не любила жутко, каждый раз заставляя кого-то из них чистить её пальто. Блэйд чистил. После того, как жгучая боль хоть и не прошла совершенно, но он смог привыкнуть. К раннему подъëму из-за беспокойного сна, к чистоте на чужой кухне и готовке для другой, которой мешали непослушные пальцы и тремор. К выходу из дома вместе с неожиданной сожительницей, к тишине за рулëм, в которой он не слышал ворчания о прерванном через пару недель больничном, но знал, что оно есть. Слишком спокойная жизнь для Человека Неудача. Слишком мягкие касания до волос и слишком аккуратная смена повязок чужой ладонью. — Иди сюда, — предлагает та, включая какой-то старый фильм. В ночнушке, с растрепавшимися волосами, такая, какой он не должен был её видеть. Никто не должен был. — Хороший вечер для культурного шока. — и за всю жизнь он посмотрел около трëх кинолент, но всё равно устраивается рядом, не отрывая взгляда от экрана, когда та укладывает холодные ноги на его колени. Чëрно-белая картинка не успокаивает сознание, но и хуже от этого не бывает. Актëры поигрывают свои клише, разговоры их не натянуты, а комментарии под ухом разбавляют тëмную комнату. — Я уже могу нормально управлять руками, — звучит в очередной день меж дедлайнов и ужина. Два месяца - срок не такой уж и большой даже для простого заживления глубоких ран, но, словно привычка, кажется значимым. Можно вернуться в тихую и тëмную квартиру. — Думаю, что всё пришло в норму. — Возможно, — лишь отзывается, настраивая скрипку. И поняла все намëки Кафка определëнно, но решила, что уходить ему не обязательно. — Быть может завтра возьмëм вино под салат? Ничего не случилось. Блэйд знает, но кажется спокойнее. Не изменилась динамика, не замедлилось движение, никак не ушëл цвет из мира. — Ты бы убил ради меня? — спросит та в недалëком будущем. — Только не приукрашивай. На пустой дороге, в рассекающих асфальт каплях, когда оба уже вымокли насквозь, а такси всё не приезжало. Глубокий вечер рассеивался ночью тогда, никто не был пьян, взволнован или до одури желал близости. — Да, — что-то в этом не требовало спора. Не слышалось сомнений. Не было желания не вызвать обиду. — Убил бы. Фары такси слепили глаза издалека. Блэйд сам назовëт адрес дома.