О прошлом Блэйда

Все знали, что Блэйд сидел в тюрьме. Никто не знал, за что именно. Впервые Воскресенье решился спросить у Кафки. — Кафка, Вы работаете здесь дольше всех, — осторожно начал он, замерев у барной стойки. — Скажите, а Вы знаете, почему господин Блэйд отбывал срок в колонии? — Знаю, конечно, — отозвалась Кафка, протирая стакан для пива. Чёрная льняная салфетка в её пальцах двигалась медленно и бесшумно – Кафка занимала руки монотонной работой, а не полировала и без того прозрачное стекло. — Не знала только, что ты такой любопытный. Воскресенье смутился. Вечно угрюмый вышибала, из которого лишнего слова не вытянешь, не мог не вызывать интерес и, может, немного тревоги. Эту тревогу Воскресенье старательно прогонял из головы. На его памяти Блэйд, несмотря на вид отпетого преступника, никогда не делал ничего плохого ни ему, ни кому-либо ещё, а предрассудки – греховные мысли. — Простите мне моё любопытство, — он склонил голову. — Я не настаиваю на ответе, если это секрет. — Да совсем не секрет, — отмахнулась Кафка. — Давай расскажу. В это трудно поверить, но раньше Блэйдик был школьным учителем химии. В один день у него диагностировали рак, — она выдержала скорбную паузу. — Сам понимаешь, учителя не так много зарабатывают, вот и Блэйдик тоже это понял. Ему было совсем нечего оставить своей семье – а у него была семья, да. Она убрала чистый стакан на полку и, оперевшись локтями о барную стойку, наклонилась ближе. Воскресенье, невольно повернув голову в её сторону, чтобы лучше слышать, с тщанием внимал каждому её слову. — Блэйдик у нас умный мальчик, и он решил использовать свои знания, чтобы варить метамфетамин. Чистейший мет, какого никто раньше не видел. Ничто в её лицо не дрогнуло – Воскресенье не мог сказать наверняка, как Кафка относилась к такому выбору. Наверное, ей было всё равно. Он ни разу не видел, чтобы она кого-то осуждала, и разгневанную Кафку представить не мог, как ни силился. — Тогда Блэйдик встретился со своим старым учеником... — Это сюжет «Во все тяжкие», — прервал её мягкий, до невозможности усталый голос. Воскресенье вздрогнул от неожиданности и обернулся: Элио передвигался тихо и незаметно, как самый настоящий кот. Волнистые пряди спутанных белых волос падали ему на лицо и застилали глаза. — Что? — Сериал, — объяснил Элио, почёсывая недельную щетину. — Тебе жалко, что ли? — беззлобно возмутилась Кафка. — Я только перешла к самому интересному. Элио пожал плечами и загадочно ретировался в свой кабинет. Воскресенье проводил его взглядом. Странный какой-то. Как и все здесь. — Так это неправда? — уточнил он. Кафка потянулась. — Я просто шучу, милый, — лениво сказала она. — Почему бы тебе не спросить у него самого? — Вы уверены? — с сомнением переспросил Воскресенье. Кафка улыбнулась: — Конечно. Он на самом деле общительный, если с ним заговорить первым.

***

Во второй раз, по совету Кафки, Воскресенье завёл разговор с Блэйдом лично. — Господин Блэйд, могу я задать Вам вопрос? — Чего? — мрачно зыркнул Блэйд. Воскресенье порядком струхнул, но отступать было поздно. — По какой причине Вы отбывали срок в колонии? Блэйд выпрямился – если до этого он, вечно сутулый, был ненамного выше Воскресенья, то теперь приходилось приподнять подбородок, чтобы видеть его глаза. — За убийство, — сухо сказал Блэйд, не поведя бровью. — На почве религиозной ненависти. Больше Воскресенье его не спрашивал.

***

В третий раз он коснулся темы заключения Блэйда лишь вскользь, чтобы ответить на заданный ему вопрос. — Мне кажется или ты избегаешь Блэйда? — поинтересовалась Светлячок. Ей совсем не казалось. Воскресенье был глубоко верующим – даже если Блэйд не собирался его убивать (а Воскресенье искренне на это надеялся), испытывать судьбу не хотелось. — Господин Блэйд рассказал мне, за что он был осужден. — Серьёзно? — брови Светлячка в искреннем удивлении взлетели вверх. — И почему? Воскресенье оглянулся. Блэйд стоял у входа спиной к ним, скрестив руки на груди. Вряд ли оттуда он сможет их услышать. — За убийство... — Воскресенье на всякий случай понизил голос. — На почве религиозной ненависти. Светлячок расслабилась и закатила глаза. — Да шутит он так. Не принимай близко к сердцу. — Вы уверены? — Воскресенье снова кинул беспокойный взгляд в сторону Блэйда. — Ну, точно знать я не могу, — призналась Светлячок. — Если тебе интересно, мне кажется, что раньше Блэйд был полицейским. Он ведь в отличной физической форме. Видел же, как он разбуянившихся пьяниц вышвыривал? Воскресенье кивнул. Теория звучала достаточно логично. — Может, он стал взятки брать или что-то в этом роде, — продолжила Светлячок. — Вот и всё. Но это только мои догадки. — Понятно. Благодарю за ответ. О, у меня к Вам есть ещё один вопрос, — вспомнил Воскресенье. — Прошёл уже почти месяц, а Вы так и не передали мне трудовой договор... — Давай попозже, ладно? — Светлячок развернулась на коляске. — Элио просил меня зайти к нему. И, не медля, поспешно укатилась почему-то совсем не в сторону кабинета Элио.

***

В четвёртый раз об этом заговорил не он. — Он убил насильника своей дочери электрошокером и расчленил, — ни с того ни с сего заявила Сильвервульф. Официально она была СММщицей. На самом деле – то стояла на баре, то разносила закуски, то собирала грязную посуду. Сегодня Светлячок заставила её работать на баре, пока у Кафки выходной, а возражать Светлячку было страшно всем. Кроме, может, Кафки. На его растерянный взгляд Сильвервульф, готовя тарелки с закусками, пояснила: — Ты его взглядом всю смену пожираешь. Какие ещё причины могут быть? Ну, разве что мрачные качки в твоём вкусе... — На данный момент меня не интересуют отношения, — вежливо ответил Воскресенье. — Откуда Вам это известно? — А я прослушку на его телефон поставила. — Правда? — Нет конечно, — фыркнула Сильвервульф и поставила перед ним тарелку с солёным арахисом. — И насильника с дочерью я тоже выдумала. Но про электрошокер и расчленёнку правда. — Серьёзно? — ужаснулся Воскресенье. — Нет. Иди заказ отнеси. Взяв тарелку с орешками, Воскресенье снова задумчиво оглянулся на Блэйда. Затем – на Сильвервульф, которая уже потеряла интерес к диалогу и запускала игру на телефоне. Воскресенье отошёл от бара вглубь затемнённого зала. Лучше унять своё любопытство и заняться работой – вряд ли он когда-нибудь узнает истину. Пятого раза не было.