Католический стиль

Сильвервульф, болтая ногами на высоком барном стуле у стойки, задумчиво помешала трубочкой-змейкой пузырящийся ежевичный лимонад, сделанный ей Кафкой по доброте душевной, и подняла голову. Телевизор над барной стойкой, как обычно, крутил вечерние новости. Всю последнюю неделю на новостных каналах и не только крупным планом показывали фотографию Воскресенья. Обычно Сильвервульф телевидением не увлекалась, но в баре, когда незаметно ото всех поиграть в телефон не удавалось, то и дело со скуки поглядывала на экран. — Он вообще в курсе, сколько денег за него дают? — поинтересовалась она вполголоса, кивнув взгляд на Воскресенье, который смиренно сидел в укромном уголке зала и с одинаковой старательностью натирал до блеска тарелки и игнорировал собственное надменное лицо на телевизоре, будто никогда не видел этого человека, к примеру, в зеркале по утрам. — Сдашь его? — просто спросила Кафка, облокотившись локтями о стойку. Голос у неё был особенно сонный, и хрипотца раскатывалась в горле сильнее обычного. Наверное, со вчерашней смены так и не спала. И никакая усталость в мире не помешает ей после смены снова сесть на мотоцикл, который и без сонной хронически бесстрашной водительницы выглядел сомнительно даже по меркам Сильвервульф. — Не сдаст, — внезапно раздался из-за спины голос Светлячок. — Он вместо неё тарелки натирает. Она подъехала незаметно, как в хоррор-игре: видно, недавно смазывала коляску, чтобы не скрипела. Сильвервульф настороженно притихла, не решаясь ни выпить ещё бесплатного лимонада, ни посмотреть в сторону горы ненатёртых тарелок. Вопреки ожиданиям, Светлячок не прокомментировала ни лимонад, ни безделье коллеги. Вместо этого она с интересом всмотрелась в телевизор, где как раз объявляли кругленькую сумму за помощь в нахождении безвестно пропавшего наследника Вудов. Вознаграждение снова выросло – на такие деньги можно купить небольшую квартиру где-нибудь в центре города. — Вы в курсе, что он брат Зарянки? — Светлячок тоже понизила голос до сплетнического полушёпота. — Она в соцсетях выкладывала посты с просьбой передать любую информацию о нём. Знаете, мне кажется, если ей сказать, можно и билеты на концерт получить... — А ты? Сдашь? — снова спросила Кафка без капли осуждения в голосе. Но Светлячок покачала головой. — Давно тут таких добросовестных работников не было, — объяснила она и выразительно посмотрела на Сильвервульф. — А на билет я и так почти накопила.  — Он не добросовестный, а просто ненормальный, — буркнула Сильвервульф, невзначай присасываясь к трубочке. — Сам подошёл и предложил натереть эту гору вместо меня. Сказал, у него лучше получится. Я даже передумала ради доната в гачу его ментам сдавать.  Воскресенье был сродни ангелу-хранителю, появившимуся перед ней в момент полного отчаяния, когда она приступила к перетиранию тарелок. Он с крайней степенью вежливости дал Сильвервульф понять, что её техника натирания тарелок никуда не годится, и вызвался закончить вместо неё. С головой у него точно было что-то не в порядке. По собственному желанию на натирание тарелок ни одна живая душа не согласится. — Значит, его никто не сдаст, — легко подытожила Кафка.  — Из нас – нет, — Сильвервульф оглядела пока ещё пустой зал. — А если кто-то из клиентов (— Гостей, — машинально поправила Светлячок) его узнает? Что тогда? Втроём они критически оглядели Воскресенье. От своей розыскной фотографии он отличался только форменным фартуком. Сероватый блонд, длина волос до плеч, высокомерное выражение лица, даже белая выглаженная рубашка с тем же самым аккуратным воротником – всё идентично. Никакой форменный официантский фартук его не спасёт. — Можно его немного... приукрасить, — Кафка оживилась: даже поволока сонливости спала с её век. — Воскресенье, дорогой! — окликнула она. — Подойди-ка к нам на пару минут...

***

— Пойдёт референс? — Сильвервульф протянула телефон, показывая фотографию молодого парня с готическим макияжем: бледная кожа, тяжёлые стрелки и тонна теней. Кафка и Светлячок, внимательно рассмотрев модель, с готовностью кивнули. Они обе вызвались добровольно: Кафка – из интереса и большого опыта разных стилей макияжа на себе, Светлячок – из доброты и большого опыта макияжа на миллионе своих сестёр и, может, братьев. Сильвервульф постоянно забывала точное число, которое называла Светлячок, говоря о своих родственниках. Зато помнила, что все они по-своему нездоровы и могут мериться букетом генетических болячек. То, что они собирались сделать, было далеко от обычного стиля Светлячка – её небольшую косметичку сразу отставили в сторону. Вся надежда оставалась на бездонную косметичку Кафки.  — Могу и я взглянуть? — вежливо спросил Воскресенье, усаженный на барный стул против воли, но все его проигнорировали.  — Закрой глаза, — попросила Кафка, вооружаясь самым белым тональным кремом из своей коллекции.  Воскресенье, помедлив, всё-таки послушался. И даже не нужно было угрожать звонком в полицию. — Куда ему ещё больше? — с сомнением спросила Светлячок, отвлекаясь от тщательного нанесения теней, когда Кафка добавила второй тон тонального крема. — Он и так бледный, как смерть. — Это такой стиль, — непринуждённо отмахнулась Кафка. — И бледность отлично подчеркнёт его чудесные ангельские глаза. Вульфи, передай-ка мне карандаш для бровей.  — Вот этот? — Нет, чуть тоньше… — Кафка внимательно смотрела, как Сильвервульф растерянно роется в её косметичке. — Да, вот этот. Ты только что его отложила. Да. — Они одинаковые, — буркнула Сильвервульф, протягивая карандаш. Воскресенье сидел смирно, подобно сложившему крылышки птенцу, и терпеливо подставлял лицо.  — Может, ему ещё губы чёрной помадой накрасить? — Сильвервульф покрутилась на расшатанном барном стуле. — У меня с собой нет, — с сожалением покачала головой Кафка. — Можно будет потом докупить для полноты образа. Голубчик, можешь открывать глаза.  Воскресенье осторожно взглянул в круглое зеркальце, протянутое ему Кафкой. Оттуда на него посмотрел Воскресенье, только ещё бледнее обычного и с тенями вдвое больше глаз. Выражение лица у него было крайне сложное. — Это… — он безуспешно пытался подобрать верное слово. — Необычно.  Сильвервульф расхохоталась. — Тебе идёт, — сказала Светлячок, явно гордая результатами своего труда. — Серьёзно.  — Вообще-то готство – это религиозная субкультура, — неожиданно поддержала Сильвервульф, отсмеявшись. Воскресенье недоверчиво оглянулся на Кафку.  — Это правда, — подтвердила та, складывая косметику в бордовую косметичку. — Но в церковь так на всякий случай не ходи. Оставляем? Воскресенье вздохнул. — Пожалуй… Пожалуй, для рабочего образа подойдёт, — наконец согласился он, продолжая критически осматривать себя в зеркальце. — И никто не узнает в тебе... Ну, тебя, — Светлячок осеклась, так и не решившись вслух назвать оставленное Воскресеньем имя. Сам он никогда не представлялся им иначе, и, пусть каждому в баре и было известно его прошлое имя из новостных сводок и плакатов на автобусных остановках, никто ни разу не обратился к нему как-либо кроме Воскресенья. Не считая прозвищ Кафки. Воскресенье издал крайне несвойственный ему звук: он засмеялся. Смех у него был тихий, бархатистый и в перечень стандартных воскресеньевских эмоций не входил. «Хоть на человека стал похож», — подумала Сильвервульф, допивая лимонад. — Если отец встретит меня на улице в таком виде, то точно не узнает, — объяснил он, мигом вновь посерьезнев. — Сомневаюсь, что Воскресенье-старший таскается по этим трущобам, — фыркнула Сильвервульф, двумя пальцами отправляя в рот кусочек декоративного лайма с края опустевшего бокала. — Иди дальше тарелки три, пока своё отражение на них не увидишь. Светлячок с укором посмотрела на Сильвервульф, и та поспешно прикусила язык.