Часть 1

— В общем, я ухожу. Весь поток отчеканенных фраз затерялся только в последних двух словах, выбивших землю из-под ног и став самой большой несправедливостью в жизни. Сакана не была идеальной, имела недостатки и местами сложный характер, и у них с Харучиё периодически возникали недопонимания и ссоры, из-за чего они даже начали ходить к психологу, желая не только сохранить, а и улучшить отношения, но несмотря на все трудности она никогда даже не думала, что услышит эти слова. Неужели всё было настолько плохо, а она и не заметила? Что сделала или же не сделала, чтобы всё пришло к этому и Санзу захотел уйти? Санзу, который её саму на плече нёс домой после крупных ссор и её попыток сбежать с целью проветрить голову, пока она брыкалась и кричала оставить её в покое. Как он мог уйти, когда буквально несколько недель назад умолял не закрывать глаза и не оставлять его, когда Сакана, словив пулю спиной в попытке защитить его от выстрела, истекала кровью на его руках по дороге в больницу? Как он мог говорить, что такая жизнь всё же не для него и чувства прошли, когда они почти пять лет были вместе и ещё вчера сидели на крыше и смотрели на звёзды, в который раз загадывая желания и очерчивая только что придуманные созвездия под яркий смех и влюблённый взгляд? Как он так бескомпромиссно и уверенно говорил о расставании и том, что ему противно оставаться здесь, когда ещё прошлой ночью прижимал Сакану к себе как можно ближе, будто она могла испариться, и уснуть смог только когда ощутил её тепло всем тело и зарылся носом в волосы, источающие единственный аромат, который он мог выносить и который любил. Сакана не понимала и не верила во все его слова, считая глупой шуткой или дурным сном, проснувшись от которого вновь ощутит его объятия и почувствует нежный поцелуй в висок, который Санзу оставлял каждое утро перед тем, как уйти на работу. Но всё это не хотело заканчиваться, став кошмаром наяву. — Ты же шутишь? — голос пошёл трещинами подобно кракелюру. — Это не смешно, прекрати. Харучиё, уже собирая личные и самые необходимые вещи в небольшую сумку, даже не повернул голову в её сторону, ещё больше разрушая Сакану изнутри и вынуждая думать, что теперь она не достойна даже взгляда, хотя раньше он был готов отдать за неё жизнь. — Я серьёзно. На комоде у кровати, где только сейчас девушка заметила целую гору вещей, в которых без проблем угадывались все её подарки, сделанные за последние несколько лет, одним движением руки появилось и кольцо с чёрной эмалью, где виднелся серебряный рисунок лотоса. Его Санзу носил не снимая уже несколько лет, считая чуть ли не самым драгоценным подарком от любимой девушки. Но и его постигла участь стать лишь призраком прошлого и более ненужной вещью. — Можешь выбросить всё это, если хочешь. Дом я уже переписал на тебя, документы в столе, как и деньги, — за благородным жестом, приправленным «мы всё же не чужие друг другу люди» последовал настоящий кошмар и слова, которые не могли присниться и в кошмаре. — Можешь тратить как заблагорассудится, свести татуировку или... Дальше Сакана не слушала — в место под грудью, где была та самая татуировка с его именем, будто вонзили тысячи игл, забрав возможность не то что возразить, а и даже дышать. С первого дня, как Харучиё увидел её, всегда бросал довольный взгляд с долей собственничества, оглаживал пальцами каждую чёрную линию, оставлял на коже поцелуи, приговаривая, что Сакана только его, а тату — тому подтверждение по её собственной воле. А теперь он хотел, чтобы этот символ свели, будто даже сам факт наличия на чужом теле своего имени вызывал у него раздражение, которое по отношению к себе Сакана не чувствовала уже так давно, что успела отвыкнуть, а оттого и ещё болезненнее ощутить вновь. — Ты же обещал.., — всё же вырвалось у самого порога, когда Санзу был готов вот-вот выйти за дверь и оставить её позади как и другие ненужные вещи. — Обещал всегда быть рядом и просил, чтобы я тоже не оставляла тебя... Его рука замерла на ручке двери, а голова так и не повернулась в её сторону, чтобы попрощаться в полной мере, будто ему было противно не только от нынешней семейной жизни, которая по его словам оказалась чужда, но и от обычного взгляда на человека, с которым прожил самые лучшие годы, когда его кто-то любил и заботился несмотря ни на что. — Мне правда было хорошо, но долго и счастливо не получилось. Его голос не дрогнул, а у Саканы вместо глаз, потемневших на оттенок и из каштановых ставших практически чёрным шоколадом, появились разбитые зеркала. — Только пообещай мне кое-что, ладно? Не делай глупостей и не ввязывайся в неприятности. По крайней мере попытайся. С губ сорвался короткий смешок. Да как у него только хватало совести или чего-то ещё, чтобы просить пообещать что-то напоследок? — Я не буду ничего обещать, тем более когда ты так и не сдержал ни одно из своих обещаний. Санзу застыл каменным изваянием, прикусив язык до ощутимой боли и мысленно соглашаясь, но вскоре продолжил. — Охрана останется на какое-то время, сама понимаешь, что из-за моей работы всякое может произойти. За спиной послышался теперь уже полноценный истерический смех, рвущий душу на части. Он знал, что если обернётся, то уже не сможет уйти, а потому вновь не стал. — Спасибо за всё. Прощай. Дверь сзади захлопнулась почти беззвучно, разделяя жизнь двоих на до и после, но в сердце Харучиё хлопок разлетелся громким эхом, разбивая его снова после того, как Сакана долго и скрупулёзно собирала его заново. Это была не просто дверь – это была дверь домой, место, где он был счастлив, чувствовал себя любимым и нужным. Он стремительно покинул порог на слегка трясущихся ногах, закидывая небольшую сумку с вещами в машину, и завёл мотор. Кажется, это был один из немногих раз, когда Санзу чувствовал на руле потные ладони, хоть на улице уже было холодно. Он так сильно не хотел уезжать, что волнение брало верх, выражаясь в треморе, учащённом дыхании и биении сердца, отдающего в ушах. Сотни мыслей проносились в голове, вопросы без ответов кружились роем пчёл, а правильность решения уже встала под сомнения. Всё, чего хотелось Санзу в тот злосчастный и один из самых тяжёлых моментов его жизни, это побежать назад и обнять её, объяснить, что всё было глупым розыгрышем и он больше никогда так не поступит, к тому же если обещал. Но он и так уже слишком много сказал и уничтожил, обесценил все свои слова и обещания, предал, хотя больше всего на свете презирал подобное, ещё и наблюдая за тем, как во время его монолога в глазах Саканы гасли звёзды. Пути назад не было. Его не было никогда и он это знал, но с самого начала тешил глупую надежду, сохраняя его и защищая тёплый огонёк внутри себя от переменного ветра. «Хорошо, что она не видит...» — подумал Харучиё, смахнув мелкую слезу с уголка глаза и заправив назад лезшую на лицо чёлку, которую уже пора было подстричь, но теперь это станет делом рук парикмахеров, которым он не любил вверять свои волосы, или его самого — раньше его всегда стригла и красила Сакана, ведь только ей он мог доверить не только волосы, но и всего себя. Но это было раньше. Он быстро окинул взглядом гараж и машину – вокруг было пусто, словно ничего никогда и не было, лишь небольшое бордовое пятно на заднем сидении напоминало ему, что это всё не сон. И также оно напоминало причину этого расставания и его переезда. Санзу просто напросто не выдержит ещё раз наблюдать за тем, как её тело холодеет в его руках, как последний пузырек воздуха застревает в пересохшим горле. Он устал вечно ставить своё единственное счастье под угрозу, поэтому он сам разрушит его, не дожидаясь, что это сделает кто-то другой или сама смерть, уже несколько раз пытавшаяся их разлучить. «Всегда легче убежать» — с горечью пронеслось в мыслях, оседая на языке противным привкусом разбитых мечт. Харучиё спешно выжал сцепление и дёрнул коробку передач, выезжая из этого чёртового гаража и оставляя весь свет своей жизни позади. Впереди его ждала только тьма, и он это знал. Знал, но готов был утонуть в ней полностью, если это убережёт Сакану от опасности. Вот только хоть и догадывался, но не мог представить в полной мере насколько сама Сакана плевала на все его устои. После его «Мне было хорошо, но долго и счастливо не получилось» мир для неё потерял краски, погрязнув в сером цвете и став на границу того, чтобы почти рухнуть. Когда он начал собирать вещи, в горле стал ком, а горькие слёзы подступили к глазам, готовые вот-вот скатиться по щекам и залить лицо почти полностью. А после «прощай» сердце разбилось на мелкие осколки под звук захлопнувшейся двери, поцарапав ими всё существо и оставив тысячи кровоточащих ран, которые со временем превратятся в глубокие шрамы. Больно — далеко не то слово, которым можно было охарактеризовать её состояние в тот момент. Сакана бы с радостью вновь бросилась под пули или потерпела самые страшные избиения, лишь бы не ощущать именно эту пустоту и разбитость после ухода Харучиё вместе со всеми её мечтами, планами на будущее и верой в то, что их обещания всегда быть вместе не станут пустым звуком. Но долго и счастливо действительно не получилось. Слёзы брызнули из глаз, а из искусанных губ вырвался рваный вскрик. Она упала на колени перед запертой дверью и упёрлась руками в пол, не в силах поднять хотя бы голову и имея возможность только наблюдать за капающими на паркет солёными каплями. Истерика не заставила себя долго ждать, обрушившись волной болезненного непринятие и неверы в происходящее. Она кричала, плакала и чуть ли не рвала на себе волосы, чтобы в минуту слабости не схватить любой попавшийся под руку острый предмет и не вырезать татуировку прямо сейчас, будто с ней ушла бы и боль от расставания. Следующей жертвой стали камеры видео наблюдения, развешанные по дому в целях безопасности — спустя час самобичевания на полу в компании уже не общей, а только её, кошки — Санзу подарил ей котёнка -альбиноса на прошлый день рождения и спустя годы уговоров завести питомца, после чего сам души не чаял в пушистом создании с большими глазами и мягкими подушечками лапок, — она нашла в себе силы встать и, прихватив с кухни молоток для отбивания мяса, разбить все камеры, о которых знала, тем самым хотя бы так закрыв Санзу доступ к себе, если вдруг решится взглянуть, раз так легко вычеркнул её из своей жизни. А он смотрел. Видел, как один за другим разбиваются экраны, через которые он наблюдал за её состоянием, чтобы в случае чего-то сверх ужасного сразу же приехать и спасти, и горевал не меньше, чем разрушающая их Сакана. Ещё через час в руке оказались острые ножницы. Ими легко можно было разрезать кожу, что стало огромным страхом Харучиё, наблюдающего по уцелевшей скрытой камере, но, глядя на своё опухшее и раскрасневшееся лицо с разбитыми зеркалами вместо глаз, она решила пока не вырезать кусок кожи, где навеки было запечатлено имя любимого человека, ставшего предателем и лжецом. Вместо него на пол начали падать длинные пряди волос, концы которых были окрашены в розовый под цвет волос Харучиё, а в зеркале с каждым движением ножниц вырисовывался новый образ. Её новый образ без единого оттенка розового — остался лишь родной шоколадный, достававший до середины шеи. Санзу выдохнул, что вместо крови на пол начали падать всего лишь волосы, но зажмурил глаза и сжал кулаки до побеления костяшек — Сакана любила свои волосы и хотела отрастить их ещё больше, а сейчас отрезала их и пыталась избавиться от воспоминаний. Она закончит с этим и обязательно даст себе возможность выплакать всю боль и отпустить, займи это день, неделю или даже месяц. А затем начнёт новую жизнь, постарается забыть его и сменит обстановку. Возможно, продаст дом и переедет, чтобы не чувствовать его присутствие на каждом шагу, вообще покинет город или даже страну, начав всё не просто с чистого листа, а заведёт новую тетрадь. Обещание не делать глупостей Сакана точно выполнит, но Харучиё в этом никогда не признается даже если спросит, раз он сам решил уйти и оставить не только её, но и весь их светлый мир, который они годами так упорно строили. Хотя зачем ему даже спрашивать, если ушёл без каких-либо колебаний, будто всё, что было между ними, вообще ничего не стоило? Незачем, разумеется. «Но всё равно надеюсь, что ты будешь счастлив. Хоть и без меня…» Свет в ванной комнате погас, поглощая мраком лежавшие на кафеле отрезанные пряди, а из как никогда холодной спальни начали доноситься тихие всхлипы. Они оба разбились.