Брак и другие неприятности Анны

      — Холлеран, если бы в тот самый день, у алтаря, я знал, что ты такая сука, я бы ни за что в жизни на тебе не женился, — он смотрит на нее исподлобья, крепко стискивая зубы.       — Если бы я знала, что единственное твое достоинство — маразм и психоз, около священника ты позорился бы в одиночестве, — истерично раздается в ответ, сорванным от криков голосом. Ещё немного, и в него полетят тупые предметы.       Дилан на мгновение замирает, крепко сжимая в руке спинку стула. Он знает, что в конце концов, окажется не прав, а она остынет через пару часов и просто сделает вид, будто этого разговора не было.       — Энн, ты понятия не имеешь, что такое настоящая семья, — бросает мужчина, пытаясь уколоть побольнее, но совершенно не замечает, что она его не слушает. — Слова, клятвы, обещания, для тебя ничего не значат.       Анна вскидывает подбородок, в голубых глазах нет ничего, кроме презрения и желания подать на развод, здесь, сейчас, немедленно.       — Удивлен? — фыркает она, отбрасывая темные локоны с лица. Это не стало неожиданной новостью, все эти упреки — не больше, чем фоновый шум.       Дилан был слишком занят собой, чтобы заметить, как она избегает серьезных разговоров, приходит домой за полночь, а по выходным не встает из-за ноутбука. Как прикосновения обжигают, словно кипяток, а сил на дежурную улыбку больше нет. Ему стоило выжечь на подкорке, вдолбить в свою светлую голову, что кроме него самого не виноват никто.       — Я думал, что с тобой смогу быть…— слово «счастлив» застревает в горле, так и не сорвавшись. — Ты была так занята изображением идеальной картинки, что сама не заметила, как превратилась в жалкую копию самой себя.              Слишком привычной стала иллюзия семейной жизни. Они измучили друг друга, истерзали, довели до точки, когда назад уже не повернуть. Конец давно ходит где-то поблизости, изучает, присматривается, просчитывая выгодный момент.       — Копию? — метаясь по комнате, она ищет телефон, зарядный провод и здравый смысл. — Сходи к мозгоправу, может он скажет тебе, кто здесь на самом деле ненормальный, — хватая с не застеленной кровати все, что нужно, Анна выходит из комнаты, спотыкаясь о надоедливую собаку Дилана, и мечтая снести все на своем пути. Разбить посуду и поджечь семейные портреты, развешанные по стенам, словно насмешка.       — Куда ты идешь? — настойчиво раздается в ответ, будто блестящий и невероятный Дилан Купер только сейчас осознал, что сегодня воскресенье, за окном темно, в воздухе витает аромат духов, а на лице жены слишком много косметики.       Пропуская мимо ушей всплески контроля и недовольств, Анна завязывает шнурки на кроссовках, делая вид, что Дилана не существует, ни здесь, ни в соседней комнате, ни в целой вселенной.       — Ты своего пса контролируешь меньше, чем меня, — открывая входную дверь, она злится еще больше. Как ее, свободную, независимую, привыкшую к вседозволенности, можно в чем-то ограничить? — Наверное, пора что-то менять в жизни. Например, все.       Наверное, когда теряешь обручальное кольцо на следующий день после свадьбы, нужно благодарить стерву-судьбу и бежать, не оглядываясь. Это явно был знак, который она успешно проигнорировала.       Дилан крепко сжимает ее запястье, не думая, что может быть больно, неприятно или что разозлит этим еще больше.       — Отпусти, — она одергивает руку, но он не отпускает, причиняя боль, будто от этого зависит все.       Его взгляд мечется по лицу Анны, красивая, невероятная, злая, предохранитель сорван окончательно, говорить больше не о чем. Разговаривать здесь давно разучились, все проблемы решались молчанием или скандалами. Напряжение сводило обоих с ума, а чувство безысходности загоняло в тупик, из которого не выбраться.       — Я не собираюсь вскрывать вены и топиться в реке, — сменив гнев на милость, Анна одергивает руку. Его пальцы разжимаются, оставляя на коже выбеленные отпечатки. — Ложись спать.       Она закрывает за собой дверь, забыв взять ключи и хотя бы постараться выдать подобие улыбки, мол, дело не в тебе, я просто устала. Ночная прохлада обжигает лицо, Анна бросает взгляд через плечо — пустой, невидящий, ставящий запятую там, где можно ограничиться точкой.       Бездумно шагает по лужам, не замечая, как дождь вперемешку со снегом оставляет капли на волосах, а туман заволакивает улицы. Мерзкий декабрь. Она не чувствует холод, лишь зыбкую, вязкую пустоту. Будто внутри не осталось ничего, сердце остановилось, нервные клетки вымерли.       Анна любила одиночество, но сейчас это ощущалось, как прямой выстрел в висок. Слишком много мыслей, беспорядочно посещающих голову. Они носятся из угла в угол, заставляя задуматься о том, о чем совсем не хочется. Сжимая телефон в руках, она тысячу раз переосмыслила, столько же раз признала, что идея так себе, и набрала нужный номер.       — Я почти уснул, — раздается хриплый мужской голос, лгущий также неумело, как ребенок, съевший все конфеты, но забывший выбросить обертки. — Почему у тебя так шумно?       Недовольно цокая, Анна перебирает все возможные упреки, которые он должен выслушать, принять и извиниться за каждый.       — Заканчивай цирк, — закатывая глаза, она ни разу не сомневалась, что Дилан первым делом пожаловался именно Николасу. — Он тебе уже написал.       — Конечно, я же в ваших отношениях главный психотерапевт, — усмехается мужчина, перебирая в голове все, что наговорил ему Купер, пытаясь выловить из потока бесполезной информации что-то толковое. — Энн, вдруг он повесится, — выдает он, скатываясь с циркового представления в полный абсурд. — Хотя и ты, как я вижу, чувствуешь себя не лучше. Все совсем плохо?       Ему стоило взять в руки блокнот, надеть очки и протянуть салфетку с дурацкой улыбкой, как из рекламы зубной пасты. Открыть психиатрический кабинет вместо ритуального агентства и хотя бы постараться обойтись без неуместных шуток.       — Одолжи ему сертификат на погребение, — игнорируя попытку вывести на диалог, Анна безвозвратно пачкала белые кеды, шагая по грязи.       Они слишком давно знакомы, чтобы задавать вопросы и искать причины. Каждая повадка, мысль, слово — изучены наизусть, исходы предрешены заранее.       — Какая стерва, — цокает Николас, сказанное кажется ему самой очевидной вещью, которую только можно сказать о ней. — Вы и месяца не протянете, если продолжите в том же духе.       Красивая, удобная картинка. Для общества, коллег, друзей. Она уже не помнит, было ли когда-то иначе, понятия не имеет, каково это — снова что-то чувствовать. К кому-то, кроме своего отражения в зеркале. По слуху противно бьют гудки сброшенного вызова.       Оба слишком упертые, чтобы все перечеркнуть и цивилизованно разойтись. Дилан пытается выглядеть примерным мужем, выстраивая вокруг себя совершенно неправдивые легенды. Он не допустит, чтобы развод отразился на его репутации, а красивая картинка рухнула, будто песочный замок.       Анна стирает с лица капли дождя, размазывая тушь и глядя на силуэты фонарей, освещающих набережную. Пахнет свежестью, мокрой землей и водорослями. Слабый свет падает на ночную гладь. Людей вокруг практически не осталось. Едва ли не самое оживленное место Лондона будто вымерло, ни один даже самый безумный городской житель не встретился на пути в такую погоду. Словно самая сумасшедшая, чокнутая, отбитая на голову, решила проветриться, игнорируя стихийное бедствие в виде мерзкого дождя.       Выдыхая холодный пар, Энн чувствует, как что-то упирается ей в спину. Настойчиво, будто ощупывая, заставляя думать, что вот он конец, а сзади стоит маньяк с кухонным ножом, любитель женщин немного за тридцать на грани развода. Оборачиваясь, она готова была увидеть кого угодно, кроме огромного черного добермана, обнюхивающего промокшую куртку. Какой нормальный человек станет выгуливать собаку в такую погоду?       Карие глаза изучают, всматриваются, нос утыкается в рукав. А если он потерялся? Можно стать совсем плохим человеком и бросить животное на произвол судьбы или забрать с собой, решить проблему с надоедливым чихуахуа, которого так любит Дилан. Этот злой, отвратительный пес, оставляющий свою шерсть где попало, шел с ним в комплекте. По акции два в одном. Выйди замуж и получи двух умалишенных вместо одного.       — Нельзя, — размышления прерывает женский голос, знакомый до нервного скрежета зубов и желания броситься в реку, не умея плавать и боясь высоты.       Собака отзывается на команду, отходит назад и выдерживает дистанцию, ожидая свою хозяйку.       — И вы здесь? — комментирует Энн, вытирая разводы от косметики и стараясь выдать что-то похожее на дружелюбие. — Не ожидала. Думала, вы умерли.       Женщина улыбается, отбрасывая медные локоны с лица. В ней не изменилось ровным счетом ничего. Все та же любовь к доберманам, хорошей укладке и приторно-сладкой улыбке, плохо скрывающей истинную натуру Карины. Она останавливается непозволительно близко, в нос ударяет аромат мандарина, липкой смолы и кедра. Что-то настолько знакомое, отпечатанное в памяти, изученное от и до.       — Что с тобой? — рука тянется вперед, но вовремя останавливается. Ей хватает совести не прикасаться, ограничиваясь и без того липким взглядом. — Выглядишь, как поношенная сумка из прошлогодней коллекции. Была люксом, стала больше похожей на секонд-хенд.       Анну до нервной усмешки раздражала эта женщина, чересчур идеальная для сегодняшнего дня.       — Тем, что вы на себя надели? — Энн хорошо уяснила правила этой игры. Свести к шутке, игнорируя суть. Десять лет брака сказались на ней не лучшим образом, особенно сегодня, особенно под дождем. Этот след уже не стереть с кожи, не убрать ластиком, не вырезать лезвием.       Если Карину и оскорбила критика, то она тактично промолчала. Удивительно, она и тактичность — вещи, никогда не проходящие рядом.       Анна отходит к черным перилам, всматриваясь в воду и мечтая, чтобы ей это привиделось, приснилось, в конце концов. Ей не нужна компания, лучше уж одиночество и стремительно наступающее сумасшествие, чем Карина. Она молчит, дышит, поправляет прическу, но ни слова не произносит, будто перебирает в голове возможные темы.       Разговаривать не хотелось, молчать тоже. Ощущение, будто нужно чем-то заполнить тишину, завести бесполезную тему, обсудить погоду, что угодно, только не молчать, словно две незнакомые женщины, решившие скоротать вечер. Еще хотелось выпить и закурить, но Карине об этом знать не обязательно.       — Все настолько плохо, что гуляешь ночью под дождём? — читая, будто открытую книгу, женщина складывает руки в замок, поправляя кольцо на безымянном пальце.       — Могу задать вам тот же вопрос, — Анна улыбается уголком губ, больше похоже на защемление лицевого нерва, чем на дружелюбие.       Карина наклоняет голову, всматриваясь в воду и пропуская мимо ушей явную просьбу перевести тему. Собака вилась у ее ног, подбирая с земли камни и пытаясь их прожевать, но вкус по всей видимости не удовлетворял запрос.       — Ты отчаянно игнорируешь суть, — Карина смотрит сквозь нее, не заостряя внимания на внешнем виде. Каждое слово, любое резкое движение или глупая шутка, все презрительные взгляды и нелицеприятные подробности, изучены ее до автоматизма. — Свобода — это миф, все равно к чему-то привязываешься. Иначе зачем ты здесь?       Энн отворачивается от нее. Она устала от вечных игр, от своего собственного театра, роли, которую сама на себя возложила, встреч с людьми, которые давно исчезли из ее жизни. Зачем? Оглядываясь на эти последние годы, пытаясь вспомнить точный момент, после которого жизнь разделилась на «до» и «после», она не находит ни одного внятного ответа.       На набережной становится холоднее. Дождь усиливается, тонкими струями стекая по лицу. Она знает, что Карина права. Все слишком просто, чтобы размышлять дольше пары секунд. В голове раз за разом всплывает один и тот же образ, идущий рябью перед глазами. Молодой, непокорный, почти чужой, словно из прошлой жизни, с искренней, обжигающей улыбкой. Парень, чье безрассудство граничило с идиотизмом.       Энн списывает свое безумие на Карину, если раньше эти мысли не посещали ее голову, значит проблема явно в самоуверенной женщине.       Кажется, что прошло слишком мало времени, еще не пора возвращаться домой, слышать недовольные вздохи и игнорировать разговоры, которые не случатся. Они просто сделают вид, будто ничего не было и продолжат жить дальше. Как муж и жена, бракованная ячейка общества.       Им по двадцать. Ночная прохлада заставляет кожу покрыться мурашками. Он легко раздражается, закатывает глаза, жалуется на чересчур холодную погоду для лондонского лета. Отбрасывая падающие на лицо темные волосы, парень держит в руках сигарету и рассказывает, поразительно честно обо всем, что казалось ей неприкосновенным. Он говорит быстро, перескакивает с темы на тему, будто листаешь телевизионные каналы и голоса смешиваются в одно целое. Энн слушает, запоминает, отпечатывает в памяти то, что даже спустя десять лет не забудет.       Он ненавидел холод, людей и обязательства. Высокомерный, пытающийся казаться серьезным. Они не собирались пересекаться, а если это происходило, недовольно обменивались взглядами, не переваривая все, что связано друг с другом. Двое, убежденных, что знают мир лучше, чем все остальные. Молоды, глупы и бесстрашны. Парень казался ей бесконечным сборником интересных фраз и нелепых метафор, обожающий себя, влюбленный в неё, покупающий билеты в один конец.       Комната семнадцатилетней девчонки тогда буквально пропиталась им. Очередной скандал с матерью, недовольной даже тем, что с ней посмели заговорить, хлопок дверью и настежь открытое окно, в которое он обязательно заберется, чтобы бесконечно говорить, что Кейт Холлеран — последняя сука в ее истории.       Этого оказалось слишком мало для них двоих. Пазл так и не сложился в полноценную картинку.       — Ты зациклена на прошлом, Энн, — голос Карины прерывает поток мыслей. Женщина поправляет прическу, разрываясь между желанием уйти и остаться. — Хочешь совет? Отпусти. Дай ему быть собой, а не соответствовать.       Анна всегда была той, кто рушит выстроенное, а потом стоит на руинах, хлопает большими голубыми глазами с избитой фразой: «Это не я». Но разрушить стабильность, уверенность в завтрашнем дне, бросить мужа, вырваться из вынужденной клетки, она не могла. Не сейчас, не десять лет назад, когда молодость еще прощала ошибки.       — Тебе стоит либо напиться, либо хорошенько выспаться, — продолжая раздавать советы, Карина неподдельно злилась на полное безразличие собеседницы. — Бросаться с моста не рекомендую.       Бутылка виски смогла бы сделать эту ночь чуть лучше. Но если другой компании не наблюдалось, то придётся играть в трезвенницу, выходящую на пробежки с утра, а по субботам посещающую йогу и медитации.       — Вы похожи на городскую сумасшедшую, — комментирует Энн, следить за языком она так и не научилась, женщина обязательно отметит этот факт, примет и простит. — Ливень, каблуки, собака, напускная жизнерадостность. Будто сбежали из психиатрической лечебницы.       — Ты похожа на истошный крик, на грани нервного срыва, — она отбрасывает рыжие локоны с лица и фыркает, словно лисица.       Энн отталкивается от перил, игнорируя брошенную фразу. Ситуация кажется абсурдной, до невозможности раздражающей, Карина не вызывала ни единой эмоции, кроме желания напиться. Но она еще не настолько отчаялась, чтобы пить в одиночестве, если другой компании не наблюдалось, сгодиться и такая.       — Вы идёте? — обернувшись, она смахивает с лица капли дождя.       Ни единого глупого вопроса в ответ. Лишь пара секунд обдумывания, будто спросили, не переписала ли она свой дом на Анну или как скоро это произойдёт. И вот, стук каблуков уже разносится по асфальту, а глаза закатываются каждый раз, когда приходится нажимать кнопку поводка-рулетки.       — Напиться или выспаться? — уточняет женщина, до омерзительного спокойным голосом.       Погода окончательно испортила зачатки человеческого внешнего вида, душевное равновесие оставляло желать лучшего, а хвост в лице Карины упорно следовал по пятам, не додумавшись отказаться. За время марафона по набережной, Энн несколько раз перебрала в голове варианты, которые устроили бы обеих, но остановилась на том, что устроит лично ее, а старую знакомую доведет до сердечного приступа.       — Милая, ты в своем уме? — недовольно послышалось сзади, когда Анна открыла мутную дверь бара. Аромат жаренных закусок мгновенно ударяет в нос. Идеальное место, чтобы вести светские диалоги. — Я думала, это прошло мимо тебя лет десять назад.       Цокая языком, Карина не могла отказать самой себе в удовольствии вытянуть подробности, дать советы и ощутить собственную значимость.       Анна выбирает самый темный угол заведения, над которым давно перегорела лампочка, а мерцающий экран телевизора неплохо перекрывался футбольными болельщиками. Она втайне надеется, что Карина так и не зашла в это богом забытое место, но столкнувшаяся с ней собака, буквально кричала об обратном.       — Очаровательно, — комментирует женщина, сжимая в руках дезинфицирующие салфетки. — Правда, я ожидала чего-то более утонченного.       — Не сомневаюсь, — фыркает Анна, поглаживая добермана по голове, пока его хозяйка мучительно долго раздумывает, прежде чем наконец сесть за столик.       Карина поджимает губы, но не отвечает. Местный колорит с годами ничуть не изменился. Все те же уставшие, отрешенные лица, истории, которые слушают из вежливости, чтобы в конце концов решить, что жизнь еще не окончательная дрянь и всегда есть к чему стремиться, пиво и бесплатные орешки.       Официант приносит бутылку виски, два стакана и колу. Вдох-выдох. Дыхательная гимнастика совершенно не помогает.       — Сколько тебя помню, ты вечно куда-то стремилась, — капля алкоголя попадает в рот и в Карине просыпается тяга к философии. — Мчаться, бежать, лететь, будто времени слишком мало. Жила, как на вулкане. И что с тобой стало? Неужели тяга к стабильности просыпается ближе к тридцати пяти?       Анна смотрит, откровенно пялится, прожигает взглядом женщину, которой кажется около шестидесяти, может быть меньше, но вслух не спрашивает, знает, что ошибается и может получить по лицу за слишком явный намек на возраст. Она поразительно молода, будто застряла в своих тридцати восьми. Карина практически не изменилась с их последней встречи.       — Да, — виски обжигает горло, Энн тщательно следит за языком, не говорит лишнего, не позволяет себе быть слишком честной. — Просыпается.       Последние годы она практически жила мыслями о прошлом. Запасного выхода не было, для нее это слишком просто — признать ошибку, повернуться и уйти. Ощутить и освобождение и заключение сразу. Вновь оказаться в собственном одиночестве. Выстраданном, пока еще не заслуженном, отпущенном на свободу много лет назад.       Карина улыбается, как ненормальная, чересчур жизнерадостна для этого бара и Лондона в целом, спокойна, опьяняюще спокойна. Даже в этом гиблом местечке, среди сальных шуток и кричащих болельщиков, она чувствовала себя на своем месте. Даже если уголок губ дергался от отвращения, а нервный кашель сопровождал каждый вздох.       Анна заставляет себя промолчать, сделать вид, что ей не надоел ритуал по изгнанию демонов и персональная консультация у психотерапевта. Карина раздражала ровно настолько, чтобы продолжить спасать вечер алкоголем и проглатывать недовольства из чистого интереса. Хотелось узнать, что будет дальше.       — Я так и не смогла стать ему матерью, — добровольно меняясь местами, женщина перестает анализировать и пытаться залезть в душу, при этом выворачивая свою. Она выглядит, как отчаянная попытка высказать, выложить, напомнить, предпочитая не замечать, что собеседнице это не интересно.       — Мать из вас отвратительная, — солгать было бы также неправильно, как подтвердить, что блестящие и невероятные тоже совершают ошибки, бьются в отчаянии и приходят к тем, кто готов их выслушать. Только Карина просчиталась. Анна ни разу не такой человек. — Рада, что вы это признали.       Сказанное не стало шокирующей новостью. Энн в жизни не купится на этот обмен отчаянием. Все это поверхностно, бессмысленно и не по-настоящему. Слабость — именно то гадкое, отвратительное чувство, которое она запретила себе ощущать.       — Ты не меняешься, — звучит устало, уверенно, будто невзначай. — Все еще откусываешь больше, чем можешь прожевать.       Подпирая ладонью подбородок, Анна наблюдает, как алкоголь делает собеседницу еще более разговорчивой, она перестает следить за мимикой и жестами, бессмысленными словами. Пауза тянется, как безвкусная жвачка, брошенная мимо урны, никто не спешит говорить.       Энн мечтала вырваться из этого вязкого, насквозь пропахшего безумием, вынужденного одиночества, изредка нарушаемого коротким словом «брак». И хочется. Хочется до одури надышаться полным ощущением свободы. Но Карина права — миф, не больше. Настоящая свобода начинается там, где все утрачено окончательно.       — Все еще ходишь сюда? — спрашивает женщина, заполняя тишину, она отлично знает ответ. Больше подошло бы «Почему?», но Карина бесполезно прощупывала почву.       — Здесь спокойно, — Анна бросает взгляд на свои руки и крутит на пальце обручальное кольцо, которое сейчас кажется тяжелее, хочется снять его и бросить в первую попавшуюся лужу. — Никто не ждет от тебя ничего, кроме чаевых.       Этот бар не сравним с десятками других: гламурных, ярких, громких. Он прочно засел в памяти, как что-то само собой разумеющееся. Здесь пахнет не осуществившимися надеждами, крахом и выпивкой. Здесь она сидела с Николасом, выдумывающим очередную заранее обреченную бизнес-идею. С Эриком, нудно рассуждающим о смысле жизни и балансе вселенной.       Здесь, Энн посмотрела на него иначе, чем на бездушную марионетку, слепленную из пластилина. Он казался ей посредственным, неинтересным, даже скучным. Парень, который не определился, кто он такой, бродил слепым котенком и постоянно оказывался где-то поблизости. Вот она карма, расплата за все грехи, бери и беги.        Вспоминая про Карину, она несколько раз моргает, мысли развеиваются и снова хочется напиться. Теперь она отчетливо видит морщины на лице женщины, слой косметики и усталость. И если смыть этот клоунский грим, останется лишь то, что кажется непривлекательным, высушенным и пустым.       Если бы он все-таки смог удержать, укротить, сжать до хруста костей, до мандаринового аромата, въедающегося в кожу, она не сидела бы здесь, в компании женщины, которая совершала непростительно много ошибок и настоящей матерью она бы не смогла стать никогда.       До ненормального хотелось возвращаться домой, где не притворяются. Где он, как раньше, выслушивает подробности рабочего дня, помня всех ее коллег по именам, складывая собственное мнение и осуждая каждого, кто посмел перейти ей дорога.              Анна знала, что ужин будет недосолен, переварен, недоварен или все вместе, что обязательно доест слипшиеся макароны, спасенные толстым слоем сыра, просто потому что проголодалась. А он выслушает гневную тираду, скажет, что все вокруг — придурки и уроды, погладит по голове, даже если в ответ зашипят сквозь зубы и попытаются укусить.       Спустя годы он научится готовить, станет до тошноты рассудительным и объективным, не спишет раздражение на усталость, разучится поднимать настроение простым признанием своей ошибки, даже если не ошибался вовсе. А Энн перестанет ждать. Она приходит домой самой обычной, улыбается иногда, отказывается есть и почти не разговаривает.       — О чем думаешь? — Карина прерывает ее мысли, едва уловимо улыбаясь. О том, как ненавидит сейчас окружающих. Себя, ее, бар и восторженные крики, адресованные телевизору. — Ты за столько лет еще и немой успела стать?       Как сказать ей, что идея скоротать вечер в компании друг друга с самого начала была обречена на провал? Что хочется лечь в кровать, зарыться с головой в одеяло, пахнущее теплом, стиральным порошком и домом? Слушать, как кто-то неумело, без выражения читает вслух, неважно — что. Важно — кто.       — Слишком много недовольств на один квадратный метр, — Анна, подливает виски в стакан, зная, что Карина пьет за компанию, ей не нравится вкус, цена и качество, недостаточно выдержанный, недостаточно дорогой. — Как у вас это получается? Говорить так, будто знаете все ответы и решения.       — Ответы? — тошнотворная улыбка не сходит с лица женщины. — Милая, я просто хорошо притворяюсь.       Энн усмехается, отмечая, что такой честности от нее ни разу не слышала. А теперь, женщина добровольно снимает восковую маску и говорит так, будто слова ничего не значат. Да и не значили никогда.       — Откройте обучающие курсы, — советует она, собирая влажные волосы в хвост.       — Ты отвратительная ученица, — допивая последний стакан, женщина дает понять, что алкогольное приключение окончено, самое время получить навязчивый, непрошеный урок. — Так и не научилась простому. Сколько ни пытайся, как раньше не будет.       Карина как-то сказала ей, что отношения — это работа, сказок не бывает, чудеса если и случаются, то только на Рождество. Их непременно должна была поглотить обыденность, рутина и скука. Жизнь — не любовный роман, где не нужно прикладывать усилий, чтобы оставаться с кем-то дольше пары месяцев или лет. Эйфория спадает, ты смотришь на человека со всеми его сколами и трещинами, лишь спустя время замечаешь, что идеальность — навязана, а перед тобой что-то прозрачное и эфемерное.       Анна закатывает глаза, игнорирует, ждет, когда женщина переведет тему или предложит пообщаться молча, например, жестами. Она знала несколько, и все нецензурные.       Карина протягивает руку, касается запястья собеседницы и наблюдает, как та вздрагивает, стараясь не показывать, что неприятно. Слишком много времени прошло. До безобразия, нервного одергивания и дрожи.       — Ну, что скажешь? — спрашивает, как ни в чём ни бывало, а говорить нечего, не о чем, не хочется. — О тебе. О нем.       И Анна вдруг понимает, что разговор подошел к логичному завершению. Нашёл свой общий знаменатель, а уравнение оказалось слишком сложным для нее.