Следствие вели, с Анной Холлеран

      Энн сидит на скучном совещании, щелкая ручкой и бесполезно рассматривая маникюр. Поток ненужной информации нескончаем, практически не укладывается в еще не проснувшейся голове. Мысли мечутся где-то между кофейней, лекцией по литературе и телефоном, на который приходит бесконечное количество сообщений.       — Холлеран, — мужчина не выдерживает, упираясь руками в стол и прожигает ее зелеными глазами. — Прекрати шуметь.       Анна демонстративно откладывает ручку и делает вид, будто внимательно слушает, не понимая, о чем он говорит и сколько уже длится собрание.       Когда театр абсурда подходит к концу, она по взгляду и покачиванию головой, понимает, что нужно остаться, обсудить отвратительное поведение и очередную проблему.       — Сегодня утром пришла жалоба, — пропуская все возможные темы для разговора, Александр кладет на стол документ, с таким вздохом, будто весь груз этого мира лег на его плечи. — Я смотрю, ты окончательно лишилась ума.       Он ждет, когда Анна перечитает написанное минимум три раза, осмыслит и подберет оправдание, которому Александр не поверит. Она бегло читает написанное, останавливаясь на словах «взятка» и «коррупция».       — Это шутка? — включив телефон, она убеждается, что сегодня не первое апреля.       Криминальная драма разворачивалась такая, что Анна не сразу сопоставила, о чем идет речь, особенно, когда её в упор рассматривали, как зверушку в зоопарке, от которой не знаешь, чего ожидать.       — Мы не в цирке, — бросает Александр, перебирая в руках папку. — На какие книги ты постоянно собираешь? Не хватает на новую сумку?       Энн старается не кивать, не смотреть, не закатывать глаза. Он так близок к правильному ответу, что ее от этого тошнит. Их разделял стол, но она отчетливо чувствовала аромат сандала, скандала и спирта, исходящий от мужчины.       Она предполагала, что нечто подобное может произойти, но оказалась к этому совершенно не готова. Стоит, перечитывает, придумывает ответы и причины. Как еще это объяснить? Здесь до абсурдного низкая зарплата, а жить по средствам она так и не научилась.       Не представляя себя в другом месте, Энн даже не думала найти что-то более выгодное. Мысль о том, что он может ее уволить, мечется из угла в угол. Без преподавания, Анна понятия не имеет, кто она.       — Ты понимаешь, что это коррупция? — продолжая свою тираду, Алекс всерьез пытался достучаться до напрочь отсутствующей совести. — Или до твоего раздутого самомнения еще не дошел смысл этого слова?       Анна изучает его лицо: раздраженное, злое, уставшее. Легкая щетина, смятый ворот рубашки, и этот тон, будто лично передавал ей деньги, и удивлён, что ему не предоставили отчёт с процентами.       Энн не успевает выдумать оправдание, спасательная соломинка ломается в руках. Она уже виновата, в этом и во всех остальных смертных грехах, Алекс не станет даже слушать.       — Странно, что у меня до сих пор нет личного самолета, — комментирует Энн, прикусывая кончик языка.       Шутка не производит впечатления, Александр не выдаст даже подобия улыбки, не говоря уже о задушевных беседах за чашечкой чая и обсуждении несправедливости этого мира.       — Анна, — выдыхает мужчина, едва не выплевывая её имя. — Я закрываю глаза на большинство твоих фокусов, но это, — указывая пальцем на документ в её руках, Алекс качает головой. — Везде, в каждой строчке, твоё имя и ты ещё имеешь совесть шутить.       Анна нервно включает и выключает телефон, отсчитывая секунды. Она не показывает замешательство ни единой эмоцией, будто это незначительно и неважно.       — Ты сама себе роешь яму, — произносит он, приглаживая поседевшие волосы. — На что ты рассчитывала? На Божью помощь?       — Бог не помогает грешникам, — Энн инстинктивно перебирает в руках смятый край листа. — Это все бездоказательно.       — Любая безумная история о тебе, всегда оказывается правдой, — настойчиво отвечает Алекс, растягивая буквы и слова, будто она не только отчаянная, но ещё и глупая. — Я спрашиваю, зачем? Дополнительный заработок — это неплохо, но не такой.       Он ждёт оправданий, объяснений, признания ошибки, но она в жизни не скажет, что была в чем-то не права. Проиграют все остальные, но не она.       — У меня умерла мать, — Энн делает самое несчастное выражение лица на свете, закусывая губу.       Обдумывая услышанное, мужчина изучает ее взглядом, пытаясь понять, насколько она на самом деле отчаянная, чтобы похоронить мать ради собственного спасения. Кейт перевернулась бы в гробу, восстала из мертвых и устроила танцы на костях, не своих.       — Сердце? — спрашивает Александр, видимо плохо понимая, что ничего подобного у нее не было. В его понимании люди умирают исключительно от инфарктов.       Сглатывая ком в горле, Энн кивает. Хочется вдохнуть свежего воздуха, желательно с частичками морской соли, а здесь так душно, что кажется, встреча с матерью может произойти раньше, чем предполагалось. Благие намерения дали трещину, оставалось надеяться, что Алекс сочтет это весомой причиной для коллективного сбора на учебники.       — Мне жаль, — автоматически, из вежливости, ему не жаль, ему все равно. Он терпеть не мог ее мать. — Иди. Завтра поговорим.       Анна разворачивается, надеясь, что концерт на этом окончен. Закрывая дверь, она знала, что рано или поздно придётся объясняться.       В коридоре на нее налетает Эрик, взвинченный, вечно куда-то спешащий, будто жизнь слишком коротка, нужно успеть все, здесь и сейчас. Карие глаза оценивают масштабы трагедии, звучит сначала извинение, потом усмешка, следом слова прерываются, потому что это всего лишь Анна и ничего криминального не произошло.       — Что тебе сказали? — интересуется он, перекладывая свои папки в левую руку, чтобы посмотреть время на экране вечно разряженного телефона. — Ядерная война? Первая Мировая? Джинсы?       — Одно и тоже, — Энн слышит, как Рик идет где-то позади, явно желая узнать подробности, выслушать мнения и занять неправильную позицию. — Эти вечно ноющие сопляки написали на меня жалобу. Хуже только то, что я понятия не имею, кто это сделал.       — Что на этот раз? — усмехается он, зная, что этого делать не стоило и пора начинать строить бункер, защищаться, возводить каменные стены. — Накричала на опоздавшего? Или утверждала, что есть только твое мнение и неправильное?       — С тобой все в порядке? — спрашивает, пропуская слова сквозь зубы. Нет, с Эриком Лидманом явно не все в порядке, он видимо так спешил, что споткнулся и ударился головой. — Или тебе просто нравится издеваться?       От него за километр разит мятной жвачкой, недосыпом и обжигающим кофе. Дотошный перфекционист, преподающий историю в перерывах между созданием плохого настроения.       Молча сворачивая в другую сторону, Энн замечает, что желание выплеснуть эмоции никуда не исчезло. Что чувство вселенской несправедливости практически сбивает ее с ног, клокочет в горле и самое верное решение — выдохнуть, попытаться успокоиться, собраться с мыслями. За то время, в которое она остынет и отпустит, наслушаться можно такого, что на стол Александру упадет еще десяток жалоб.       Анна останавливается напротив закрытой двери в аудиторию, за ней слышатся голоса, бурные обсуждения, вокруг витает аромат бессмертия. Кто-то из них не согласен с ее методами и даже не собирается высказывать мнение вживую, без жалоб и анонимной электронной почты. Еще, здесь пахнет лицемерием.       Открытая дверь заставляет замолчать, сесть и нацепить на лица самые невинные выражения, словно одна половина группы по воскресеньям поет в церковном хоре, а вторая переводит старушек через дорогу. И каждый из них заранее знает, что она не в настроении и готова играть в мафию. Им не повезло с расписанием, сегодня и во все последующие дни.       Энн изучает каждого, ловит покачивания головой, звуки падающих ручек, агрессивное перелистывание страниц учебника. Проверяет интуицию, пытается вычислить, но ни один не сдается под ее взглядом. Это злит, выводит из себя больше, чем критика Алекса или влетевший в нее Эрик. Больше, чем Дилан.       Вспоминает каждого, кого отправила на пересдачу, но в последнее время это случалось так редко, что имена и фамилии потерялись в памяти. Студенты привыкают, подстраиваются, запоминают привычки, считывают громкость шагов, знают пределы и давно прощупали почву. И прямо сейчас — это было слишком, нечестно, несправедливо, лицемерно.       Кожаное кресло скрипит под тяжестью падающего в него тела, пальцы инстинктивно проверяют время на экране телефона. Считанные секунды до приговора, массового расстрела, без суда и следствия. У неё отвратительное настроение, жажда мести и ощущение несправедливости, которое необходимо восполнить.       Как бы ни пыталась, сдерживаться, правильно дышать или медитировать на ходу, ничего не получалось. Хотелось рвать, метать, рушить.       Глаза мечутся по помещению, словно у хищника, рассматривающего жертву. Энн раздумывает с кого начать прилюдную казнь, доказать, что жаловаться — плохо, особенно на тех, кто может об этом узнать.       У кого хватило смелости? Совести? Отсутствия мозга? Кто настолько поверил в себя? Устремленные на нее взгляды так и кричат о том, что виноватым может быть кто угодно. От прогульщика, получившего неуд, до отличника, приводящего отвратительные аргументы в эссе. Любой, кто хоть раз получил плохую оценку.       Кто угодно, от студента, до Александра, который явно не в восторге от протестов в свой адрес, но даже для него это слишком низко.       Игнорируя вопросы, нервные смешки и собственное сумасшествие, Энн в уме составляет список имён. Под подозрением каждый. Разве что кроме неё самой.

***

      Закончив пару недовольными вздохами и колонкой неудовлетворительно, Анна закрывает дверь, чтобы не слышать гул коридора. От поведения, до домашних заданий. Заслуженную оценку получил каждый, по-настоящему хорошую — ни один. Обзавестись бессмертием или иммунитетом тоже не вышло.       Она набирает знакомый номер, вслушивается в гудки, считает секунды, за которые стоит ответить, если не хочет такой же участи, как двадцать семь человек до него.       — Если это твои развлечения, я тебя убью, — Анна нападает первой, не услышав даже высушенное «Алло». — И лучше признаться сейчас.       — И тебе привет, бешеная, — усмехается Николас, раздражающе, так, что хочется зарычать сквозь зубы и бросить трубку. — Что я натворил?       Энн знает, что может быть Ник и не виноват, но вычеркивать его из списка подозреваемых — глупо. Там, где проходил он, всегда пахло очередной авантюрой и идиотизмом.       — Написал жалобу, — выдыхает она, крутя в руках остро заточенный карандаш. — За взятки. Точнее, учебники, на которые я собираю, но никогда не выдаю.       — Будь это я, написал бы про что-нибудь более веселое, — хрипло фыркает мужчина, покашливая в телефон, будто намеренно издеваясь. — Какие учебники, милая? Где я и где все эти глупости.       Её не покидает ощущение, виноват может быть кто угодно, врагов вспомнилось так много, будто только и делала, что заводила агрессивных знакомых. Медленно сходя с ума, Энн тяжело вздыхает, намекая, что самое время признаться, даже если не имеешь к этому отношения.       — Из-за тебя я в очередной раз похоронила мать, — если бы не хриплый, неуместный хохот мужчины, Энн даже постаралась бы выдать что-то похожее на нормальные человеческие эмоции: скорбь, сожаление, но не испытала ни того, ни другого.       Соседский мальчик по имени Николас, однажды сказал ей, что нет ничего страшного в том, чтобы оправдать плохую оценку за контрольную внезапной смертью матери, все равно никто не проверит. После того, как все массового стали жалеть ее и даже разрешили исправить оценку, Энн поняла, как хорошо работает грустное выражение лица и наигранные страдания.       — Из-за меня? — фыркает мужчина, создавая помехи прерывистым дыханием. — Нашла что вспомнить. Это было сто лет назад. Кому ты сообщила эту потрясающую новость?       — Алексу, — Энн пожимает плечами, будто ничего такого не произошло.       Она на секунду задумывается, что Александр все-таки поверил, хотя и с тем выражением лица, будто перед ним разыграли мыльную оперу с безутешной дочерью, собирающей деньги на похороны матери.       — Алексу? — хмыкает Ник. — Бедняга, ему точно нужно повысить зарплату.       Самый аморальный человек на планете решил поиграть в монашку, и забыл, что Анна Холлеран не бывает виновата, какой бы безумной ни была идея.       — Ты тоже упал и ударился головой? Это мне пора повысить зарплату, — от монотонного кружения стула, голова начинает болеть, настроение падает еще больше, хочется справедливости и кофе. — За то, что терплю его надменную физиономию.       — Почему тоже? Кто еще перешел тебе дорогу? Злой дядя Эрик или какая-нибудь старуха, преподающая математику?       — Николас, ты отвратительно поддерживаешь, — Анна цедит это сквозь зубы, надеясь, что так до него лучше дойдет. Но сегодня, злость, замешательство и нервный срыв, доставляли Нику удовольствие, судя по тому, что он отказывался признавать свои ошибки.       Закатив глаза, она сбрасывает вызов и возвращается к списку подозреваемых. Николаса вычеркивать рано. Тот факт, что он себя не выдал, не говорит о том, что этого вовсе не произойдет. Если кто-то и склонен к идиотским шуткам — то это она сама, Ник и Эрик. Второй вариант — кто-то из студентов, но это как искать иголку в стоге сена. Бесполезно и почти невозможно, а проглотить этот выпад в свою сторону, она не могла и не хотела.       Когда шум в коридоре стихает, Энн сбрасывает в сумку телефон, жвачку и ключи от аудитории. Это безумие выходит за рамки и границы, ее накрывает паранойя, значит, нужно срочно выпить кофе. Встретить Эрика, высказать наболевшее и накипевшее. Ради того, чтобы испортить настроение ещё кому-нибудь, она даже оплатит ему кофе.       Сумка до боли впивается в плечо, будто помимо ненужных тетрадей и ручек, Анна прихватила с собой пару кирпичей. Голова готова взорваться, поток мыслей нескончаем. Вопрос один и тот же. Кто посмел? Он набатом бьётся в висках, пока она не переступает порог кафетерия. Осталось с десяток студентов, кивающих в знак приветствия, с некоторыми Энн перебрасывается короткими фразами, некоторых не замечает. Цель прямо перед глазами и даже не собирается продумывать план побега.       — Чай, кофе? — невинно, будто не собирается высказать за все грехи этого мира.       Он внимательно рассматривает, изучает, до противного ясно осознает, что происходит и как нужно себя вести.       — Что-нибудь покрепче, — Лидман кивает в сторону ближайшего свободного стола, предвкушая, как на него обрушивается плохое настроение и подробности произошедшего. На самом деле, он заранее знает, в чем проблема.       Энн молчит ровно столько, чтобы Эрик успел поставить чашку кофе, занять удобное положение и посмотреть на неё взглядом — «Ну давай, выкладывай».       — Не прикидывайся, — настырно глядя на него, Анна собирает волосы в хвост. — Ты и так уже знаешь.       — Ладно, — Эрик откидывается на спинку стула, которая мгновенно прогибаться и скрипит. — Кто под подозрением?       В списке абсолютно каждый, картина не складывалась, она вычитала из общей массы тех, кому не делала ничего плохого, исключительно по её мнению. По тому же самому принципу, она никому из всех этих людей не делала ничего плохого.       — Парочка студентов, — Анна пожимает плечами, решая не озвучивать свои безумные предположения, чтобы не выглядеть ненормальной учительницей с манией преследования.       — С чего ты взяла, что это именно студенты? У тебя врагов, как тараканов в голове у Алекса.       — Тараканы хотя бы не умеют писать, — Анна закатывает глаза, но лёгкая ухмылка все-таки выдаёт её.       Эрик делает вид, будто серьезно обдумывает ситуацию и готов озвучить логичное, взвешенное решение, но вместо этого он отпивает кофе из чашки.       — Учитывая твою репутацию, я бы не удивился, если жалоба прилетела от какой-нибудь уборщицы, которую ты учила выполнять свою работу, — мужчина, прожигая ее карими глазами, подавляя улыбку. — Ты ведь и ей на прошлой неделе что-то посоветовала?       — Это была не уборщица, а секретарша, — Энн машинально поправляет его, отодвигая от себя кофе. Слишком горячий, а когда остынет, станет мерзким на вкус. — Кстати, ты тоже в списке подозреваемых.       Рик делает ещё один глоток обжигающего напитка, наслаждаясь кипящей злостью и отсутствием последовательности. Она в бешенстве.       — Конечно, — Рик разводит руками, будто зная, что в итоге окажется крайним. — Я ведь специально забросил свою кучу дел, чтобы написать жалобу на твои книжки.       Анна скептически приподнимает бровь, надеясь, что он хотя бы подавится своим кофе. Это определённо спасло бы ситуацию.       — Ты неисправим, — выдыхает, не задумываясь, но из списка не вычеркивает. Пусть аргумент и звучал логично.       — А ты — ходячий источник драмы, — с улыбкой заявляет Эрик. Ему нравится, когда что-то идёт не так, как она планировала. Будто в этом весь смысл. — Мир несправедлив к тебе, даже если ты хвостом тащишь за собой одни стихийные бедствия.       Анна даже не спорит, это как доказывать, что небо зеленое, а трава синяя. Он прав в каждом слове.       — Ладно, серьезно, — Лидман наконец смягчается, пристально глядя на нее. — Ты думаешь, это что-то личное? Или кто-то просто решил развлечься?       — Развлечься? — Энн чуть не поперхнулась, прерываясь, чтобы отдышаться. — Рик, ты видел эту жалобу? Это какая-то криминальная драма: взятки, коррупция, финансовое расследование. Ты себе представляешь, какой идиот может придумать такую историю?       — Так это же правда, — неразумно, бессмертно, этот любитель истории и бесплатного кофе, начинал выводить.       — Помолчи, — прерывая его, Анна нервно теребит недавно собранный хвост. — Без этих учебников, они бы в жизни не сдали экзамены.       Никто, включая её саму, не видел эти книги. И всех вполне устраивало получать на экзаменах ничего не видящую и ничего не знающую, великую глухую и слепую Миссис Холлеран, никто до этого момента даже не думал на это жаловаться.       — Допустим. Это в твоём стиле, не находишь?       — Прекрасно, — гнев смешивается с желанием найти виноватого и не сломать нос Эрику. — Ты совсем ненормальный? По-твоему, я сама на себя написала жалобу?       Он делает вид, будто признал ошибку, но для Лидмана это не имело никакого значения. Знает, что главная злодейка — прямо перед ним, давно уяснил это правило, а если виновата не она, значит появился чокнутый последователь.       — Кто знает, что у тебя в голове? — комментирует Рик, будто намеренно издеваясь, но что-то правдивое в его словах было — студенты, которые получают на балл выше, чем заслужили, вряд-ли станут на это жаловаться.       — Я тебя сегодня ненавижу, — Анна безразлично теребит в руках салфетку. — Если это ты, клянусь, я тебе отомщу самым изощренным способом.       Например, заставит его оплатить мерзкий кофе, который здесь совершенно не умеют готовить, вернуть долги и закрыть счёт в ресторане.       — Если следующая жалоба будет на оскорбления и угрозы, то это точно я, — фыркает Рик, играя в главного оскорбленного.       Перебирая в голове возможные мотивы, Энн убеждается, что сбрасывать его со счетов — рано. Кто знает, может быть Лидману перестала нравиться несносная стерва, поправляющая помаду на губах, пока вокруг рушится вселенная и мироздание?