Часть 31 Исповедь несостоявшейся убийцы

      На следующее утро Нина и Даша отправились в буфет перекусить, Артур и Эдвард остались в палате одни, но скучали они недолго. Буквально сразу же, как девочки отличились, к ним вошла неожиданная гостья, впрочем, такая ли уж неожиданная? Оба давно хотели её увидеть и в то же время боялись этой встречи.       — Мама? Так непривычно увидеть тебя утром, — сказал Эдвард, едва заметив в дверном проёме стройную фигуру светловолосой женщины.       — Я не могла ждать дольше, — ответила Натали каким-то новым, непривычно мягким тоном. Другой была и улыбка, с которой она смотрела на сыновей, сидевших на одной кровати. Такая нежная и тёплая, как будто сама любовь говорила через неё. Она села напротив них на соседнее кровать и, прежде чем начать разговор, услышала слова Артура:       — Я не стану заявлять на тебя и уголовного дела тоже не будет, можешь не переживать об этом.       — Вовсе не за этим я здесь, — ответила ему Натали. — И не поэтому болит моя душа. Я думаю, вы должны знать всё. Вы и ещё один человек.       В этом месте дверь в палату открылась, и туда, недоумённо глядя перед собой, вошла Аннабелла и, присев рядом с братьями, стала ждать продолжения.       — Вот теперь вы все в сборе, и я могу рассказать всё с самого начала, — послышался голос Натали. — Слушайте, как всё было, вероятно, это поможет нам найти путь друг к другу и стать по-настоящему близкими и родными друг другу. Это единственное, чего бы я хотела в этой жизни. Без этого мне ничего не надо.       И Натали рассказала, начав с самых истоков. О том, как была юной и романтичной девочкой, не понявшей ещё, в какой семье родилась и инстинктивно тянувшейся к любви, мечтавшем о большом и сильном чувстве. И даже то, что с раннего детства у неё был официальный жених, ничуть не удивляло мечтаний. Владимир ничуть не нравился Натали, воспринимался ею только как друг, а мысли о том, что у них будет свадьба и то, что произойдёт после, она предпочитала не допускать. Возможно, верила, что к её взрослению всё изменится и свадьба не состоится или же детским умом считала, что эти планы родных не всерьёз, а так, игра. Но совершеннолетие приближалось, и планы на совместную жизнь с Владимиром не становились меньше. Скоро они стали неизбежными, и Натали попробовала смириться с будущим, но во время поездки в Аргентину всё поменялось. Она влюбилась, да так, что забыла обо всём, что думала и знала прежде. Оба знали, что будущего у этой любви нет. Но никто не мог сказать нет другому. Итогом всего стала эта беременность, что невольно соединила эти два сердца, обречённых на расставание. Натали посчитала этого ребёнка помехой, досадной ошибкой и слишком поздно поняла, что на самом деле это был дар. Щедрый дар судьбы, призванный навсегда напомнить Натали о том, что она любила, что может это делать, и так же дать возможность вернуться к исконной себе, возродив лучшие свои душевные порывы.       — А я тогда не пожелала выслушать судьбу и с презрением отвергла её знамение, — сказала сейчас Натали. — Она пыталась вразумить меня, как могла, будто кричала мне в самые уши: забери себе этого ребёнка, иди к его отцу и будьте счастливы! Она позволила мне побыть с сыном, дала коснуться его, произнесла его устами главное слово. Но нет, я осталась глуха, несмотря на боль в сердце, я оттолкнула этот призыв, и это вернулось ко мне бумерангом. Почти тут же. Я вернулась в привычную жизнь, побоялась ломать хребет судьбе и следовать за сердцем, как мне было велено свыше. Вернулась, потому что проявила малодушие и не смогла противиться устоям, в которые сама на тот момент верила всё меньше…       Артур, Аннабелла и Эдвард замерли в безмолвии, не решаясь нарушить таинство исповеди. Им всем открывалась совсем другая Натали. Совсем не та, что они знали с детства. Все трое считали её холодной и чопорной дамой, не способной испытывать эмоции и чувства. А сейчас перед ними сидела такая простая и искренняя женщина, открытая им душой и сердцем. Такая, которую полюбил когда-то юный Оскар Моретти. Словно душа её обновилась, очищаясь от скверны лживых идеалов и становясь снова такой, как в юности — чистой и невинной, искуплённой прощением осознанных грехов. Глаза её светились мягким и нежным светом, а вокруг них появились тоненькие морщинки-лучики, расходясь в стороны, к вискам, но это удивительным образом делало женщину лишь моложе и привлекательнее.       — Всё стало так, как предсказано родом, — вновь послышался голос Натали. — Я вышла замуж за Владимира, которого не любила, восстановив девственность перед свадьбой, чтобы отбросить от себя то, что было прежде, накрепко себе затвердив, что ничего не было в моей жизни до свадьбы, ни Оскара, ни первого моего сына — тебя, Артур… Но если бы ты только знал, как плохо мне было от этого. Как часто я вспоминала это время, как сильно хотела забыть и не могла, обманывая себя тем, что мне это приснилось…       Артур смотрел во все глаза на это прежде чужое, а теперь родное и близкое лицо, схожее отчасти с его. Милое и доброе, какое он давно хотел увидеть. Слова любви и тепла, что и не надеялся от неё услышать. Он впитывал в себя эту историю. Историю трагической любви и сломанной жизни. Сломанной по вине самой Натали и за это страдавшей.       — Все эти годы, все эти тридцать лет я провела как во сне, живя той жизнью, что для меня построили. Оправдывала чужие надежды и теряла настоящую себя, — звучал в палате голос женщины. — Всё не приносило радости, нелюбимый муж, что не скрывал своей холодности ко мне, исполняя супружеский долг именно с позиции долга, пустой блеск светской жизни. Но я молчала, убеждая себя, что так живут все люди моего круга и значит, так правильно, и так должно быть. А то, что радости это не приносит, да кого это волновало…       И вот тут первый раз за всё время в палате послышался другой голос, совсем не Натали.       — Мама, а я? А Аннабелла? — разве ты не была рада, что мы родились? — вырвалось у Эдварда с сильным эмоциональным порывом. — Ты разве не любила нас? Мы совсем были тебе не нужны?       Натали замерла на полуслове, не подумав прежде о том, какие эмоции её честный рассказ о самой себе вызовет у младших детей. Но как бы теперь объяснить им это, чтобы они правильно поняли её? Чтобы никто не был несправедливо обижен. И она поняла, она знала, что чувствовала тогда.       — Нет, Эдвард, всё было совсем не так, — решилась заговорить женщина. — Просто пойми одну вещь, ведь, ожидая рождения Артура, я знала, что он — дитя любви, моей тайной и самой сильной любви. Мой и любимого человека. Поэтому к нему я относилась иначе. Анни и ты родились уже потом, не потому, что я хотела или любила вашего отца, но потому, что должна была родить. И не было ни дня, чтобы я не представляла вас детьми Оскара. Но я знала, что это не так, и потому не позволяла себе любить вас так, как хотела бы, не желая этой любовью предавать своё первое чувство и потому сознательно не открывалась ему. Но я любила вас всё равно, ведь вы — мои дети, в первую очередь мои. Это самое главное.       Эдвард немного успокоился, но всё равно косился на мать с недоверием. Пока та опять не продолжила, вытерев слёзы:       — То, как сильно я виновата перед вами, не искупить ничем, из-за меня у всех вас было такое сложное детство. Обеспеченное — да, но лишённое любви и человечного общения. Я старалась искупить уже тогда перед вами свои проблемы, покупая вам с Анни дорогие подарки, а в жизнь Артура просто не лезла. Считала, что этого достаточно, что вы и так счастливы, но я себя обманывала…       — Мама! Ну как ты не хотела понять! — вскочила на ноги Аннабелла, до этого скромно молчавшая. — Что не нужно мне было это всё! И что, простой доверительный разговор с тобой за чашкой чая или обычный вопрос: «Дочка, как у тебя дела?» Был бы мне во сто крат дороже этих дурацких нарядов и автомобилей!       — Ты просто не знаешь, как часто я хотел к тебе подойти и просто обнять! Мне так это было нужно! — вскочил и Эдвард. — Но я не мог! Ведь ты бы меня оттолкнула! Я не пережил бы это!       Артур встал последним и сказал лишь одну фразу, полностью отражавшую его чувства в данный момент:       — Я не хотел ничего, только знать, что у меня есть родные, чтобы я мог любить их.       И это окончательно сорвало плотину, обычная сдержанность изменила Натали. Маска холодной отчуждённости, ледяная корка, за много лет наросшая на её сердце, начала стремительно таять и падать на пол, образуя лужу из горьких кровавых слёз. Лицо женщины исказилось мучительной судорогой, руки задрожали и ноги подкосились, она упала на кровать, где прежде сидела и, ударяясь головой о подушку, разжала губы и выдала, крича и задыхаясь:       — Вы не знаете! Вы ничего не знаете! Думали, я пустая светская дама! А я человек! Я мать! Я женщина! И мне больно! Больно, как никому! Ведь меня не любят! Никто! Родители, муж, друзья! Всем наплевать на мою душу! Всем надо только денег! Влияния! Связей! А я одно хотела всегда! Об одном просила Создателя! Дай мне день, час, минуту прожить так, как хочу я! Я сама, не родители, не свет, а я! С моими детьми! Наедине! С любовью! Всеми тремя! Пусть будут рядом. Я сколько раз, когда не видели, говорила вам это в мыслях! И я скажу! Я сейчас всё скажу! Мне нечего терять! Вот! Слушайте все: я люблю вас! Я люблю моих детей! Я хочу быть с ними! Хочу любить вас, разговаривать, гулять, целовать, обнимать, гладить по голове! И чтобы вы знали и чувствовали, что вы мои! Что я — мама! Ваша мама! И я люблю вас! Хочу быть с вами! Знайте же! Пустите к себе! Примите в сердца! Дайте любить вас! Не отталкивайте! Мне плохо без вас, больно, тяжело, вы для меня всё! Я не такая, как все думают! Я не плохая! Не злая! Я другая! Никто не видит, не знает, а вы смотрите!       Слёзы текли, не прекращаясь, и никто их не останавливал, все знали, что так нужно, что только с ними сердце и отойдёт. Потом, уже, когда Натали немного успокоилась и лежала теперь тяжело дыша, Артур и Эдвард нерешительно сели по обе стороны от неё, взяв за руки, а Аннабелла встала за изголовьем, положив руки ей на плечи. Женщина понемногу затихла и лежала теперь тяжело дыша и иногда всхлипывая. Эдвард вытирал ей слёзы своим платком, Артур поил водой из бутылки на тумбочке, а Аннабелла просто гладила ей волосы и шептала что-то нежное и успокаивающее. Тут дверь опять осторожно открылась, впуская в палату ещё одного участника событий, не менее важного, чем эти четверо — высокого крепкого мужчину средних лет, недоумённо уставившегося на эту идиллию.       — Папа? — первым пришёл в себя Артур, увидев, кто пришёл.       — Да, сынок, это я, — ответил Оскар, глядя на него. — Я приехал сюда с вашей мамой, она попросила меня подождать, чтобы поговорить наедине, я ждал, но почуял неладное и вошёл на свой страх и риск.       Натали приоткрыла глаза и, увидев любимого, улыбнулась и чуть привстала:       — Оскар, как хорошо, что ты пришёл, давай познакомимся наконец, давно пора это сделать. Хочу представить тебе моих младших детей: Аннабелла и Эдвард Оболенские — часть моей жизни и нашей большой семьи, стань и им отцом тоже, полюби их так же, как любишь меня.       Названные молодые люди повернулись, и Оскар приветливо улыбнулся им, назвав себя в ответ:       — Приятно познакомиться с вами, моё имя Оскар Моретти, инженер, и я очень люблю вашу маму, а значит готов полюбить и вас, добро пожаловать в нашу семью, дорогие дети.       С этими словами он крепко пожал протянутую руку Эдварда и, галантно поцеловав ладонь Аннабеллы, а затем и вовсе по очереди обнял обоих и поцеловал в щёку, будто родных. Подошёл и к Артуру тоже, повторив и с ним этот родственный ритуал, после сказав лично ему:       — Прости меня, сын, знаю, я был паршивым папашей, но готов исправить это.       — Да ладно, пап, это всё в прошлом, — беспечно махнул рукой Артур, обнимая отца и целуя его.       Оскар был рад такому приёму и когда все снова сели, внезапно сделал громкое объявление, встав на середину палаты:       — А теперь послушайте меня внимательно, в этот прекрасный и такой важный для всех нас день я хочу сделать то, что хотел и должен был уже давно.       И сразу же, без подготовки, вдруг подскочил к кровати, где до сих пор лежала Натали, и, бухнувшись на колени, взял её руку и, поднеся к губам, произнёс, глядя только на неё:       — Натали, ты была моей первой и единственной любовь и за прошедшие годы она стала лишь крепче и сильнее и сегодня я дарю её тебе! Натали, родная моя и единственная! Будь моей женой!       Оскар говорил и второй рукой доставал из-за пазухи небольшой красный округлый футляр с бархатистой обивкой. И, открыв его, через миг надел на палец Натали тонкое золотое кольцо с красным рубином в форме сердца. На глаза женщины вновь пришли слёзы, такие радостные в своём трогательном очаровании.       — Оскар, я согласна, — прошептала она сдавленным от эмоций голосом. — Я люблю тебя, всегда любила, ничто не отменит теперь этой любви и не вытеснит из моего сердца! Будь со мной, и я тебя не оставлю. В горе и радости.       Оскар счастливо обнял свою любимую и нежно поцеловал в губы, скрепляя их давний союз, чтобы они иногда его больше не разорвать и не позволить другим сделать это.       Дети смотрели со слезами на глазах. Эдвард, хотя и был несколько шокирован таким поворотом событий, всё же радовался за мать, ведь она впервые казалась счастливой. Да, это нарушение всех правил и традиций, кроме того, это удар для отца. Но зато мать счастлива. Разве не это имела ввиду Даша, говоря, что счастье важнее правил. Конечно, в семье намечались большие перемены, и ещё предстояло анализировать свои эмоции по этому поводу, но ясно было, что первой из них является радость. И, судя по всему, новый отец готов любить их, как собственных детей, что не могло не радовать.