Имя как проклятие.

      Ада родилась в Омске — сером, промышленном городе, где зимой снег становится чёрным от заводской копоти через два дня после того, как выпадет. Имя выбрала мама, Дана Васильева, в девичестве — Алтынова. Ей, преподавателю фортепиано, хотелось чего-то короткого, звучного и европейского. «Ада — это благородство, — говорила она в своё оправдание. — Как у Набокова». Но у того, между прочим, всегда была только Лолита да другие девчата с более «приземлёнными» именами. Но мама не учла жестокости постсоветских дворов. В школе номер сорок два, стоящей посреди панельных многоэтажек, литературных отсылок не понимали. «Исчадие Ада» — самое мягкое, что она слышала. Дети дразнили её не только за имя, но и за внешность. Для русских она была «узкоглазой», для казахов — «слишком белой». Она нигде не была своей. Впрочем, дети всегда такие, — особенно «наследники» постсоветского переворота; в этом нет ничего удивительного. Ада выросла с синдромом «сжатой пружины». Она не плакала в туалете. Если её толкали, она била в ответ — молча, глядя прямо в глаза своим жутким голубым взглядом, и целилась в больные места. Это создало ей репутацию «психованной» среди своих прежних одноклассников и многих учителей, которые искренне пытались найти в ней потенциал и направить его в нужное русло. Не смогли, просчитались. Не сама Ада, — взрослые, как всегда, чего-то не понимают и не видят очевидного для ребёнка с несколько иным складом ума. Но Васильева всегда привыкла жить по накатанной и ждать удара от кого бы то ни было. На фоне этого у неё развилась гипервигильность (сверхбдительность) — такие люди всегда отслеживают настроение окружающих, звуки шагов в подъезде, интонации взрослых. Отец Ады, Виктор, был инженером, который в девяносто четвёртом году решил стать «коммерсантом». Он возил из Турции кожаные куртки, потом занялся видеокассетами; а уже к концу девяносты ввязался в перепродажу подержанных иномарок. Дом наполнился атрибутами «успеха» по-омски: появился — не самим честным трудом, правда — видеомагнитофон Panasonic, ставший главным сокровищем семьи, на столе и в обычно пустующей вазе стали возникать шоколадки Snickers и Mars по выходным. Но не всё было так безоблачно, как хотелось бы любому ребёнку. Кроме Ады; она-то уже привыкла, что ожидать от «горе-изобретателя» чего-то легального точно не стоит. Постоянные пьяные застолья с «партнёрами» — угрюмыми мужчинами в спортивных костюмах — стали поистине неотъемлемой частью жизни без пяти минут успешного инженера. От специальности отца осталось одно название да корочка в столе, которую Виктор очень «благоразумно» однажды чуть не продал на аукционе, вовремя остановленный ещё разумной и терпящей его выходки женой. Ада помнит, как атмосфера в доме менялась. Сначала исчезли шоколадки. Потом видеомагнитофон. Потом отец стал приходить домой с разбитым лицом, а мама плакала на кухне, заглушая рыдания шумом воды из крана. Младшенькая часто сидела в своей комнате, прижав ухо к стене, и слушала. Слова «счётчик», «крыша», «проценты» стали ей понятнее, чем правила по русскому языку. Но август девяносто восьмого стал для её разбитой вдребезги семьи точкой невозврата. Причиной переезда стала не травля в школе и не развод в классическом понимании. Когда в стране грянул дефолт, «бизнес» отца рухнул окончательно, погребя его под долгами перед очень серьёзными бандитами, — одной ночью в дверь их квартиры начали ломиться. Не стучать — выбивать. Мать к тому моменту уже неделю не ночевала дома. Дана просто исчезла. Сбежала, оставив мужа и дочь разбираться с последствиями. Отец, в кои-то веки трезвый, принял молниеносное решение: они не взяли мебель, не попрощались с соседями. Взяли только необходимые документы, деньги, — какие остались, что ещё не успели превратиться в фантики, — тёплые вещи и старую шкатулку с украшениями. Ада помнит ту ночь и по сей день: запах страха, папины дрожащие руки на руле какого-то задрипанного «Москвича», — который пришлось продать буквально сразу же после переезда, чтобы, наконец, выжить, — и его же тихий шёпот: «Ничего не спрашивай. Мы едем к бабушке. Там нас не найдут». Ага, к бабушке, — говорил он. Конечно же. Именно к ней. Которая умерла десять лет назад, пока Адочка была ещё совсем малышкой. Убедительная ложь, пап. Даже если дом это действительно принадлежал покойной его матери, что ни в какую не хотела расставаться с посёлком всей своей жизни вплоть до похорон, которые Ада Васильева, — а так же те, кто мог бы с ней в тот день пересечься, — очень смутно помнит, ибо приезжала в таёжную деревушку всего пару раз: за год до смерти бабули и, собственно, в день проводов. Но бежать нужно было. Причина и следствие были едины — затеряться хотя бы на несколько месяцев. Потеряться в глуши. Чтобы хоть так оторваться от омских преследователей.

* * *

      Впопыхах поняв, что с «Москвичом» им ничего не светит, да и деньги позарез нужны были, беглецы поневоле сели на поезд; потом — на электричку и по той самой «накатанной» — на автобус, который трясся по размытым дорогам, унося обоих вглубь тайги. «Глухой посёлок» — это не метафора. Это место, которое словно застряло во времени. Бабушкин дом — по отцовской линии — стоял пустым несколько лет после её смерти. Это ветхая деревянная изба на краю леса, где чернеют ели, словно пики забора. Чувство предательства не отпускало младшую из Васильевых. Отец не просто игнорировал её ментальное состояние, — он, казалось, бросил её на растерзание собственных внутренних демонов. У Ады в душе творился сущий ад, — и это снова не метафора. Вокруг — серое небо, карканье ворон и лес, который подходит слишком близко к домам. Ада стояла на крыльце с сумкой; её голубые глаза смотрели на чёрную стену тайги, и ей казалось, что тайга смотрит на неё в ответ. Ей казалось, что «бандиты» из Омска могли приехать сюда в любой момент. Любая тёмная машина, — хоть их здесь было не так много в силу «отрешённости» от благ цивилизации, — вызывала у Ады паническую атаку. В кармане у неё лежал складной ножик отца — единственное, что она забрала из его вещей, не сообщив даже пока они собирались. На всякий случай. Ведь она — «Исчадие», и она умеет защищаться. А возможно, она просто потом отдаст его обратно, не силах справиться с угрызениями совести против такого «бесчестного воровства» средь бела дня, что в одночасье стал для Ады Васильевой чернее самой чёрной дыры.

* * *

      Автобус «ПАЗик», — жёлтый и пузатый, как перезрелая тыква, — выплюнул их на обочину и, чихая чёрным дымом, уполз дальше по разбитой трассе. Вокруг стояла звенящая тишина, нарушаемая только стрекотанием кузнечиков — звуком, от которого у городской Ады сразу разболелась голова. Август в тайге был душным. Пахло нагретой хвоей, дорожной пылью и чем-то гнилостным — то ли болотом, то ли прелой листвой, что не убиралась, наверное, годами. Да и кем, собственно? Но в Омске бедных дворников за такое непременно гоняли бы. Девочка невольно дёрнулась, отгоняя лишнее наваждение. Виктор, отец Ады, поставил на землю две клетчатые сумки челнока. Он выглядел жалко: некогда дорогой пиджак висел на похудевших плечах, под глазами залегли темные круги. Сорокалетний мужчина нервно оглянулся на дорогу, словно ожидая, что из-за поворота вылетит чёрный джип с омскими номерами. Но дорога была пуста.       — Ну, вот, Адушка, — сказал он с фальшивой бодростью, вытирая пот со лба. — Приехали. Воздух-то какой, а? Не то что в городе. Заживём здесь… спокойно. Ада молчала. Она стояла, вцепившись лямку рюкзака, и смотрела на лес. Стена деревьев здесь была такой плотной и тёмной, что казалось, будто за первым рядом елей сразу начинается абсолютная тьма. Ей вспомнилось утро отъезда. Не сборы, нет. А записка на кухонном столе, придавленная флаконом духов Chanel, которые папа подарил маме на восьмое марта с «больших денег». «Витя, я так больше не могу. Я хочу жить, а не бояться. Прости. Аду я не потяну, ты же знаешь, ей с тобой будет лучше, она папина дочка». Мама не просто ушла. Она выбрала жизнь. А Аду оставила в «списанном материале», вместе с отцом-банкротом. Девочка сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Красивая, музыкальная мама Дана осталась там, в чистом городе. А «Исчадие» приехало в свою обыденную среду обитания.       — Идём, дочь, — Виктор подхватил сумки. Руки у него мелко дрожали. — Тут недалеко. Дом деда Игната. Он крепкий, только пыль смахнуть.       — Ты же сказал, бабушкин? — воспротивилась вдруг дочь, но послушно зашагала следом, не собираясь разводить ненужный сыр-бор хотя бы здесь. Недоверие росло.       — А, это, — отец нарочито отмахнулся, — Чтобы жизнь мёдом не казалась. Или чтоб не пугать заранее. Сама выбирай, как лучше. «Сама выбирай» — вот тут уже и свободой попахивало, вы не находите? Неужели хоть где-то она, вся такая ограниченная, наконец, сможет разбить оковы прежней, затворнической жизни? Если бы только дали… чему быть, того не миновать, как говорится. Хотя и рановато об этом думать-то. Отец явно не это имел в виду. Опять она всё переиначивает. Но так жить проще, если честно.

* * *

      Они шли по главной улице. Под ногами хрустел гравий. Дома смотрели на чужаков слепыми окнами. Где-то лениво лаяла собака, порываясь сорваться с привязи, как и Ада из своих оков но людей не было видно — жара загнала всех в тень. Ада ловила на себе взгляды. Неявные. То занавеска дёрнется, то калитка скрипнет. Паранойя ёбанная. Младшая знала, как они выглядят со стороны: перепуганный мужик в городском прикиде и мрачная девочка с длинными, тёмными косами и рюкзаком с кучей нацепленных значков со всевозможных мультивселенных, который сейчас смотрелся здесь как нелепое пятно. Опять предрассудки, чтоб их. Они прошли мимо школы, предположительно, новой для Васильевой-младшей, — серого, трёхэтажного здания, огороженного ржавым забором-сеткой.       — Вот, первого сентября пойдёшь, — просипел отец, закуривая на ходу мерзопакостный, дурнопахнущий ширпотреб. — Тут программа наверняка проще. Отличницей станешь. Ада посмотрела на ещё пустой, школьный двор. На качелях, тихо поскрипывая от ветра, качалась пустота. Удивительно. Обычно хоть какие-то калеки, вроде малолеток — хотя и она недалеко от них ушла, — но наслаждались последними летними денёчками, иронизируя над школой, в которую всё равно пришлось бы вернуться. Темноволосой показалось, что в окне второго этажа мелькнул чей-то силуэт — тёмный, рогатый? Нет, просто ветка дерева отразилась в стекле. Или нет.

* * *

      Дом, который отец называл «крепким», — оказался покосившимся срубом на самом отшибе, почти у кромки леса. Окна были заколочены досками крест-накрест, словно внутри держали зверя. Двор зарос крапивой выше головы Ады.       — Ничего, — бормотал отец, срывая крапиву голыми руками и даже не морщась от ожогов. — Сейчас откроем, проветрим. Он возился с замком, ругаясь сквозь зубы, а Ада повернулась к лесу. Тайга здесь подступала вплотную. Огромные ели нависали над забором, как сгорбленные старики. И тут она почувствовала это. Взгляд. Не человеческий — любопытный или злой. А тяжёлый, холодный, голодный взгляд множества глаз. Лес смотрел на неё, такую нетипичную для здешних мест. Съест — и поминай, как звали. В городе, когда её называли «исчадием ада», она научилась смотреть в ответ так, что обидчики отводили глаза. Ада подняла подбородок. Её голубые, неестественно светлые на смуглом лице глаза встретились с темнотой чащи.       — Я тебя не боюсь, — прошептала голубоглазка одними губами. Ветер внезапно стих. Где-то в глубине леса хрустнула ветка. Громко. Словно кто-то огромный сделал шаг назад.       — Открыл! — радостно крикнул отец. Дверь со стоном распахнулась, пахнуло сыростью и мышами. Ада шагнула в темноту дома, не оглядываясь. Конец страданиям и «привет» новой, независимой от призраков прошлого, жизни. Но зло в посёлке уже проснулось. И оно заметило новую игрушку.