История о том, как Ади в неформалы записалась.

      Ада с детства — несмотря на то, что ей сейчас было всего лишь двенадцать лет — привыкла помогать по хозяйству, чувствуя в этом не просто ответственность, но и некоторое утешение. После всего, что они, в конце концов, пережили, — уборка была почти что седьмым чудом света; а переезд в «глухомань божью», наверняка, и вовсе можно было отнести к самому пришествию Бога. Хотелось так думать Адочке. Но лучше не пугать её лишний раз, пусть сама увидит тяготы деревенской жизни. Когда гулять будет: как раз-таки с социализацией у девочки всё не очень хорошо было даже в городской школе. Дом же… оставлял желать лучшего, но хотя бы был со всеми удобствами. А зачем им вилла на Канарах, собственно? Тряпка была старой, из разорванной отцовской майки, но в руках Ады она превратилась в инструмент мироздания. Темноволосая с остервенением тёрла подоконник. Слой за слоем сходила серая, жирная пыль, копившаяся здесь годами. Под ней проступала облупившаяся белая краска и дерево, рассохшееся от времени. Аде нравился этот процесс. Если бы с жизнью можно было так же: намочил тряпку, провёл пару раз — и нет ни долгов, ни маминого предательства, ни насмешек. Комната, которую ей выделили, была маленькой, с одним окном, выходящим на глухой огород, заросший репейником. Обои здесь были странные — желтоватые, в мелкий, рябящий в глазах цветочек, местами отклеившиеся от сырости. Они напоминали старую кожу… какого-то болезненного человека; предположительно, желтушника. «Ну и ассоциации в двенадцать лет». Ада шарахнулась сама с себя, благодаря богов и себя отчасти, что не ляпнула это вслух.       — Ну, вот, — прошептала Ада, выжимая чёрную воду в ведро. — Почти как дома. Она лукавила. Домом тут не пахло. Пахло затхлостью и чужой жизнью. Но отец гордо заявил, что в доме есть «удобства» — душ «Титан», который гудел, как взлетающий самолёт, и унитаз, шатающийся на прогнившем полу. Для глухой деревни — роскошь.       — Вилла на Канарах, — фыркнула про себя Ада, доставая из сумки свои сокровища. — Только пальмы еловые, а вместо моря — болото. Она аккуратно расставила на комоде, накрытом теперь чистым, вафельным полотенцем, свои скромные пожитки: потрёпанный томик Булгакова, — который мама любила, а Ада читала, чтобы казаться взрослой, — шкатулку с дешёвой бижутерией, кассетный плеер Walkman, в котором давно сели батарейки, но он всё равно оставался символом статуса; и, наконец, фотографию в рамке. На ней они втроём: мама, папа и Ада в первом классе. Мама улыбается.       — Это… неправильно… Уже неправильно. — Ада мигом перевернула рамку лицом вниз. Сев на скрипучую кровать с панцирной сеткой, взгляд девушки упёрся в своё отражение в тёмном окне. Слегка смуглое, но несколько уставшее лицо, светлые глаза — два пятна в сумерках. В старой школе учительница говорила: «Ада, ты провоцируешь детей своим взглядом. Будь проще». Проще. Куда уж проще?       — Исчадие Ада, — передразнила она голоса из прошлого. — Сами такие. Действительно, мы ведь упорно не желаем замечать нюансов в себе. Легче ведь ведьмой назвать ту, которая не похожа на остальных, чем признать, что вы просто злобные тролли. Васильева знала, что с ней бывает «трудно». Она не умела хихикать над глупостями, не умела сбиваться в стайки. Она была одиночкой по праву рождения, и даже несколько гордилась этим. И здесь, в этой глуши, — это могло стать как спасением, так и приговором. За стенкой захрапел отец. Он «отметил» приезд бутылкой водки, купленной у водителя автобуса «бартером», — что именно он выменял, всё ещё оставалось тайной для дочери, — и вырубился час назад. Теперь Ада была главной. Хозяйкой этой развалины. Ей стало душно. Стены в цветочек начали давить. Уборка закончилась, и мысли снова полезли в голову. Нужно было проветриться. Осмотреться. Разведать территорию.       — Гулять так гулять, — убедительно произнесла она тишине, словно спрашивала разрешения, которое ей, впрочем, и не нужно было. Ада накинула лёгкую ветровку, поскольку августовские вечера здесь были холодными, как ноябрь в городе, заплела растрепавшуюся косу потуже — как тетиву лука натянула — и шагнула к двери. Первая вылазка в посёлок. Ещё без снега. Ещё без новых друзей, которых могло бы и не быть. Но лес уже ждал.

* * *

      Ада шла по краю покосившейся колеи, где давно не было асфальта — только пыль, перемешанная с крупным щебнем. Она чувствовала, как подошвы тонких, китайских кроссовок нагреваются, а каждая колючка из придорожных зарослей норовит впиться в ногу.       — Ну и жарища, — вздыхала Васильева, еле пробираясь через густые, травянистые заросли, когда поняла, что забрела куда-то в поле. — А мне говорили, Сибирь — это вам не отдых на шезлонге, тут люди с середины лета в пуховые платки кутаются. И где там уже этот посёлок? Дорогу перекудоёбили — жуть, ещё и «глухомань без машин» называется… Она остановилась, чтобы поправить резинку на конском хвосте. Волосы, густые и тяжёлые, прилипли к потной шее. Ей хотелось снять эту ветровку, но она боялась местных мошек — целых облаков мелких, жалящих тварей, которые вились над полем. «Все врут», — мрачно подумала она с ядовитой ясностью. Врут взрослые. Врала мама, когда говорила, что семья — это навсегда. Врала учительница, когда обещала, что если будешь отличницей, тебя не будут дразнить. Врали родители, когда говорили, что в деревне «свежий воздух и покой». Здесь не было покоя. Здесь была агрессивная, пьянящая тишина, которая давила на барабанные перепонки. С другой стороны колеи начиналась та самая, многострадальная тайга, что губила множество невинных душ на протяжении нескольких десятков лет. Ада вгляделась. Солнце светило ей в спину, отбрасывая длинные тени от елей и сосен. Лес стоял чёрной, неподвижной стеной. И в этой стене, чуть поодаль, она заметила то, что искала — намёк на цивилизацию. Среди буйной зелени и сухостоя виднелся столб. Невысокий, серый, с покосившейся табличкой, на которой ржавым шрифтом было выведено: «Посёлок N. Добро пожаловать». Табличка была пробита в нескольких местах, словно из ружья. А рядом, прислонившись к столбу, стоял… барак. Это было длинное, полуразрушенное деревянное строение; больше похожее на скотный двор, чем на жилое помещение. Стены его давно посерели от дождей, крыша провалилась в середине; а стёкла были выбиты и наглухо заколочены фанерой. Около дальнего угла, почти скрытый зарослями, она увидела тусклый, облезлый рисунок — красный заяц. Детский рисунок, который кто-то попытался стереть грязью, но контуры всё равно проступили. Сердце Ады ёкнуло. Это был не страх, а то самое ощущение гипервигильности: это ненормально. Почему в таком месте стоит заброшенное здание, а прямо перед ним на столбе висит приветственная табличка? Она медленно подошла к бараку. Внутри стоял запах гнили, сырости и чего-то сладковато-удушливого, как перебродившее варенье. Ада прислушалась. Внутри было тихо. Слишком тихо. Вдруг, прямо у её ног, что-то хрустнуло. Ада вздрогнула и отступила на полшага. Это была не ветка, не кость. Это была пустая пачка от сигарет «Прима», которую она раздавила подошвой кроссовка. И рядом с ней… небольшой, вырезанный из дерева клинышек, похожий на нос кораблика или клюв. Кусочек игрушки, явно сделанный детской рукой. А на обшарпанной стене самого барака, прямо над этой «игрушкой», красовалась какая-то тайная заметка, будто бы кто-то нарочно её оставил, нацарапав обломком кирпича: «ЧГ». Просто аббревиатура. Никаких опознавательных знаков. Просто очередной хулиганский бред. Стены портят, вандалы! Ада наклонилась, подняла этот кусочек дерева, зажав его в ладони. Она чувствовала, как её тело напряжено, готовое в любой момент к драке или к бегству.       — Хорошо. Я нашла вас, посёлок N. Теперь посмотрим, кто кого, — подумала она, покрепче сжимая этот маленький «талисман местных язычников». Ей не нравилось, что здесь так много следов. Чужих, необъяснимых, ждущих. Пройдя мимо барака, девочка наконец увидела главную улицу и первые жилые дома.

* * *

      Ада вздрогнула, будто её ударили током, когда поймала себя на этой мысли. «Добро пожаловать… в ад» — девочка с иронией вспомнила только что встретившуюся ей по пути табличку, невольно возвращаясь к старым унижениям и надеясь на отсутствие их здесь. Ага, как же. Очень наивно. Наивно — это думать, что люди на Урале, в Сибири, в Москве или где-то ещё внезапно станут добрее. Они везде одинаковы: боятся того, что не могут понять, и ненавидят тех, кто не похож на них. В Омске её дразнили за метисскую внешность и странное имя; здесь, в глуши, поводов будет вдвое больше. Сто процентов так и будет. Она сделала глубокий вдох, стараясь не вдохнуть густой аромат пыли и навоза, и вышла на главную улицу. В отличие от околицы, здесь было немноголюдно. Пару бабушек сидели на лавочке у покосившегося крыльца, похожего на магазин, и о чём-то перешёптывались, держа руки на коленях. И, наконец, дети. Они сидели на корточках у трансформаторной будки, которая была разрисована граффити и, кажется, служила местным штабом. Их было трое: двое мальчишек и одна девчонка, заметно старше Ады, лет четырнадцати. Все они были одеты в вытертые, грязные треники и футболки, и выглядели жёстко, как обкатанный, речной камень. Ребята играли во что-то с окурками, но как только Ада вышла из-за угла, их игра прервалась. Они медленно подняли головы и застыли. Взгляды, которые ловила Ада в Омске, были злыми, но беспокойными. Эти взгляды были пустыми и оценивающими. Как у хищников. Нет, не дети. Зверята самые настоящие. Хуже животных, — они ведь и убийством братьев наших меньших не побрезгуют, поди. Сволочи. Первым нарушил молчание самый высокий парень — с густыми бровями и неестественно лохматыми для пацана волосами. В городе за такое пренебрежение к эстетике быстро бы… ладно, неважно, и думать нечего, что могли бы сделать с ним бывшие «хранители порядка», которые Аде больше не авторитет теперь. Зато этот хипстер на выгуле — по-другому его и не назовёшь — кажется, считал себя каким-то местным «хранителем»… хаоса.       — Смотри-ка, — протянул старшенький, не обращаясь ни к кому конкретно, но достаточно громко. — Приехала. Девчонка, худая и сутулая, пепельная блондинка, медленно перевела взгляд с ног Ады на её волосы, а затем на глаза.       — Какая бледная, а волосы как смоль… — прошептала она, но так, что услышали все. — И глаза, как у ведьмы. Прям в душу глядят. Нет, даже не так. Раз волосы как смоль, она будет у нас моль. Чтоб рифмовалось. Девка противно рассмеялась, а «дружки» подхватили с ещё более омерзительной реакцией подобострастия. Ада остановилась. Сердце у неё не забилось чаще; она была готова к этому. Вместо страха пришла холодная, отстранённая злость, которую она всегда прятала за спокойным лицом. Васильева вспомнила, как в началке одному мальчику выбила зуб за слово «чурка». И как потом пять часов молчала дома, пока мать не заставила её говорить. Она смотрела прямо на них своими ледяными, голубыми глазами, не мигая. Это была её фирменная стойка: я здесь, я вижу вас, попробуйте подойти. Высокий парень сплюнул в пыль.       — Чего стоишь, как на похоронах? — рявкнул он. — Ты чья?       — Своя, — отрезала Ада, даже не повысив голоса. В её тоне не было ни робости, ни агрессии. Только безразличие, которое злило сильнее крика. — И меня Ада зовут вообще-то. Третий пацан — мелкий, с грязным лицом — вдруг рассмеялся, указывая пальцем.       — Ада! Точно! Папка вчера напился в магазине и орал, что Аду с собой привёз! Имя-то какое, а? Высокий парень выпрямился, делая шаг вперёд. Он улыбался омерзительной, снисходительной улыбкой.       — Значит, ты — та самая. А ты в курсе, что «Ада» — это, типа, место, где черти… Старшеклассник не договорил, явно засмышляя что-то очень нехорошее в отношение хрупкой, приезжей девушки. Далёкий крик, очень наглый и пронзительный, донёсся до троицы и самой Васильевой, заставляя новых обидчиков отступить; невольно почувствовать некий «авторитет» кричащего.       — Эй, отъебитесь от неё! К группке стремительным шагом подошёл какой-то низкорослый, — очевидно, одногодка Ады, — но вполне спортивного телосложения, парень в адидасовском прикиде и с пронзительным взглядом карих глаз. Явно местный заводила. Но почему его даже старшеклассники — эти трое точно ими были — как-то побаиваются? Местный «герой»? Столько вопросов Ада не задавала себе даже со времён родительских разладов.       — Ты чё, Боян, оглох, что ли? Уебывай отсюда! И этих забери! — продолжал шатен, общаясь со старшими хулиганами на равных. — Я же говорил, хватит в нашей банде пока тебя, Серёги, да пацанов с моего класса… Нахуй нам эти педики? «Заступник» недовольно окинул взглядом ту взбалмошную девчонку и третьего «прихлебателя», явно не пребывая в восторге от найденных неким Бояном, — как шатен назвал того рослого, лохматого парня, — «соучастников». Боян, которого только что осадил пацан года на четыре младше, мгновенно сдулся. Он замялся, не зная, куда деть руки, и опустил глаза.       — Бля, Ромыч, да я… — попытался оправдаться Боян, но вся его показушная бравада вмиг испарилась перед каким-то… шестиклассником. — Да мы просто поинтересовались, чего она тут шароё…       — Завались, Боян, — отрезал тот шатен. Его голос был хриплым и низким не по возрасту, а его властность не терпела возражений. — И ты, Юлька. Забирай своих лошков из десятого «А». Девка, которая назвала Аду «Молью», вспыхнула, как спичка. Но вместо того, чтобы ответить малолетке — разница в возрасте была ощутима и перевешивала четыре года, — она лишь со злостью окинула Васильеву и потянула двух своих спутников за рукава.       — Пошли, Паш, — прошипела она. — С ним бесполезно. Если уж даже самого Бояна осадил… Троица, поджав хвосты, быстро ретировалась в сторону покосившихся дворов, не оборачиваясь. Кареглазый шатен проводил их взглядом, убедившись, что они ушли достаточно далеко, и только потом повернулся к Аде. Парень был на одном уровне с ней, но его взгляд был таким уверенным и пронзительным, что Ада почувствовала себя пойманной малолеткой. Шатен медленно подошёл к ней. На нем были старые спортивные штаны с растянутыми коленями и синяя олимпийка Adidas — весь его вид кричал о том, что он здесь хозяин. Он остановился в полушаге, не нарушая личного пространства, но и не давая ей возможности отойти.       — Новенькая, да? — это был не вопрос, а констатация факта. Ада не ответила. Она стояла неподвижно, продолжая смотреть ему в глаза. Она помнила правило: не моргать, не отводить взгляд. Тот, кто первый дрогнет, — проиграл.       — Звать как? — уточнил парень будто на допросе.       — Ада, — тихо сказала та, и в её голосе прозвучала ровно та же холодная сталь, что и раньше.       — Меня Рома. Кореша Пятифаном кличут. От фамилии производное. Хотя какие это теперь кореша… — шатен отвёл взгляд, но быстро нашёлся. — Один Бяшка у меня самый верный, хоть и трусишка ещё тот. Зато любимый, подлец бурятский. Ромка Пятифанов. Ада не знала этого имени, но знала этот типаж: местный «князёк», самопровозглашённый «король мусорных баков и трансформаторных будок». Обычно такие держались за счёт физической силы или наглости, но в Роме было что-то ещё — не по годам холодный, взрослый взгляд, от которого, как только что выяснилось, сдувались даже старшеклассники.       — Пятифан, — медленно повторила Ада, пробуя имя на вкус. В Омске фамилии были или простые, или вычурные; но эта звучала как что-то твёрдое, выбитое на камне. — Понятно. Ада не стала спрашивать, почему его кличут именно так, и даже не моргнула при упоминании «Бяшки» — имя звучало глупо, но судить местного авторитета за странные дружеские привязанности было не в её правилах. Она просто фиксировала информацию.       — Ты не ответила, чья ты, — Рома проигнорировал свой короткий «эмоциональный срыв» и вернулся к главному вопросу. Он говорил, глядя не на лицо Ады, а прямо в её голубые глаза, пытаясь найти там слабое место или засечь дрожь в её теле.       — Своя, — повторила Ада, чуть откинув голову, чтобы смотреть на него сверху вниз, несмотря на равный рост. — Отца зовут Виктор Васильев. Приехали вчера. Это допрос? Ада всегда называла имя отца. По накатанной. В городе это служило маркером: если хулиганы знали, кто твой папка, — они могли либо отступить, либо напасть с удвоенной силой. Это был своеобразный тест на «крышу». Роман прищурился. В его глазах оттенка корицы что-то мелькнуло — узнавание.       — А-а-а. «Коммерсант», который на базе бабкин дом занял. На самом краю. Тот, который вчера к Иванычу за водкой приполз, трясся весь. И мамка твоя…       — Моя мать уехала, — отрезала Ада. Голос её стал на полтона ниже, чем обычно. Это была её самая больная точка, и Рома, словно опытный хирург, тут же в неё ткнул.       — К другому сбежала? — Рома не спрашивал, он констатировал. У него не было сочувствия, только клинический интерес. — Бывает. Девяностые. Выживает сильнейший. Ада почувствовала, как по позвоночнику пробежал ледяной холод, не имеющий отношения к температуре воздуха. Она не стала оправдываться. Вместо этого резко сменила тему, нападая в ответ, слишком хорошо отточив это «мастерство» в городе.       — Почему твои друзья меня «Молью» назвали? Из-за имени или из-за цвета волос? Рома, казалось, был удивлён такой прямой атаке. Обычно люди, спасённые им от хулиганов, либо благодарили, либо сбегали. Эта же — требовала объяснений.       — Юлька дура, она рифмоплёт. С тобой же всё ясно, А-до-чка. Имя дурацкое — и всё прилипнет. Ты, поди, в городе от своего имени хлебнула, да? Вместо ответа Ада лишь слегка улыбнулась. Это была не милая, а жутковатая улыбка — без теплоты, уголками губ; словно она только что выписала Роме заочный смертный приговор.       — «Исчадием Ада» называли, — произнесла темноволосая крайне тихо, будто наслаждаясь каждой буквой. — И знаешь что? Я это имя ношу с гордостью. Потому что я знаю, кто я. А они — нет. Шатен внимательно посмотрел на неё, и его нагловатая улыбка сошла на нет. Он словно увидел в ней не испуганную девочку, а равного противника. Или даже нечто более опасное.       — Понятно, — протянул он, чуть отодвигаясь и кивая в сторону поля, откуда она пришла. — Ты дорогу-то запоминай. За бараком не шатайся. Там, где ты шла, — там тропа в лес, она людей не любит. Особенно тех, кто… новенький. Он снова окинул её взглядом, теперь уже более уважительным.       — Ты присмотрись к посёлку, Ада. Тут не город твой, откуда ты родом; тут люди попроще, но злее. Я тебе не заступник. Просто Юлька и Боян — они шестёрки. А мне шестёрки не нужны. Тебе тоже. Роман сделал паузу, будто давая ей возможность переварить информацию, и резко сменил тон, отбрасывая напускную серьёзность.       — Ладно. Ты иди. Если что, меня здесь всегда найдёшь. Если, конечно, захочешь чего-то действительно интересного. Мы тут… делами занимаемся. И, не прощаясь, Рома запрыгнул на бордюр и скрылся за трансформаторной будкой. Ада осталась стоять одна посреди главной улицы, где только что случилась её первая, молниеносная и странная встреча с «хранителями местных легенд». Она медленно выдохнула. В ладони девочка всё ещё сжимала деревянный клювик, который нашла у заброшенного барака. И только теперь она поняла, что ей не страшно. Ей… интересно. Посёлок N был не просто глушью. Он был головоломкой. А Ада… всегда любила головоломки.

* * *

      — Папа явно был бы не в восторге от такого первого знакомства… — пронеслось в голове у Ады, пока та семенила по просёлочной дороге. — Хотя… а что мне папа? Я ведь вроде как уже почти взрослая, сама решаю, с кем мне общаться. Как вот этот Рома… привлекательный чёрт… Блядь! О чём я думаю? Угомонись, Васильева. И всё же… наши судьбы так похожи, пусть я даже не знаю его подноготной… Ада усилила шаг, злясь на себя за эту вспышку подросткового интереса. «Привлекательный чёрт». Звучит как название дешёвого романа, которыми мама зачитывалась по ночам. Она, Ада Васильева-младшая, но рано повзрослевшая, не такая. Она — прагматик. Она не была влюблена, нет. Но Рома Пятифанов был единственным человеком за последние три месяца, который не испугался её убийственно-голубых глаз и не отвёл взгляда. Потому что сам был такой. И более того — он говорил с ней на равных, без сюсюканья или снисхождения, свойственного взрослым. И с ним она не чувствовала себя Молью, а скорее — натянутой тетивой. «Похожи» — эта мысль засела в голове, как заноза. Пятифан — местный князёк, явно брошенный или предоставленный самому себе. Васильева — приезжая, сбежавшая из-за долгов отца, брошенная матерью. Оба умеют за себя постоять, оба носят свои травмы как щит.       — Ладно, Ад Викторовна, — прошептала она сама себе, подходя к своему кривому забору. — Игры потом. Сначала — уборка. Дом некоего деда Игната встретил её тем же запахом — смесью сырости и мышиной мочи. Сразу видно: если отец проспит до утра, они покроются плесенью. Виктор лежал на старом, грязном диване в гостиной. На столе рядом стояла пустая бутылка и валялся замусоленный бумажник, из которого торчала одна-единственная, скомканная купюра. Ада прошла мимо отца, даже не покосившись. Она знала, что батя сейчас абсолютно бесполезен. Забота о нём вызывала у неё не жалость, а холодное, методичное раздражение.       Первый пункт плана: Секьюрити. Девочка прошла на кухню. Взяла тряпку и нашла старую, чугунную сковородку. Тяжёлую, с толстым дном. Не оружие, конечно; но успокаивающий аргумент на случай, если к ним кто-то решит наведаться. Она поставила сковородку на пол подле своей кровати.       Второй пункт плана: Казна. Когда темноволосая вернулась в гостиную, она немедля склонилась над отцом. Тонкие пальцы быстро, почти профессионально, обшарили его карманы. Ключи от старой и уже нахрен не нужной машины, полупустая пачка сигарет «Астра» без фильтра, мелочь. Ничего ценного. Она взяла бумажник, достала купюру — это была тысячная банкнота, смятая и пропахшая табаком. Остаток их сбережений.       — Хорошо, — пробормотала девчонка, ныкая находки по карманам. — Это моё. Деньги Ада спрятала в потайной карман рюкзака, а рюкзак — под матрас. Отныне казна была под контролем маленькой хозяйки большого дома. Как у Джека Лондона, только про «габариты» дома, в данном случае, — откровенное враньё. В этой семье теперь самая младшая была и счетоводом, и охранником, и, возможно, — последним человеком, который может обеспечить им выживание.       Третий пункт плана: Очаг. Было уже часов шесть вечера, и солнце клонилось к верхушкам елей. В доме стало темновато и прохладно, — из-за расположения его в теневой стороне. Ада включила старую плитку, ловко чиркнув спичкой, будто всю жизнь училась этому. На самом деле, она уже имела дело со спичками, когда… пробовала закурить. Да, снова «акт протеста» нерадивым родителям. Одна конфорка еле светилась. В сумке у них была банка тушёнки, купленная впопыхах на вокзале близ Омска. Ада открыла тушёнку, чуть не порезавшись острыми краями банки, вывалила желеобразное содержимое в кастрюлю. Запахами еды не пахло — пахло жиром и солью. Возиться с ужином было своего рода медитацией. Рутина, не требующая эмоций. В отличие от матери, отца или того же Ромы, тушёнка не могла предать. Как и вся еда, в принципе. Пока тушёнка разогревалась, Ада сидела на жёстком табурете и смотрела в окно. Через мутное стекло виднелся силуэт леса. Что там Ромка этот говорил? «Там тропа в лес, она людей не любит. Особенно тех, кто… новенький». Её рациональный ум тут же нашёл объяснение: это, наверное, болото или старая охотничья тропа, где легко заблудиться. Местный фольклор. Но её гипервигильность, её «исчадие»-чутьё, напряжённо шептало другое. Ты здесь чужая. Лес тебя заметил. А ты заметила его. Ада, истекающая слюной от благолепной еды, которая казалась кушаньем богов в условиях тотального дефицита, взяла ложку и начала есть, не дожидаясь, пока отец проснётся. Ада Васильева привыкла питаться сама. Она знала: скоро начнётся сентябрь. И надо будет идти в ту самую школу, мимо которой ходили Боян и Юлька. И входить в новый класс; где её имя и её голубые глаза станут для всех новым, удобным и очень опасным поводом для травли. Но теперь она знала и другое. Здесь есть какой-то необычный Пятифанов. И здесь есть тайга, которую только предстоит исследовать. Возможно, с этим самым Пятифановым. Режим «Доры-путешественницы» из нашумевшего мультсериала активирован. И, кажется, Ада была готова принять вызов от обоих.

* * *

      В ночь на последний день августа Ада спала очень неспокойно. Вернее, это ещё легко сказано, — если не вдаваться в подробности всей кошмарной ночи на новом месте; что девочка, после пробуждения, упорно старалась списать на обычные «глюки» вследствие переезда в глубинку, ибо одно время очень интересовалась славянским фольклором. Она проснулась от того, что старая, панцирная сетка под ней скрипнула. Поняла, что проснулась не от шума в доме, — ибо отец всё ещё тяжело дышал в соседней комнате, — а от шума извне. Сначала это был лишь ритм. Тихий, монотонный, не совпадающий с шелестом ночного ветра в елях. Словно кто-то равномерно постукивал сухим деревом по голой земле. Ада, обученная оглядываться даже во сне, медленно, без единого лишнего движения, поднялась с кровати. Сердце колотилось в горле, но руки были холодны и готовы к действию, — маленькая «исследовательница» помнила про сковородку. Васильева подошла к окну, затянутому тонкой, грязной занавеской, и чуть приподняла её уголок. Прямо на краю участка, — там, где начиналась полоса бурьяна и дикой крапивы, — Ада увидела их. Их было четверо. Все высокие; заметно выше Ромы и даже тех старшеклассников, которых она видела днём. Они не были одеты в зимние тулупы, что было бы логично, — на них были тёмные, свободные рубахи и мешковатые штаны, но их лица… были скрыты масками. Один, самый тонкий и подвижный, носил маску Лисицы — вытянутую, с острыми, рыжими ушами, которые блестели в лунном свете, как отполированный янтарь. Второй, крупный, двигался медленно и тяжело, как туша. На нём была маска Медведя — громоздкая, с облезлым, выцветшим мехом. Третий, угловатый, с резкими движениями, был Волком — его маска казалась самой грубой, словно сделанной из рваной мешковины, и смотрела пустыми, чёрными глазницами. Четвёртый, пухлый и пернатый, держался чуть отстранённо, и его маска Совы с огромными, гипнотически-круглыми глазами, казалось, смотрела прямо в окно Ады. Бр-р. Что за жесть? Они не танцевали в радостном смысле. Они совершали ритуал. Медленные, синхронные шаги, сгибания, наклоны. Это было не похоже ни на пьяный дебош, ни на подростковую игру. Это было древним, давно забытым «жертвоприношением». Или, наоборот, богохульством. От этого ощущения у Ады свело живот. Она с детства интересовалась славянским фольклором, и сейчас в голове всплыли обрывки знаний: славянские маски, оборотничество. Граница между миром живых и мёртвых. Ада пыталась заставить себя поверить: это просто пьяные ролевики. Возможно, какие-то жрецы-язычники, но блядь… те уже сто лет в обед вымерли, разве нет? Чертовщина какая-то. Самое подходящее слово для характеристики данного населённого пункта. Но не было слышно ни смеха, ни нецензурной брани, ни запаха перегара. Только ритм. И странный шёпот от них же, будто какую-то жуткую песенку напевали или считалочку бубнили.       — Раз — два, прилети, Сова… Три — четыре — пять, время поиграть… Ада, несмотря на панический ужас, заставила себя сосредоточиться на деталях; это всегда было её спасением в экстраординарных ситуациях. Маски не выглядели новыми. Они выглядели старинными, как и их носители; несмотря на то, что тем было, предположительно, не больше пятнадцати лет. Та, что в маске Лисицы, вдруг подняла руку. У неё не было ничего, но она сделала движение, словно что-то подбрасывала в воздух; а затем, издав глухой, утробный звук, — не человеческий, а словно звук маски, — резко указала когтем пальцем. Лиса указала на окно Ады. У Ады мгновенно перехватило дыхание. Она замерла, её голубые глаза расширились, а мозг лихорадочно искал объяснение: свет от лампы? Отражение?       — Шесть да шесть, дыбом волчья шерсть, — вторили Лисице её подпевалы. — Семь — восемь, бьём копытом оземь… Лисица медленно наклонила голову, а затем, словно насмехаясь над Адиной попыткой рационализации, поклонилась в сторону окна. Ада дёрнулась назад, отпустив край занавески. Занавеска отпрянула, скрывая её в темноте комнаты.       — Для медведя, для лисы, Зайчик, кушать принеси! Её тело затряслось. Не от холода, а от ярости, которую она испытала, когда осознала: её увидели. Её заметили. Она перестала быть наблюдателем. Она стала участником. Больше Ада не ложилась. Она просидела так, свернувшись калачиком и поджав под себя колени, обхватив их обеими руками, до самого рассвета; сжимая в руках деревянный клювик, который нашла у барака. Благо, сейчас солнце ещё вставало рано, — можно было насладиться последними уходящими денёчками тёплого и спокойного лета. В последний путь, так сказать. Ведь с сентября начнётся… настоящий Ад. И имя обычной, двенадцатилетней девочки тут не при чём. На рассвете звуки прекратились, и лес снова стал просто лесом. Ада заставила себя встать, умыться ледяной водой и осмотреть свой двор. Следов не было. Только примятая трава на краю участка и влажная земля. Зайчик, кушать принеси… Что это за призыв дьявола такой? Кого там кому принести? Вот пусть «Зайчик» ваш и носит. Или кто это в их понимании?.. Конечно, она знала, что у неё могли быть какие-то небольшие изменения в менталке — спасибо родителям опять-таки — но не настолько же… чтобы у тебя под окном, совсем рядом с домом, танцевали четверо странных чуваков в масках зверей…       — Глюки, — повторила она вслух, голос её дрожал. — Акклиматизация. Но где-то глубоко, под слоем рационального цинизма, Ада знала: это было не так. Это было предупреждение.       — Отлично, — пробормотала Васильева-младшая, возвращаясь на кухню, чтобы поставить чайник. — У меня проблемы с хулиганами, отец-алкоголик, мать-предательница и теперь ещё танцующие черти. Похоже, мне здесь понравится. Девочка проверила время на старых, тикающих часах. Восемь утра тридцать первого августа. Завтра — первое сентября. Первый день в новой школе. Только сейчас оне наконец-то поняла: документы на перевод ещё не были переданы в новую, — и, кажется, единственную в округе — семидесятую школу; а ведь сроки-то поджимали. Быть «инкогнито» — перспектива не из приятных, но, господи, кто парится с этим прямо в начале учебного года? Тем более, какая сейчас у нас в стране обстановка с кадровой логистикой… Перебьются. С этими мыслями, поспешно натягивая на себя тонкие леггинсы с имитацией джинсовой ткани и надевая безразмерную футболку белого цвета, Ада крутанулась у запылённого зеркала, как бы оценивая и себя, и весь мир бренный.       — Ну, подумаешь, задним числом как-нибудь зачислят. Завтра с доками пойду, а сейчас хочу провести время так, как проводят его многие ребятишки околодка. Чем я хуже-то? В последний вагон, так сказать, терять уже нечего, ёптить. Причёска по классике — конский хвост из шикарных, густых волос казахского происхождения. Знала Природа-матушка, что оставить младшей Васильевой в «наследство». Хоть в этом мамке-раздолбайке спасибо. Красоты женщин-казашек не отнять, это факт.

* * *

      Утреннее солнце уже было безжалостно. Оно выжигало тени из окон и заставляло пыль на улице сиять. Никаких следов ночных плясок, никаких промятых пятен на земле, кроме естественных следов бурьяна. Ада вышла из дома, чувствуя на спине холодное пятно от ночного ужаса, но внешне она была воплощением спокойствия. Густые волосы стянуты в тугой, высокий хвост, создавая эффект натянутой тетивы. Слегка поношенные леггинсы и белая футболка — одежда непритязательная, но зато чистая. Она шла по главной улице, пытаясь избавиться от ощущения, что лес всё ещё смотрит ей в спину. Девочка прошла мимо сельского магазина, где те две бабушки уже сидели на лавочке, и теперь их взгляды были не просто оценивающими, а знающими. Бабушки смотрели на Аду с той смесью осуждения и фатализма, которую она хорошо помнила по омским сплетницам. Ада не удостоила их даже взглядом, идя прямо к трансформаторной будке. Это место действительно выглядело как штаб. Вокруг будки валялись окурки (наверное, Бояна), пустые пивные банки; а на земле была начерчена кривая, непонятная схема игры. У будки она нашла только одного парня. Это был тот хулиганистый шатен, Рома Пятифанов. Он сидел, подперев голову рукой, и читал книгу, обёрнутую в плотный, серый кусок газеты. Рядом с ним, на корточках, сидел пухловатый, ростом чуть ниже самого Ромы, мальчик с лицом бурятской национальности (хоть кто-то дразниться за разрез глаз не будет, аллилуйя) и тёмными глазами, одетый в выцветшую футболку. Он был слегка кучерявым брюнетом, но явно пытался самовыражаться, — ибо взгляд Ады сразу же зацепился за выбритые виски мальчугана. Это, видимо, был «прихвостень» и верный кореш Ромки — некий Бяша, тайна «клички» которого была покрыта мраком, особенно для новенькой. Бурятик нервно грыз травинку, что периодически смешно застревала между его верхними зубами, — вернее, их промежутками; ибо тот, похоже, рано лишился четырёх передних зубов по какой-то явной хулиганской глупости. Но у Васильевой отторжения этот «милый барашек» не вызвал, даже если всё время с подозрением поглядывал в сторону леса. Рома, не отрываясь от чтения, тут же почувствовал её присутствие.       — Пришла, — негромко констатировал шатен, не поднимая головы. Бяша подскочил от неожиданности и метнулся за спину Ромы, выглядывая из-за его плеча с округлёнными глазами и заикаясь от неожиданности, но оставаясь в своей манере общения с приятной картавостью.       — Ром, это кто, на?       — Это вот Ада, Бяш, — Рома перевернул страницу. — Это «та самая» новенькая. С города. Не бойся. Она не кусается.       — Я не кусаюсь, — подтвердила Ада, подходя ближе. Она встала в полушаге от Ромы, заставляя его либо поднять голову, либо признать её победу в негласной игре. Рома вздохнул, закрыл книгу. Ада успела заметить в углу обложки лаконичные инициалы — «С. А. Есенин». Романтика дворов…? Неразделённая, пацанская любовь?       — Ну? Ты что-то потеряла или пришла записываться в кружок юных натуралистов? Сегодня последний день лета, и мы не принимаем заявления. Обращайся через год, после двадцать пятого мая.       — Я пришла провести время, как проводят его ребятишки околодка, — холодно парировала Ада, полностью используя свою омскую манеру говорить, не смягчая углов. — Чем вы здесь занимаетесь? Рома усмехнулся.       — Мы? Мы здесь смотрим. Смотрим, как оно всё гниёт. И ждём. Бяша тихонько заскулил и отошёл от трансформаторной будки на пару шагов.       — А я тебе говорил, Ромыч, на! Я говорил, она не просто так! — зашептал тот, глядя на Аду.       — Заткнись, Бяш, — приказал Рома, не отводя глаз от Ады. — Ты всё ещё не веришь в глупости, да, Адка-шоколадка? Ты выглядишь слишком умной для веры в чертовщину. Ада поняла, что это её шанс. Она должна проверить его реакцию, не раскрывая того, что видела ночью.       — Я? Я верю только в логику и в то, что видела своими глазами, — Ада слегка наклонила голову. — А вот ты, Роман… Ты, кажется, намекал на какие-то местные легенды. Вчера я нашла один барак, на нём была пометка «ЧГ». Что это, ваша местная… геральдика? «Чёртовы Гуляки»? Юморист из Ады явно был такой себе. Лицо Ромы мгновенно стало каменным. Улыбка слетела.       — Не суйся туда, Ада, — его голос стал низким и хриплым, как вчера, когда он осаживал Бояна. — Это не рисунки. И не легенды. Это то, о чём в посёлке не говорят. И не спрашивают. Поняла? Бяша, услышав упоминание чёртовой постройки, о которой Васильева даже ни разу не вдуплила, побледнел окончательно. Он сделал пару шагов к главной улице, явно собираясь сбежать.       — Иди домой, Бяш, — Рома даже не обернулся, почуяв нечеловеческий страх товарища. — И жди меня вечером. Бяша, как на пружинах, сорвался с места и побежал прочь, не оглядываясь. Явно боится этого «ЧГ». Или что это на их сленге? Рома встал. Теперь он был лицом к лицу с Адой, и его взгляд был абсолютно серьёзным.       — Не хочешь ничего объяснить? — хмыкнула Ада, явно не догадывающаяся о неком Чёрном Гараже, ставшим для местных жителей каким-то фольклором. К её же счастью. Нечего новеньким пока знать больше того, что должны проходить по школьной программе. Тем более, отличницам, если Ада таковой и являлась. Рома смерил её взглядом, в котором уже не было ни намека на подростковую задиристость, которую он демонстрировал старшеклассникам. В его глазах отражалась темнота, которой Ада не видела даже в своём отце.       — Объяснить? — переспросил Рома. Он наклонился ближе, и Ада почувствовала резкий, металлический запах, исходящий от его олимпийки. Не пот, не табак, а что-то вроде крови или старой ржавчины. — Здесь, Адушка, никто ничего не объясняет. Тут надо просто знать. Он сделал паузу, его карие глаза-угольки пронзали Васильеву насквозь.       — Твоё «ЧГ» — это Чёрный Гараж. И это не для гулянок. Это место, куда лучше вообще не смотреть и не входить. Ты видела… нечто, чего видеть не должна была, даже если не видела его. И твоя «отличная» логика тут тебе не поможет. Поняла, умница? Ада с трудом сдержала порыв отступить. Пятифанов говорил так, словно знал, о чём она думала, пока тёрла подоконник, и о ком она вспоминала, пока стояла с деревянным клювиком в руке.       — Что я не видела? — потребовала она, не моргая. — Я видела старый барак и, может быть, какие-то идиотские символы. Или ты хочешь сказать, что в вашей глуши водятся… черти? Рома издал сухой, неприятный смешок.       — Черти? Нет. Черти — это, как ты говоришь, твой батя в магазине. А это… это другое. Не надо лезть туда, откуда не пахнет деньгами, Ада. Иначе твоя «своя» судьба очень быстро закончится, и ты будешь не «Исчадием Ада», а просто… едой. Шатен снова отстранился, его лицо стало непроницаемым. Вся его поза говорила: разговор окончен.       — Мне плевать, что ты видела ночью, авантюристка из буржуазии. Спишь плохо? Переезд. Но если ты будешь совать нос в дела посёлка, ты узнаешь, что такое настоящий ад. И он будет пахнуть не огнём, а еловыми ветками и гнилой водой. Рома отвернулся, подняв томик Есенина с земли. Он не собирался дожидаться её реакции.       — Завтра в школу. В шестой «В», — сказал он через плечо. — Считай, что я тебя предупредил. В следующий раз, когда ты на меня нарвёшься, за тобой не будет ни старшеклассников, ни матери, ни отца. Будет только моё дело. И ты в нём будешь явно лишней. А пока… Шатен демонстративно пошарил по карманам олимпийки, нащупав зажигалку и пачку «Примы», что стрельнул, очевидно, у тех старшеньких.       — Угостишься?       — Имеется, — как-то безукоризненно ответила Ада, вспомнив, что благополучно скоммуниздила почти полную пачку «Астры» из кармана отца, пока тот спал. На всякий случай — как она тогда подумала. И вот, похоже, пригодилось… Но стоит ли начинать? Васильева-младшая, только когда достала «свою» пачку из-за пазухи, вдруг пожалела об этом бездумном поддержании вредной привычки.       — О, наш человек. — усмехнулся Рома, и в этой усмешке впервые не было ни яда, ни показной власти; а лишь кривая, почти детская радость узнавания. Он вытащил из своей пачки одну, тонкую, без фильтра, и машинально сунул в рот. — А я-то уж думал, что ты из этих… ну, «пай-девочек», типа. Вроде нашей… — шатен уже было хотел обмолвиться о своих одноклассницах, видимо, но вовремя одёрнул себя, — а, неважно, потом узнаешь сама. Так что, правда балуешься или так, для показухи? Ада чуть заметно вздрогнула, словно не от слов, а от незримого прикосновения к её обнажённой слабости. Она не была «пай-девочкой», но и не была заядлой курильщицей. Достала пачку из-под топика она на чистом автоматизме — отцовские «Астра» без фильтра пахли резко и дёшево.       — Я не для показухи, — отрезала Ада. Она не собиралась врать, но и не хотела признаваться, что только пару раз пробовала затянуться в школьном туалете, чтобы не отставать от старших. — Если надо — могу. Не первый раз. Рома усмехнулся, глядя на её пачку. «Астра» в девяносто восьмом году — это даже не просто дешёвка, это самый нижний предел табачного дна; обычно выбор пьяниц и пенсионеров.       — Ну, коммерсанты не шикуют, это видно, — Рома кивнул на пачку. — А вообще, знаешь, выбрось ты это нахуй, глаза мои эту дрянь не видели. Пятифанов, видимо, уже был готов выхватить пачку «коммерсантской дёшевки» из рук новой, едва ли знакомой и всё-таки «угостить» её куревом для «чётких пацанов», как вдруг Ада резко отпрянула.       — Э. Ну, это папино, между прочим, — брюнетка стушевалась, смяв пачку в руке.       — И чё? А ты его прям любишь? Выбрось, говорю.       — Не люблю, — спокойно, но твёрдо ответила Ада, глядя ему в глаза. — Но это не твоё дело. Он ещё не успел проснуться, а я не хочу, чтобы он искал. Так что, Рома, я решаю, что с этим делать. Вместо того чтобы взбеситься от отказа, Рома лишь слегка приподнял бровь. Этот ответ, кажется, понравился ему больше, чем если бы она согласилась.       — Ясно. Значит, ты не пай-девочка, но и не шлюха с трассы, — шатен хмыкнул. — Сложный ты случай, Адка. Но и курить это говно ты не будешь. Возьми, от сердца отрываю. Рома полез в карман своей олимпийки и достал мятую пачку, явно не «Астры». Это были какие-то импортные «L&M»; пачка была почти пуста, но выглядела в разы лучше той, что Ада украла у отца. Он вытянул одну сигарету с фильтром — идеально белую, без желтизны и табачных крошек. Рома беспрецедентно протянул «угощение» Аде. Это был не жест дружбы, а скорее дань уважения. Она прошла его «тест». Не съёжилась, не начала оправдываться и даже ответила ему дерзостью, — всё, как и любит контингент подобного рода. Ада, несмотря на свою антипатию к пафосу, оценила этот немой язык власти.       — Ты серьёзно? Последнюю? Они же дорогие, видимо, — тут уже девушка сощурилась скорее от осознания того, что «вытаскивает последнее» у местных авторитетов. — Давай лучше твою «Приму», их поболя будет.       — Не ссы, подруга, — шутливо отмахнулся шатен, — это не я покупал, кореша угостили. Но, как видишь, последняя. Всё для тебя, принцесса. Рома чиркнул своей зажигалкой; и язычок пламени, несмотря на яркое солнце, полыхнул в воздухе. Он прикурил сам, глубоко затянулся, задержал дым, а затем, небрежным кивком, предложил огонь ей. Ада наклонилась, позволяя Роме поднести пламя к её сигарете. На мгновение их лица были освещены оранжевым светом, и их глаза встретились — голубые и карие, оба настороженные, оба полные невысказанного цинизма. В Омске Ада пробовала курить только втайне, отвернувшись от всех и от родителей в частности. Сейчас юная «раскольница» делала это открыто, под взглядом местного короля. Она затянулась. Дым, на удивление мягкий и ароматный, обжёг горло. Ада закашлялась, но быстро взяла себя в руки, превратив кашель в короткий, сухой выдох.       — Дрянь, — констатировала Ада, но сигарету не выбросила.       — Привыкнешь, — Рома улыбнулся кривой, но искренней улыбкой, от которой его острые черты смягчились. — Здесь, Ади, вообще ко всему привыкаешь. К грязи, к холоду, к тому, что тебя бросили.       — Ади? — легкомысленно усмехнулась Васильева, явно впечатлившись новым прозвищем.       — Ну, а как мне тебя, «ведьмой» называть, что ли? Не в моей компетенции, знаешь ли. Мы с Бяшкой, — познакомишься с ним потом, — девчонок и слабых не обижаем. Кодекс чести такой. Пятифанов снова окинул взглядом ноыенькую, но уже явно с каким-то тёплым посылом. Оба стояли в молчании, дымя на солнцепёке. Шёпот бабушек-сплетниц на лавочке у магазина казался далёким и неважным. Сейчас существовали только они двое: приезжая «исчадие» и местный «чертёнок».       — Ты завтра в школу, — Рома выбросил окурок и растоптал его носком старого кроссовка. — Шестой «В». Это мой класс. Ада медленно кивнула, выпуская тонкую струйку дыма.       — Документы ещё не отдали. Но, думаю, зачислят задним числом.       — Похуй, — махнул рукой Рома, выпуская кольца дыма. — С одним нашим жирным придурком похуже было; того вообще брать не хотели, мол, проблемный второгодник, так ещё и из области. Но мы-то его под себя подмяли. Это я тебе так, с берега говорю, чтоб постепенно готовилась к… аду. Как бы это не звучало в контексте твоего имени. Кстати, очень красивое, между прочим. Васильева мигом зарделась. Ада замолчала, чувствуя, как внутри что-то тает и тут же застывает. Он назвал её Ади. Никто никогда не сокращал её имя так, не пытаясь навесить на него ярлык «адской девочки» или «моли». Это было просто… имя. Просто милая форма. Она глубоко затянулась, чтобы скрыть, как потеплели её щеки.       — Хорошо, Ром, — сказала темноволосая, глядя на тлеющий окурок. — Предупреждение я приняла. Завтра увидимся. Но если твои «дела» начнут мешать моим — не обижайся.       — Не обижусь, — Рома отсалютовал сигаретой. — Мне всегда нравилось, когда не обижаются, а сразу бьют. Рома докурил свою «Приму», и густой дым, словно туман, мигом взвился ввысь; оставляя после себя облако едкого запаха, что точно въестся в одежду Васильевой. Но ей уже глубоко плевать. Хоть такое счастье она заслужила?       — Ладно. Вернёмся к твоему любопытству. Шатен выдохнул дым в сторону поля, отбросив окурок в траву. Вот это прилежной Адочке Васильевой, ученице омской гимназии в обозримом прошлом, не нравилось в хулиганах больше всего — мусорят где попало! Не по-людски это всё-таки. Даже в контексте такой глухомани, как посёлок на отшибе сибирской тайги. Один окурок — и считай, полыхал весь лес. Да уж… А лучше бы школа. Но эта гадость, как по закону подлости, никогда не сгорит.       — Я тебе про «ЧГ» сказал. Не лезь. Но ты, я вижу, не слушаешь. Ада сделала шаг ближе.       — Не только «ЧГ». Я спрашиваю про… местные обычаи. Тут у вас много народу в глухом лесу по ночам танцует? Рома замялся. Его карие глаза уставились на Аду, но теперь в них не было пацанской наглости; была лишь глубокая, неприятная настороженность.       — Что ты видела? — его голос был тихим, ровным, но в нём звенела угроза. Ада не собиралась сдавать позиций.       — Я видела, как четверо человек в странных, очень старых масках, — Лиса, Волк, Медведь и Сова, — исполняли нечто, похожее на ритуал. Всю ночь. На границе твоего «района» и леса. Это, по-твоему, «местные обычаи»? Или, может, просто черти? Рома чуть повернул голову, отводя взгляд в сторону леса; мгновенно скопировав выражение своего товарища по «району и классу». Теперь новенькая была уверена: он не просто знает — он боится.       — Забудь, Ада. Это не то, о чем надо знать. Это… их дело. Им не нужны чужаки, которые суют нос в их праздники. Особенно городские, которые видят слишком много. Пятифанов вновь посмотрел на неё, и теперь его взгляд был не просто предупреждением, а почти мольбой.       — Тебе надо обратно. Завтра школа. Веди себя тихо. Не говори ни слова про это никому. Ни про маски, ни про «ЧГ», ни про то, что ты слышала. Иначе те, кто приходили к тебе, придут за тобой. Поняла? Рома развернулся и быстро зашагал прочь, в противоположную сторону от будки, — к главному зданию посёлка, похожему на школу. Он двигался быстро, почти бежал, не оглядываясь. Ада смотрела ему вслед. Её сердце снова билось ровно, а разум был ясным. Рома Пятифанов, король этого «околодка», — напуган. А это значило, что тайна была не глупой деревенской сплетней; а реальной, живой угрозой. И она не была готова её игнорировать. Не после всего, что ей пришлось пережить в городе.       — Маски зверей, ритуал, гараж, который нельзя видеть, — пробормотала Ада, чувствуя, как в ней закипает чистый, холодный азарт. Васильева вынула пачку «Астры» из-за пазухи. Пачка была ужасно смята от нервов, хоть и не использовалась по назначению; и Ада небрежно бросила её в кусты. Как и велел новый знакомый. Нахуй.       — Нет, Ромочка, — тихо сказала Ада, глядя на темнеющую полосу леса. — Я не буду вести себя тихо. Я тоже хочу наблюдать.