part XIII «RIDE IT».

POV Алексия

      В студии Мин Юнги пахнет тремя вещами: свежесваренным кофе с кардамоном, озоном от разогретой аппаратуры и кожаным диваном, котороый вписал десятки лет чужих разговоров, споров и тишины. Я сижу на именно на этом диване, поджав под себя левую ногу, и смотрю в монитор: на экране застыл аранжированный трек, который мы не трогали больше часа. Фиолетовый отсвет ложится на тёмный ламинат неровным прямоугольником. Пальцы безвольно лежат на коленях; я даже не замечаю, что сжимаю их в кулак, потом разжимаю.       Юнги возится с проводами за пультом — слышу сухое шелестение переходников, щелчки разъёмов. Потом снимает массивные студийные наушники, вешает их на стойку и поворачивается ко мне. Не спеша трёт переносицу указательным и большим пальцами — жест, который я видела сотни раз. -Ты залипаешь, блондинка. — говорит он ровно, констатирует факт. Я выдыхаю, смотрю на свои колени. -Думаю. -О чём? — Мин садится в кресло напротив, кладёт руки на подлокотники. У него усталое лицо — синева под глазами, глубокая складка у губ, — но очень терпеливое. Я молчу. В студии тихо: гудит вентиляция под потолком, где-то в коридоре глухо хлопает дверь. -О нём. О Тэхёне. -Ясно. — голос без тени любопытства. Он не спрашивает «что именно», не лезет под кожу. -Бесит, — говорю я. — Не он сам. То, что я о нём думаю. Каждый день. Это уже не чувство, а привычка — как пить кофе без сахара. И я не могу её сломать.       Юнги склоняет голову к плечу. В его взгляде нет жалости — только тихое понимание. -А ты пробовала не думать? -Как? — я почти смеюсь, но смех выходит нервным, срывается. — Не думать — это как не дышать. -Просто, переключиться на другое. — он пожимает плечами. Простое движение, а я чувствую, как внутри всё сжимается оттого, что он прав. -Пробовала. Не работает. — он закрывает глаза на секунду, потом открывает. -Слушай, я не психолог. И не буду говорить «он был пьян». — он делает вдох, его кадык дёргается. — Но у нас три месяца до концерта. Ты можешь тратить энергию на него или на танец. Третьего не дано. — я поднимаю глаза, в горле ком. -А если я не могу просто взять и перестать? -Тогда злись. — он встаёт, подходит ко мне, кладёт тёплую тяжёлую руку на плечо. — Но делай это в зале. Выплёскивай в движениях. Это хотя бы полезно. Хлопает меня по плечу и идёт к выходу. — Иди. Тебе ещё танцевать. -Юнги, — я останавливаю его. Он замирает, полуоборачивается. -М? -Спасибо. Что без нравоучений. — уголок его рта приподнимается — не улыбка, тень понимания. -Ненавижу нравоучения. Не забивай себе голову и вали уже. — Мин произносит это через смешок, совсем не злостно.       Встаю — затекшая нога покалывает. Закидываю сумку на плечо, улыбаюсь на прощание Юнги и выхожу в коридор. Здесь прохладно: кондиционеры работают на полную даже ночью, воздух сухой, пахнет моющим средством с озоном. Натягиваю капюшон худи, прячу руки в карманы, иду в зал. Подошвы кроссовок тихо шуршат по кафелю.       В зале пусто. Свет только от софитов — мягкий, рассеянный, нереальный. Он падает на пол длинными прямоугольниками, отражается в зеркалах, множится, создавая бесконечные коридоры из света и теней. Останавливаюсь, слушаю тишину. В ней есть низкое гудение — то ли трансформаторы, то ли вены в ушах. Сумку небрежно кидаю чуть дальше от двери. Одеваю наушники и ставлю музыку на плай.       Начинаю разминаться на автомате: круговые движения голеностопами, сгибаю-разгибаю колени, тяну бёдра. Сажусь на шпагат — левая нога плохо слушается, старые связки ноют знакомой болью. Наклоняюсь вперёд, ложусь грудью на пол, тянусь. Позвоночник хрустит сухо, будто внутри перебирают маленькие костяшки счётов. Тело выдает первые признаки усталости от нескончаемых тренировок и прогонов. «И всё-таки я не железная…»       В наушниках инструментал — белый шум без мелодии, чтобы заглушить тишину. Закрываю глаза, дышу: медленный вдох животом, долгий выдох до пустоты. С каждым циклом что-то внутри ослабевает.       И тут я слышу, как открывается дверь. Раньше, чем вижу. Сквозняк касается шеи — холодный, сухой, пахнет коридором. Кожа покрывается мурашками, волоски на руках встают дыбом.       Открываю глаза. Тэхён стоит на пороге, в руке бутылка воды, на голове массивные наушники. Смотрит на меня не прямо — в зеркало. Я смотрю на него тоже в отражение. Не двигаюсь. Так длится несколько секунд — может, пять, может, десять. Он дышит тяжело — грудная клетка под тонкой чёрной толстовкой поднимается часто. -Я… — он делает шаг назад, к выходу. -Стой. — слово вылетает само — жёсткое, короткое. Тэхён замирает. Смотрит на меня в зеркале. Я вижу, как его кадык дёргается — он сглатывает с трудом. -Ч-что? — его голос севший, хриплый, усталый, с надломом. Да и вид у него измученный. -Скажи уже что-нибудь. — тихо, без злости, без жалости. — Не уходи молча.       Тэхён по началу молчит, смотрит в пол, сжимает бутылку так, что пластик трещит. Потом поднимает голову, втягивает воздух, будто собирается нырнуть. -Прости. — наконец выдавливает. Одно слово, тихое, выдохнутое. Я слышу, как ему тяжело его произносить, но он не добавляет «я был пьян», не оправдывается. -Ладно. -Ладно? — он не понимает, хлопает ресницами очень часто, его глаза округлились в удивлении. -Ладно. Ты извинился, я услышала. Я не говорю «всё окей», не говорю «прощаю». Сижу на шпагате, смотрю на него спокойно. В его глазах усталость — глубокая, как колодец, откуда не выбраться. -Я не буду тебя трогать. — тихо говорит. — Обещаю. -Хорошо. — Ким кивает, отступает к двери, но не уходит сразу — мнётся, переминается с ноги на ногу, что-то обдумывает. -Лекси… -Что? -Спасибо, что не устроила сцену.       Я не отвечаю. Он выходит, дверь закрывается почти беззвучно, щёлкает замок. Смотрю на дверь несколько секунд, потом перевожу взгляд в зеркало — на себя. «Лучше смотреть на него прямо. Отвожу взгляд и будто признаю себя слабой. А мне уже нечего бояться. Он уже ничего мне не сделает. Тэхён просто человек, который сделал больно. И всё.»       Выдыхаю, собираю волосы в хвост, затягиваю резинку потуже. Встаю, беру бутылку, делаю несколько глотков — вода холодная, обжигает горло.       Дверь открывается снова. Чонгук входит не сразу: сначала просовывает голову, оглядывает зал, убеждается, что я одна. В руках два бумажных стакана, пальцы чуть дрожат от горячего кофе. Пар поднимается, завивается в воздухе. -Держи. — протягивает один. Не спрашивает, надо ли. -Спасибо. — беру, обхватываю ладонями — тепло разливается по костяшкам, поднимается по предплечьям.       Он садится рядом, на расстоянии вытянутой руки, прислоняется спиной к стене, вытягивает ноги. Молчит слишком долго. Я слышу, как он сглатывает, делает короткий вдох — будто хочет что-то сказать, но не решается. -Ты чего? — спрашиваю. -Да так. — пожимает плечами, отпивает кофе, обжигается, морщится, быстро ставит стакан на пол, дует на пальцы. — Видел Тэ в коридоре. — Чонгук поворачивает голову ко мне, смотрит внимательно, изучает моё лицо. Видимо оценивает реакцию. Я стараюсь держать его ровно. -И что он сказал? -Сказал, что ты сказала «ладно». — Чонгук крутит стакан в руке. — И что это хуже, чем если бы ты кричала. Гораздо хуже. -Правда? -Ага. Ты и правда так спокойно сказала просто «ладно»? — я смотрю в свой кофе — тёмный, почти чёрный, пахнет горечью и кардамоном. Делаю маленький глоток, обжигаю горло — приятное тактильное возвращение в реальность. -Думает, я должна была ему сцену закатить? Не дождётся. Я на него больше время тратить не буду. У нас слишком плотный график. -Ты уверена, что больше не будешь думать об этом? — Чонгук задерживает взгляд дольше обычного. -А должна? -Нет. Просто… — он чешет затылок, взъерошивает волосы, пытается пригладить. — Я бы на твоём месте злился, кричал. Или… бил. -Я злюсь. Просто молча. Кричать — тратить голос. Он мне на сцене пригодится. У нас три месяца до концерта, забыл? — он усмехается, выдыхает носом. -Рационально. — хмыкает он. -Юнги промыл мне мозги, внёс ясности. — поясняю я и получаю понимающий кивок. -Юнги-хён профессионал в это, ага. — он хмыкает и отводит взгляд.       Мы пьём кофе. Тишина плотная, как сироп, но не давит. Я чувствую его рядом: тепло, спокойствие, запах его парфюма — древесный с ноткой цитруса и кожи — смешивается с кофейной горечью. Только напряжение всё равно между нами висит в воздухе, как статическое электричество перед грозой. Я смотрю в свой пустой стакан, вожу пальцем по ободку. Потом поднимаю глаза. -Чонгук. — он отзывается сразу, поворачивается ко мне всем корпусом. Внимательный, напряжённый — будто ждал, что я заговорю. — Почему ты так на меня смотришь? -Как? — спрашивает тихо. -Как будто я не человек, а головоломка, которую ты пытаешься разгадать. — уголок его губ дёргается вверх — левый, почти незаметно. Он молчит несколько секунд. Я знаю, что он подбирает слова. Не тороплю. -Потому что ты и есть головоломка, — наконец говорит он. Голос ниже обычного, с хрипотцой и это не совсем тот ответ который я ожидала. Слишком простой. -Я открытая книга, Чонгук. — качаю головой. Отвожу взгляд к стакану, кручу его в пальцах. -Врёшь. -Может быть. — пожимаю плечами. -Не «может быть». Точно врёшь. — он подаётся чуть вперёд. — Я уже научился понимать. Когда ты врёшь, твои пальцы сжимаются. Прямо сейчас, например. — опускаю взгляд. Пальцы и правда побелели на гладком картоне стакана. -Умник. — говорю без улыбки. -Не, просто наблюдательный. — поправляет он. -Наблюдательный, умный, — говорю, пытаясь перевести в шутку. — Что ещё ты умеешь? — Чонгук смотрит на меня секунду, другую. -Ждать. — и я не понимаю. -Чего? — спрашиваю, ненавидя себя за то, как тихо это прозвучало. -Не знаю. — он пожимает плечами, но его глаза смеются или напряжены — я не различаю. — Пока не знаю. Но думаю, что когда узнаю, ты тоже это поймёшь. -И это я ещё головоломка? — усмехаюсь я. — О чём ты? -О том, что я не тороплюсь. — Чонгук откидывается назад, проводит рукой по волосам. — И о том, что некоторым вещам не нужно объяснение.       Я хотела бы переспросить, но в этот момент дверь зала открывается, и входят Соль с планшетом, а за ней — Сондык с неизменным блокнотом. -Вы уже здесь? — Сондык поднимает бровь. — Хорошо. Соль, давай покажем им. — Чонгук тут же отодвигается на полкорпуса, его лицо становится деловым, собранным. Я тоже выпрямляюсь, делаю вид, что ищу что-то в своей сумке, хотя руки всё ещё дрожат от неловкого разговора, смысл которого я пока вообще не понимаю. -Новая хореография. — объявляет Соль, подключая динамик. — Будет интересно. Так как время поджимает, а нам нужно, чтобы вы стёрли свои границы и на сцене выглядели потрясающе — будем делать это с помощью танца. На психологов времени у нас нет.       Я чувствую, как Чонгук смотрит на меня сбоку, но не поворачиваюсь. В ушах всё ещё звучит его голос: «Я не тороплюсь». Что он имел в виду? -Смотрите на экран. — говорит Соль, и я наконец перевожу дыхание. Она нажимает play.       Бас бьёт первым — такой низкий и плотный, что воздух становится тяжелее, как перед грозой. Я чувствую его ступнями, голенями, позвоночником, затылком. Низкие частоты проходят сквозь тело, заставляют кожу покрываться мурашками. Перехватывает дыхание. На экране парень и девушка в чёрном. Она стоит спиной к нему, его ладони на её талии — не держат, просто лежат. Она начинает двигать бёдрами медленно, тягуче, как под водой.       Восьмёрка. Он повторяет за ней с задержкой в долю секунды. Его руки скользят по её бёдрам мягко, расслабленно.       Голос в треке — мужской, с хрипотцой — тянет: «Ride it, ride it, ride it», как приказ, от которого не отмахнуться. Девушка разворачивается лицом к парню, кладёт ладони ему на грудь. Он накрывает её руки своими — не сжимает, просто держит. Их бёдра двигаются вместе плавной восьмёркой. Инициируют сексуальные движения. Танец очень горячий, даже слишком.       Я смотрю, задержав дыхание. Рядом Чонгук тоже дышит через раз. Напряжён. Его плечо почти касается моего, я чувствую его тепло. Девушка откидывает голову назад, волосы касаются его плеч. Он наклоняется, проводит носом по её шее — не губами, просто дышит. Она выгибается в его руках, и я чувствую этот выдох будто на своей коже. Видео заканчивается. Тишина. Сердце гулко стучит в ушах. Соль выключает динамик. -Вопросы? -Мы должны это повторить? — голос Чонгука хриплый. -Повторить — нет. Найти своё — да. — Сондык смотрит на нас по очереди. — Через неделю посмотрим результат. Основа в этом треке, всё остальное — ваше. Постарайтесь передать именно эту атмосферу. Нам нужен ваш секс. — Сондык кивает и выходит, Соль за ним. Вот так просто. Просто им нужен наш секс. Внутри у меня нервный смех, а на снаружи каменное лицо. Дверь закрывается и мы остаёмся снова одни.       В зале тихо, лишь слышу дыхание Чонгука — ровное, но чуть быстрее обычного. Смотрю на него, он смотрит в пол, трогает кольцо на пальце, которого нет. -Ну? — спрашиваю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. -Ну. — Чонгук поднимает на меня глаза. — Ты такое раньше танцевала? -Что именно? — переспрашиваю я, хотя прекрасно понимаю, о чём он. Он не отвечает. Только кивает в сторону экрана. -Это… — говорит он глухо. — Всё это. Плотно. Откровенно. — я смотрю на его пальцы, перебирающие край рукава. -В Париже. — отвечаю тихо. — В Мулен Руж. Там такое было… даже больше. Но не с партнёром. — добавляю я, глядя ему в лицо. — Сольно. Или с девушками из труппы. Мы танцевали для зала, а не… — замолкаю. -А не для одного человека. — заканчивает за меня Чонгук. Голос ровный, но в нём что-то щёлкает — как замок, который закрылся. — А сейчас? — спрашивает он, и в его голосе появляется что-то новое — не напряжение, не игривость, а тихая, почти пугающая серьёзность. -А что сейчас? -Ты будешь танцевать для одного человека. Для меня. Я твой партнёр. — он произносит это буднично, даже сухо, но я слышу, как тяжело даются ему эти слова. Кадык дёргается, пальцы замирают на рукаве. Я смотрю на его профиль. Он отвернулся к стене, но краем глаза всё ещё следит за мной. -Ты и в прошлый раз был партнёром. — замечаю я, пытаясь перевести в шутку. Но голос выходит слишком тихим, слишком дрожащим. — Не усложняй, Чонгук, мы это уже делали в «Standing next to you». -Это не я усложняю. Этот танец… другое. И ты. И я. — он подходит к музыкальному центру. — Всё уже сложно, даже если ты этого не видишь. Я просто говорю вслух. — я смотрю на его спину. На лопатки, напряжённые под тканью толстовки. На затылок, где волосы чуть длиннее, чем надо, и завиваются на шее. Почему он говорит это именно сейчас? -Ты боишься? — спрашиваю я. Сама не знаю, зачем. -Боюсь. — Чон поворачивается. — Но не этого танца. -А чего? — он смотрит сейчас слишком прямо для того, чтобы я не могла отвести взгляд. -Тебя. — говорит легко и просто без обвинения. «Меня?» — Давай. — он протягивает мне руку. — Что-то надо с этим делать. — смотрю на его ладонь — широкую, с длинными пальцами, серебряной цепочкой на запястье. — Не думай. Просто бери.       И я беру, даже ничего не сказав. Его пальцы смыкаются вокруг моих — горячие, сухие. Он помогает мне встать, наши лица на одном уровне. Мы выходим в центр зала. Он включает трек с телефона. Бас начинается снова. «Let me feel you…»       Чонгук подходит сзади. Его ноги расставлены широко, колени чуть согнуты — устойчиво. Руки поднимаются высоко вверх, пальцы тянутся к потолку, кисти расслаблены. Корпус вертикален, голова чуть запрокинута — он тянется вверх, как струна. А я опускаюсь в глубокий присед прямо перед ним: ноги широко, колени максимально согнуты и разведены, бёдра почти на полу. Спина прямая, я слегка отклоняюсь назад, в его сторону. Мои руки согнуты, пальцы лежат на его бёдрах — чувствую через ткань тепло мышц. Голова поднята, взгляд в зеркало на нас. Он вверх, я вниз. Две противоположные силы, но мы — одно целое. «It's been about a month and twenty days…»              Голос тянется, мы начинаем двигаться. Он опускает руки, обхватывает меня за талию, помогает подняться. Я оказываюсь к нему спиной. Он за мной, чуть сбоку, корпус развёрнут ко мне, одна рука на талии, вторая у рёбер. Он направляет меня, его правая нога делает небольшой шаг — мы перемещаемся вместе, как единый организм. Мои волосы распущены, падают на плечи, частично закрывают лицо. Мои руки лежат поверх его рук — он ведёт, я подчиняюсь. В зеркале справа отражаются наши силуэты — двое, слитые в одно движение, одна тень. «Slow it down, not right now…»       Он замирает, задерживает ладони на моих бёдрах, прижимает меня к себе — сильно, уверенно. Я чувствую его грудь на своей спине, жар сквозь ткань топа. Потом отпускает, делает шаг назад. Холод касается места, где были его руки. -Не останавливайся. — шепчу я. -Не собирался. «Then you wink at me and walk away…» Берёт меня за кисти, поднимает руки вверх. Плечи расправляются, грудная клетка открывается, я делаю глубокий вдох. -Руки не опускай. -А ты не смотри так. -Как? -Как будто хочешь меня съесть. — он усмехается краем губ, я чувствую эту усмешку на своей шее. «Let it be, let it be, let it be known…»       Чонгук резко опускается в глубокий выпад: левое колено почти на полу, правая нога согнута под прямым углом, корпус вертикален, голова повёрнута ко мне. Его руки на моей талии, поддерживают. Я стою вплотную к нему, ноги вместе, корпус откинут назад, живот напряжён. Волосы спадают за плечи. Голова запрокинута — смотрю в потолок. Мои руки на его груди, пальцами чувствую его сердцебиение. -Ты чего так низко? — шепчу не опуская головы. -Чтобы ты сверху была. — в его глазах огоньки, которых я ещё не видела раньше. Или не замечала — Иди сюда. «Hold on, don't go…»       Он притягивает меня за талию. Я опускаю голову, смотрю на него сверху вниз. Между нашими лицами — сантиметры. Чувствую его дыхание на своих губах, тёплое, с кофейной горечью. «Touching and teasing me, telling me no…»       Отворачиваюсь, но он берёт меня за подбородок двумя пальцами — легко, настойчиво — возвращает обратно. -Не отворачивайся. Смотри на меня. — шепотом почти приказывает Чонгук. -Тогда не трогай так. -Как? -Не знаю… «But this time I need to feel you…»       Бас врывается, ритм становится жёстче, агрессивнее. «Ride it, we're all alone…»       Чонгук резко поднимается: корпус с силой идёт вверх и назад, голова запрокидывается, плечи уходят назад — глубокий прогиб. Я вижу, как напрягаются мышцы его пресса, вздуваются вены на шее. А я в тот же момент бросаю корпус вперёд и вниз, голова почти у пола, спина параллельна земле. Волосы летят за мной, закрывают лицо. Ноги широко расставлены, колени согнуты. Он держит мои руки за спиной, сцепив пальцы в замок. Инициируем движения тазом навстречу друг к другу.       Два тела движутся в противоположные стороны — я вниз, вперёд, он вверх, назад. Встречный импульс держится только на сцепленных руках. Скорость, сила, полное доверие. «Ride it, just lose control…»       Мы замираем в контрабалансе на несколько секунд. Я чувствую, как дрожат его пальцы в моих ладонях, как он борется с весом, с гравитацией, с собственным телом. Потом он тянет меня назад, выпрямляет, разворачивает и мы оказываемся лицом к лицу. Я тяжело дышу. Только не от усталости, а от накала нашего танца. «Ride it, ride it, come touch my soul…»       Я в шаговой стойке, колени согнуты, волосы падают на лицо. Откидываю их тыльной стороной ладони. Мои руки касаются его груди, пальцы мягко соприкасаются с тканью майки. Руками скольжу до уровня его брюк и обратно к груди. Он напротив — ноги широко, колени согнуты, корпус наклонён ко мне. Его руки обхватывают мою талию и корпус — плотно, но не больно. Наши лица почти вплотную. Я вижу каждую ресницу, каждую родинку. -Чёрт… Лекси… «Ride it, ride it, let me feel you…» -Ты чувствуешь? — шепчет он. -Что? -Сердце. Моё.       Молчу, потому что чувствую. Оно бьётся часто, сильно, отдаёт в мои ладони. Так же часто, как моё. Киваю. Он выдыхает облегчённо. «Movida was the club on the Saturday…»       Второй куплет. Голос тянется лениво, время замедляется. Чонгук заходит за мою спину, встаёт вплотную: его ноги шире моих, одна чуть выступает вперёд между моими. Корпус прижат к моей спине — чувствую его пупком, лопатками, поясницей. Я откидываюсь назад: лопатки упираются в его грудь, затылок в его плечо. Голова запрокинута, лицо вверх, глаза закрыты. Мои руки мягко лежат поверх его рук на моей талии — полное расслабление и отдача. Закрываю глаза и отдаюсь полностью. Всё тело обмякает. Чувствую его дыхание на своей шее — горячее, ровное. -Попробуй расслабиться... — просит он меня тихо, где-то над ухом. -Не могу… Если расслаблюсь — я… -Можешь. Доверься. «You actin' like a diva sayin' you don't wanna pay…»       Чонгук медленно выпрямляется, я вместе с ним. Стопы плотно на полу. «The DJ plays your favourite song, Kanye's on…»       Он делает шаг назад, разрывает контакт. Я чувствую холод на том месте, где только что было его тело. Волоски на спине встают. «Now ya beckoning for me to dance…»       Открываю глаза. Он стоит на расстоянии, ноги широко расставлены, колени глубоко согнуты, корпус опущен, как зверь перед прыжком. Одна рука вытянута ко мне — приглашение. Я отвечаю: моя рука вытянута в сторону, пальцы касаются зеркала за спиной. Тело в лёгкой пружинистой стойке. Между нами — воздух, пространство, напряжение притяжения без физического контакта. -Иди ко мне. — зовёт он и я слушаюсь. Он ведёт и я за ним следую, как тень, как одно целое. «Pullin' me, pullin' me, pullin' me close…»       Чонгук делает шаг, я навстречу. Мы снова слиты в одно тело — он сзади и чуть сбоку, лицо видно из-за моего плеча. Наши ноги в низкой стойке, корпуса опущены. Мы движемся вместе резко, энергично, к зеркалу. Мои волосы летят размытым шлейфом. Он держит меня за бёдра, направляет, поддерживает. «Just close your eyes, girl…»       Закрываю глаза. Чувствую его дыхание на шее — горячее, прерывистое. Он проводит носом по моей коже и я покрываюсь предательскими муражками. «Whispering, tellin' me we gotta go…»       Его губы у моего уха. Шепчет — слов не разбираю, только тёплый воздух, низкий голос. Его пальцы слегка сжимают мою талию. -Не останавливайся… «Won't you take me home? I wanna ride it…»       Бас нарастает от низа живота до горла. Снова припев, Чонгук отпускает меня, и я опускаюсь в глубокий присед. Медленно, с полным контролем. Бёдра у пяток, колени согнуты и разведены, стопы держат вес. Я развёрнута боком к зеркалу, корпус наклонён вперёд, руки согнуты и прижаты к телу. Волосы закрывают лицо. Я одна в кадре — только я и моё отражение. Тяжесть, заземлённость, пауза перед бурей. Второй дроп врывается жёстче первого. «Ride it, we're all alone…»       Чонгук опускается рядом со мной — глубокий присед, корпус вперёд и вниз, мышцы напряжены. Он инициирует движение, которое тянет нас к полу. Его рука на моей пояснице. Он начинает подниматься, тянет меня за собой, распрямляя ноги. Моё тело уходит в глубокий прогиб назад. Спина дугой, голова и плечи вниз и назад, волосы почти касаются пола. Он держит меня одной рукой, не даёт рухнуть, а мягко льёт вниз. «Ride it, just lose control…»       Кульминация. Я в глубочайшем прогибе — спина параллельна полу, голова почти на земле, волосы рассыпались по ламинату. Тело — максимально открытая дуга. Он надо мной, его нога поднята в колене, руки поддерживают мой корпус: одна под поясницей, вторая у лопаток. Удерживает это невозможное положение между падением и полётом. Я не боюсь, потому что он держит. «Ride it, ride it, come touch my soul…»       Он медленно опускает меня — сантиметр за сантиметром. Моя спина возвращается на горизонталь, потом мягко касается пола. Я оказываюсь на полу, на коленях, он садится на колени рядом. Его руки обхватывают меня, я лежу, откинувшись назад, на его бедро, спиной на его согнутом колене. Он склоняется надо мной, лицо близко — наклонено вниз. Мои волосы распущены по его коленям. Его тело накрывает меня, защищает, как купол. Мы — единая замкнутая форма, скульптура из одного камня. «Ride it, ride it, let me feel you…»       Мы медленно выпрямляемся на коленях. Чонгук сидит за моей спиной, руки на моих плечах. Я перед ним, спина прямая, слегка откинутая назад, прижатая к его груди. Зеркало справа дублирует нас — два силуэта, сплетённые в один объём. Он запрокидывает голову назад. Лицо вверх, шея полностью открыта, кадык дёргается — жест уязвимости, отдачи, полного доверия. Его пальцы чуть сильнее сжимают мои плечи, он отпускает контроль, раскрывается. Я поворачиваю голову, смотрю на него сбоку. Глаза закрыты, ресницы дрожат. «Ride it, ride it, let me feel you…»       Музыка затихает, бас умирает, голос повторяется последний раз и растворяется в тишине. Мы сидим на коленях на полу. Расстояние между нами — ладонь. Он смотрит на меня, я на него. В зале тихо — только наше дыхание, гул вентиляции, капли кондиционера: кап-кап-кап.       Вижу, как его грудь тяжело поднимается, как пот блестит на висках, как он смотрит на мои губы и снова в глаза. Воздух между нами становится плотным, тяжёлым, как перед грозой. Мои пальцы сжимаются в кулаки, потом разжимаются. Сердце колотится в горле. -Гук… — шепчу я. Он тянется ко мне медленно, очень медленно. Его рука поднимается, пальцы касаются моей щеки — горячие, влажные, чуть дрожат. Я замираю, не дышу. Он проводит большим пальцем по моей скуле — один раз, коротко, пробуя, гладя, запоминая. -Я сейчас… — не заканчивает. -Что? — так же шепотом произношу я. Глаза бегают по его лицу. -Не знаю…       Его лицо приближается. Он слишком близко. Я слишком хорошо его вижу. Вижу каждую ресницу, каждую пору, родинку под левым глазом, лёгкую щетину на подбородке. Слишком сильно его чувствую. Чувствую его дыхание — тёплое, с кофейной горечью — оно касается моих губ, скользит по щекам, подбородку. Мои глаза закрываются сами. Его губы касаются моих.       Сначала едва-едва, невесомо — будто он просто выдохнул мне в губы. Я чувствую его неуверенность: пальцы чуть сильнее сжимают щёку, дыхание задерживается. Мои губы раскрываются сами — потому что воздух стал слишком горячим и тесным. Он целует сильнее. Глубже. Я чувствую его нижнюю губу с пирсингом — мягкую, чуть влажную, с холодом от железки. Как она двигается в такт с моей. Как наклоняет голову, чтобы было удобнее. Как его дыхание сбивается, становится чаще, горячее. Его язык касается моих губ — робко, пробуя, — и внутри меня что-то взрывается. Мурашки бегут от затылка до поясницы, жар разливается в животе.       Его пальцы скользят в мои волосы, зарываются у затылка, перебирают пряди. Он дрожит — не от холода, от напряжения, от сдерживания. Я отвечаю: мои руки поднимаются к его шее, пальцы касаются горячей, влажной кожи, чувствую его сбитый пульс. Притягиваю ближе и он поддаётся всем телом, всем весом.       Поцелуй становится жёстче, настойчивее. Он прикусывает мою нижнюю губу осторожно, немного посасывая, пробуя на вкус, и короткая боль смешивается с удовольствием. Мои пальцы сжимаются в его волосах. Он выдыхает мне в рот — горячо, шумно, с низким горловым звуком.       Внутри — пожар, электричество. Плавится что-то в груди, в животе, в кончиках пальцев. Я забываю, где мы, кто мы, забываю всё. Есть только его губы, его руки на моей талии, его дыхание, смешанное с моим.       Но Чонгук отстраняется первым. Отрывается медленно, будто ему трудно. Я приоткрываю глаза и вижу как он дышит часто, рвано, лоб упирается в мой лоб. Глаза закрыты. Ресницы дрожат, кадык двигается — он сглатывает с трудом. -Нет, — шепчет. Голос почти беззвучный. — Нельзя. Мы не можем.       И я это тоже знаю. Контракты, группа, камеры, сасэны, фанаты. Причины, по которым мы не можем даже посмотреть друг на друга без последствий. Но внутри всё кричит: забей, останься, не отпускай. Я еще никогда такого не чувствовала… -Чонгук… -Не надо. Пожалуйста. — гладит по щеке в последний раз. — Прости…       Я открываю глаза полностью. Он сидит напротив на коленях. Его глаза тёмные, влажные, зрачки расширены. В них что-то жаркое, живое, такое сильное, что ему приходится это прятать, запирать. Чонгук слишком резко отстраняется — так быстро, что я не успеваю ничего сказать. Его руки соскальзывают с моей талии, и это движение кажется почти грубым. Он встаёт на ноги за секунду, а я остаюсь сидеть на полу, смотрю на него снизу вверх. Наши глаза встречаются на мгновение — в его взгляде паника, что-то загнанное, почти испуганное. -Мне нужно… Извини… — он не заканчивает фразу. Просто разворачивается и идёт к выходу. Быстро, почти бегом. Даже не наклоняется, чтобы помочь мне встать. Даже не спрашивает, как я. Я слышу, как его кроссовки шаркают по полу, потом громче — уже по коридору. Дверь хлопает — резко, с металлическим звоном.       Я остаюсь одна.       Сижу на полу, прижимаю колени к груди, смотрю на дверь, которая только что захлопнулась за ним. Внутри — не обида даже. Растерянность. Он сбежал. Только что его руки были в моих волосах, его губы — на моих, а теперь я одна в пустом зале, и даже звук его шагов уже стих. Провожу пальцами по губам — они всё ещё горят. Нельзя. Мы не можем.       Я знаю. Всё знаю. Но это чувство, когда мир перестаёт существовать вокруг… Не уходит. Я смотрю в потолок, на софиты, на тени, пытаюсь отвлечься. Потом закрываю глаза руками. -Блять… — выдыхаю в пустоту. — Просто, пиздец…       Кое-как нахожу в себе силы подняться. Дрожащими руками собираю сумку. Телефон вибрирует и я читаю уведомление. Korean Ho: Я на парковке Выходи       Через пять минут я уже была в машине. -Ты плакала? — сходу спрашивает он. Неужели я выгляжу именно так? -Нет. -А чего красная? -Танцевали много. -Мм. — он не верит, но не спрашивает.       Мы едем в тишине. За окном — ночной Сеул: огни, фары, неон, мокрый асфальт. Я смотрю на расплывающиеся полосы, но вижу только его — Чонгука. Его губы на моих. Телефон вибрирует в кармане. Достаю. Срочное изменение расписания: Отмена репетиции. Выездные съёмки RUN BTS. Сбор в 8:00. Поездка в загородный дом на два дня. Участники — Ким Сокджин, Ким Намджун, Чон Хосок, Мин Юнги, Пак Чимин, Ким Тэхён, Чон Чонгук, Алексия Вейгер.       Перечитываю дважды. Загородный дом. Два дня. Едут все. Первые съёмки. -Что там? — голос Хо ровный, с ноткой беспокойства. -Расписание поменяли. Завтра едем снимать RUN BTS. В загородный дом, на два дня. — машина притормаживает на светофоре, поворачивается ко мне. -Ты как? -Да нормально. — выдыхаю я, а у самой пульс зашкаливает. — Просто, устала… -Ты пиздишь второй раз, за десять минут, Лекси. И я не хочу устраивать допрос. Просто, знай, что я всё вижу. — я не отвечаю. Хо не лезет — за это я его и ценю.       Я не замечаю как мы доехали до моего жилого комплекса. Хо останавливает машину у моего подъезда. -Иди. Собирай вещи. Если что — звони. -Спасибо, Хо.       Выхожу. Ночной воздух влажный, прохладный. Поднимаюсь на лифте, открываю дверь. Внутри темно и тихо. А вот у меня гул в ушах.       Стягиваю кроссовки с курткой и чуть пошатываюсь. Просто стою в коридоре с минуту и не могу придти в себя. «Как ты позволила этому случиться, идиотка?!»       Иду в душ. Стягиваю с себя одежду — ту самую, в которой танцевала сегодня. Джинсы падают на плитку глухим шлепком. Включаю воду. Сначала ледяную, потом добавляю горячую. Пар поднимается к потолку, запотевает зеркало — спасибо, мне совсем не хотелось видеть своё лицо. Закрываю глаза под струёй воды. Пытаюсь смыть этот день. Не смывается. Он остаётся под веками: свет софитов, паркетный пол, его руки на моей талии — выше, чем нужно. Его дыхание у виска. И тот момент, когда мы перестали танцевать, но не остановились. Когда граница между «надо» и «хочу» стёрлась, как акварель под дождём. Поцелуй. Короткий. Жадный. Такой, что у меня до сих пор горят губы.       Выключаю воду. Стою в темноте ванной, прижимаясь лбом к холодной плитке. Капли стекают по спине, по рёбрам, по ногам. Дрожу. От холода. От всего. Заворачиваюсь в полотенце. Иду в комнату.       Ложусь в кровать. Смотрю в потолок. Там нет ничего — белая краска и тени от огней города за окном, которые медленно ползут по штукатурке.       Завтра — два дня в загородном доме. Без зеркал и софитов. Без расстояния, прописанного хореографией. Без спасительного «это просто работа».       В два часа ночи Сеул всё ещё живёт. Я пытаюсь сосредоточится на его звуках, чтобы просто отвлечься. Где-то далеко гудит трасса — ровно, однотонно, как будто земля дышит. Рядом шуршат шины редких такси: нарастают, проезжают, тают. Светофоры щёлкают металлически. Иногда шаги — быстрые, одинокие — проходят по асфальту, и дверь подъезда хлопает, как выстрел. И между всем этим моё внимание привлёк звук, который не появился резко, а будто медленно нарастал. Звук рычащего мотора. И это точно не машина. Мотоцикл. -Лекси, не сходи с ума… — тихо произнесла я сама себе вслух и закрыла глаза.       Телефон на тумбочке завибрировал слишком резко. Экран вспыхнул в темноте и напугал меня. Звонок. -Да ну? Нет… Jeon Jungkook       Имя на белыми буквами. Его фото. Я не дышу. Потому что это значит, что он там. Не сосед. Не доставка. Он. Под моими окнами. В два часа ночи. После того как сказал «нельзя». После того как ушёл и оставил меня.       Внутри — короткое замыкание. «Не может быть», «он не должен был приезжать», «он не должен звонить», «он же сам сказал — нельзя».       Но продолжает звонить.       Пальцы нажимают «принять» раньше, чем мозг успевает проголосовать. Я подношу трубку к уху. И слышу сначала не голос — дыхание. Глубокое, чуть с хрипотцой. Чонгук молчит. Я слушаю, как воздух входит и выходит — медленно, с усилием, как будто каждое дыхание стоит ему чего-то. Я молчу. Пусть начинает первым. Он позвонил сам. -Ты не спишь. — наконец произносит он. Утверждает, не спрашивает. Голос низкий, чуть хриплый — такая хриплая нота появляется ближе к ночи, когда голосовые связки устают от дня. И в этом голосе — всё. Я не ожидала его услышать. Не сейчас. -Ты под моими окнами? — говорю я. Уже знаю ответ. Я слышала мотор. Я узнала его. Но мне нужно, чтобы он подтвердил. Потому что до сих пор не верю. -Да. — короткий ответ. Я закрываю глаза. Прижимаюсь затылком к подушке. В груди всё сбивается. -Чонгук… — начинаю и замолкаю. Потому что внутри всё смешалось: удивление, неверие, злость на него за то, что заставляет меня чувствовать то, что я не хочу чувствовать. И что-то ещё — маленькое, тёплое, которое я пытаюсь задавить. — Ты не должен был приезжать. — говорю наконец. Тихо. Не колко. Просто факт, который он и сам знает. -Знаю. — выдыхает он в трубку. -Ты сам сказал — нельзя. -Лекси… -И всё равно приехал? — он выдыхает на этот раз длинно, шумно, как будто выпускает дым, хотя не курит. -Выходи. — говорит вместо ответа. Это не приказ. Это просьба, спрятанная в утверждение. Я слышу, как он сглатывает — влажный звук. -Чонгук… — начинаю я. -Пожалуйста, Лекси… — перебивает он. Тихо. Почти шёпотом. «Пожалуйста».       Он никогда не говорил «пожалуйста» вот так. Сломанно. Без защиты. Я смотрю в потолок. Секунду. Другую. Внутри — борьба. Но борьба эта не про «идти или не идти». Она про то, как долго я буду притворяться, что у меня есть выбор. -Сейчас спущусь. — говорю и кладу трубку, не дожидаясь ответа.       Одеваюсь почти в темноте. Джинсы нащупываю — ткань холодная, липнет к ногам. Толстовка — серая, мягкая, в которой можно спрятаться. Натягиваю на мокрые волосы — плевать. Кроссовки зашнуровываю в коридоре. Накидываю куртку и вылетаю из квартиры.       Нажимаю кнопку лифта. Жду. Двери открываются с тихим вздохом. Захожу, нажимаю первый этаж. Лифт едет вниз. Смотрю на своё отражение в зеркальной стене — бледное лицо, тени под глазами, спутанные волосы. «Ты можешь не идти», — думаю. «Можешь вернуться». Двери открываются на первом. Выхожу. Подхожу к тяжёлой входной двери. Секунда колебания, но всё же открываю её.       Ночной воздух бьет в лицо — влажный, прохладный, с запахом мокрого асфальта и увядших листьев из палисадника. Фонарь над подъездом мигает. Горит три секунды — гаснет на две. В этом нервном, больном свете я вижу его.       Чонгук стоит у мотоцикла. Не сидит — стоит, прислонившись бедром к сиденью. Ноги скрещены в щиколотках, руки спрятаны в карманы кожаной куртки. Плечи чуть ссутулены — не от холода, нет. От тяжести, которую он привез с собой. Шлем — на руле. Он не курит, не листает телефон. Просто смотрит на дверь подъезда. Ждал. И когда я появляюсь, не делает шагов навстречу — только переводит взгляд, медленно, как будто проверяет, не привиделось ли. Я подхожу и останавливаюсь в метре.       Теперь могу рассмотреть его лицо. Он выглядит уставшим — не по-актерски, не красиво, а по-настоящему. Под глазами — темные круги, которых не скрыть даже плохим светом. Губы сухие, сжаты в тонкую линию.       Но самое главное — его глаза. Они не прячутся. Обычно Чонгук смотрит с легкой полуулыбкой, как будто знает что-то, чего не знаешь ты. Сейчас — нет. Сейчас он смотрит открыто. Уязвимо.       Он действительно здесь. Я до последнего не верила. Думала — обозналась, показалось, с ума схожу. А он здесь. Смотрит на меня. Ждёт. И внутри — что-то щёлкает. Не облегчение. Не злость. Что-то третье, чему я не знаю названия. -Привет. — говорит тихо. Голос севший, как будто он слишком долго молчал и отвык говорить. -Привет. — отвечаю я. И слышу, как мой голос дрожит. Чуть-чуть. Только один звук. Мы стоим и смотрим друг на друга. Тишина пахнет бензином и ночью. — Я не ожидала увидеть тебя снова сегодня. — говорю я. Честно. Потому что врать уже нет сил. — Особенно в два часа ночи под моими окнами. Тем более после всего, что сказал… - он медленно кивает. Не отводит взгляд. -Я сам не ожидал. — отвечает тихо. — Но приехал. — я вижу, как его взгляд скользит по мне. Не раздевая — осматривая. Останавливается на спутанных мокрых волосах, прилипших к щекам и шее. Опускается к толстовке, которую я натянула на влажное после душа тело. К джинсам, которые я надела второпях. — Ты не сушила волосы. — говорит он. -Некогда было. — отвечаю. — Ты позвонил и сказал «выходи». Я вышла. - он молчит. Кадык дёргается. -Простынешь так. -Приехал в два часа ночи, вытащил из дома, а теперь переживаешь, что я без сушки выскочила? — он не улыбается в ответ. Лицо серьёзное. -Переживаю. — я смотрю на него. На тени под глазами. На то, как он держится — прямо, но с какой-то внутренней дрожью, которую прячет за неподвижностью. — Выглядишь… — он замолкает, подбирает слово, — уставшей. -Но ты не для того приехал, чтобы обсуждать мою причёску и усталость. -Нет. — соглашается он. Делает паузу. — Не для этого. — Чон отводит взгляд в сторону, на мотоцикл. Потом снова на меня. — Садись. — он протягивает мне шлем, но я не сразу беру его, даже не перевожу на него взгляд. Смотрю в лицо Чонгука и не понимаю, он издевается или издевается? Он наклоняет голову на бок и молча просит одними глазами.              Я шумно выдыхаю, но всё же беру шлем. Наши пальцы почти касаются. Он не спешит убирать руку — замирает на секунду, смотрит на мои пальцы, потом поднимает взгляд. -Ты правда вышла. — говорит он тихо, как будто сам себе. -А ты правда приехал. — отвечаю я. Надеваю шлем. Он помогает застегнуть пряжку. Пальцы задерживаются под моим подбородком на секунду дольше, чем нужно. Тёплые. -Готова? — спрашивает тихо. -Нет. — честно отвечаю я. — Как и в прошлый раз. — он почти улыбается — чуть-чуть, уголком рта. -Я тоже. Держись крепче. — говорит через плечо, не оборачиваясь. Голос низкий, спокойный, но я чувствую, как он вибрирует в его грудной клетке — мои ладони лежат на его талии, и эта вибрация передаётся мне, идёт через ткань куртки, через толстовку, через кожу — прямо в кости. Как будто он говорит не только голосом, но и всем телом.       Я сжимаю пальцы. Крепче. Ещё крепче. Подушечки пальцев упираются в жёсткую кожу куртки, под ней — напряжённые мышцы живота. Он не расслаблен. Чонгук собран, как струна. Я прижимаюсь грудью к его спине — плотно, без зазора. Чувствую тепло его тела даже через два слоя одежды. Моя грудь, мои рёбра — всё прижато к его спине.       И в тот момент, когда наши тела соприкасаются по всей плоскости, я чувствую, как он делает вдох. Глубокий. Полный. Такой, будто он набирает воздух не для лёгких — для всего себя. Будто готовится к прыжку в пропасть. Его спина поднимается под моими руками, грудная клетка расширяется, и я на секунду приподнимаюсь вместе с этим движением. Потом выдох — долгий, медленный, с лёгким дрожанием в конце.       Мотор взрывает тишину. Не просто заводится — взрывает. Звук такой резкий, такой плотный, что я чувствую его не только ушами — он входит в меня через спину, через рёбра, через сжатые пальцы. Низкое, звериное рычание, которое на секунду перекрывает все мысли. Выезжаем.       Рывок. Мотоцикл дёргается с места, инерция бросает меня назад, и я вцепляюсь в его куртку мёртвой хваткой — так, что костяшки белеют. Но он уже повернул ручку газа плавно, и через секунду мы летим не рывками, а ровно, как по маслу.       Ветер. Он наваливается сразу — как стена. Бьёт в забрало шлема, пытается сорвать его, затекает под низ, леденит подбородок. Я слышу, как воздух свистит в щелях шлема — высокий, тонкий звук, смешанный с рокотом мотора. В ушах шумит. Не больно — оглушающе. Город проплывает мимо осколками.       Жёлтый светофор — красный отсвет на мокром асфальте, мы проезжаем под ним, и он на секунду освещает нас сверху, как софит. Мокрая витрина круглосуточной аптеки — неоновая зелёная вывеска, в ней отражается наша тень, две фигуры, сплавленные в одну. Силуэт моста — стальные фермы вверх, в чёрное небо, мы под ним, и звук мотора на секунду меняется, становится гулким, как в тоннеле. Редкие машины — мы обгоняем их на пустых многополосных проспектах, и я вижу, как водители провожают нас взглядами: два шлема, одна тень, один мотоцикл, летящий в никуда.       Я прижимаюсь к его спине сильнее. Твёрдая. Горячая даже через кожу куртки. И под этой твёрдостью — его позвоночник, его лопатки, его сердце. Я закрываю глаза под шлемом и просто чувствую.       Он ведёт мотоцикл уверенно. Без лишних движений. Никаких «змеек», никаких резких ускорений. Просто — едет. Ровно. Спокойно. Но в этой ровности — напряжение. Как будто он не едет, а натягивает невидимую нить между нами и пунктом назначения. Не гонит — но и не позволяет ничему нас остановить.       Я чувствую, как его бёдра сжимают бак на поворотах, как он чуть смещает вес корпуса — и моё тело автоматически повторяет его движение.       Мы поднимаемся в гору.       Асфальт становится темнее, влажнее, фонари — реже. Въезжаем в парк. Парк Намсан встречает нас запахом хвои — густым, смолистым, смешанным с сырой землёй и увядающими листьями. Запах такой плотный, что я чувствую его даже сквозь щели шлема, даже сквозь шум ветра.       Фонарей мало — только редкие островки тусклого света. Они разбросаны по дорожке как попало, и от каждого тени деревьев становятся длинными и таинственными, ложатся на асфальт кружевным узором, который дрожит от нашего движения.       Дорожка влажная — я вижу, как блестит асфальт в свете единственной фары. Ночью был дождь, или просто туман осел на земле, но воздух здесь — жидкий, почти осязаемый, как кисель. Я вдыхаю его ртом, и он холодный, чистый.       Он сбавляет скорость.       Мотор рычит тише, ниже, переходит с громкого, боевого урчания на спокойное, почти домашнее мурлыканье. Он паркуется на боковой дорожке, в стороне от подъёмника. Место, которое он выбрал, почти пустое: старая деревянная скамейка под раскидистым деревом — я не узнаю породу, но ветки нависают низко, как балдахин. Скамейка тёмная, отполированная временем и дождями.       И вид. Вид на город внизу.       Сеул мерцает — тысячи огней, желтых, белых, оранжевых, редких красных. Они рассыпаны по черному бархату ночи как драгоценности, которые кто-то просыпал нечаянно и не стал собирать. Дома, кварталы, мосты — всё это живёт своей жизнью там, внизу, а мы здесь, наверху, в тишине.       Он глушит двигатель.       Тишина наваливается сразу — не постепенно, не плавно, а как удар. Звонкая, плотная, почти оглушающая после получаса ревущего мотора и свистящего ветра. Мои уши закладывает. Я слышу, как кровь шумит в голове, как сердце постепенно замедляется.       Я поднимаю руки, пальцы нащупывают пряжку под подбородком. Ремешок тугой. Пальцы дрожат — то ли от ветра, то ли от того, что мы наконец остановились, и сейчас начнётся самое трудное. Я дёргаю ремешок нетерпеливо, он не поддаётся. Чонгук замечает. -Тише. — говорит коротко. И сам протягивает руку. Его пальцы касаются моего подбородка. Нежно. Не спрашивая разрешения. Отодвигают пряжку в сторону, отстёгивают ремешок одним уверенным движением. Я снимаю шлем.       Воздух парка ударяет в лицо — холодный, влажный, пахнущий хвоей и ночной сыростью. Волосы падают на лицо — мокрые, спутанные пряди, прилипшие к щекам, лбу, шее. Они холодные, как водоросли. Я провожу рукой, откидываю их со лба — бесполезно, они падают обратно.       Он смотрит на них секунду. Взгляд задерживается на мокрых кончиках, на каплях, которые стекают по моей шее за ворот толстовки. Потом переводит взгляд на мои глаза. В его глазах — что-то неуловимое. Не жалость. Нежность? Или просто — он видит меня. Настоящую. Без прикрас. Без укладки, без макияжа, без брони.       он снимает свой шлем и вешает на руль. Волосы Чонгука мокрые — от пота или от влажного воздуха? Он проводит рукой по голове, откидывая чёлку. Лицо открытое, незащищённое. Скулы резкие, тени под глазами глубокие, губы чуть потрескались от ветра.       Тишина.       Я слышу, как он дышит. Неглубоко. Плечи поднимаются и опускаются. Слышу, как ветер шевелит листву над нами — мягкий, шелестящий звук, как шёпот. Чонгук опускает голову. Проводит рукой по волосам — этот жест я знаю. Он делает его, когда не знает, что сказать. Когда всё внутри идёт вразнос, а слова застревают в горле.

POV Чонгук

      Ближайшая лавочка. Мы садимся. Лекси на самый край, я рядом — не вплотную, но так, что чувствую тепло её плеча. Свет от дальнего фонаря падает на её лицо рваными бликами. Волосы всё ещё влажные, падают на щёки спутанными прядями. Я смотрю на неё и не могу отвести взгляд. И это бесит меня. Потому что я не понимаю — почему? Почему она? Почему я не могу думать ни о чём другом? Почему после того поцелуя в зале я прокручивал её лицо в голове, как заезженную пластинку?       Она красивая. Это факт, да. Но дело не в красоте. В ней есть что-то ещё — какая-то чертова прямота, которая выбивает из меня всю броню. Я привык контролировать всё: тело, лицо, слова, мысли. А рядом с ней — теряю контроль. Как сейчас. Сижу и смотрю на её губы, на родинку над верхней губой, на линию скулы — и внутри поднимается что-то, чему я не знаю названия. Это не только желание. Это что-то большее. И я не понимаю, что это. И это пугает. -Мне нужно сказать, — выдавливаю я. Голос низкий, хриплый. Отвожу взгляд на свои руки — пальцы сжаты, костяшки белые. -Говори. — отвечает она тихо и я заставляю себя говорить. -Я ушёл тогда. Не обернулся. Ничего не сказал. Только «нельзя» — и всё. Как мудак. -Ты не мудак, Чонгук. — говорит она. -Я себя так чувствую. — она кладёт руку на скамейку между нами — не касается, просто рядом. Я смотрю на её пальцы. Тонкие, без колец. Почему я замечаю это сейчас? — Я зассал, — говорю я. Коротко, жёстко. — Испугался, что это слишком. Что потеряю контроль. Что ты подумаешь, что я пользуюсь. -Не подумала. — её голос твёрдый. — Я подумала, что ты пожалел… -Ни разу. — я смотрю прямо в её глаза. Они тёмные, в них отражаются огни города. — Ни одной грёбаной секунды, Лекси. - она короткой кивает. Спокойно. И я чувствую, как внутри ослабевает какая-то пружина. Но не до конца. Не до конца, потому что рядом ещё один страх — тот, который я не могу проглотить. -Я не поэтому ушёл, — продолжаю. — Вернее, не только поэтому. Лекси, я боюсь за тебя. — слова даются тяжело, как будто я вытаскиваю их из самого глубокого подсознания. — Не за себя. За тебя. Твоя репутация, контракт, фанаты. Если что-то пойдёт не так, первая пострадаешь ты. У меня есть защита, у тебя — нет. Я не хочу смотреть, как тебя разносят. Ты это не заслужила. -Знаю… — тихо отвечает она. — Я всё это знаю. С самого начала. -И всё равно вышла? -И всё равно вышла. — Она смотрит на меня. — Потому что ты много раз был рядом, когда мне нужна была помощь. И я не могла не прийти. Не сегодня.       Я молчу. Внутри — каша. Часть меня хочет встать и уйти, потому что это правильно. Другая часть хочет забыть про все «нельзя» и просто быть с ней. Я не знаю, чего хочу на самом деле. И это бесит ещё больше. -Считаешь, мы квиты? — спрашиваю. -Я не веду счёт. — Она качает головой. — Это не про долги. -А про что? -Про то, что мы оба здесь. И оба не знаем, что делать дальше. Она права. Мы не знаем. Я не знаю…       Я смотрю на неё, и внутри всё снова начинает кипеть. Тишина. Ветер шевелит сухие ветки. Где-то далеко — ночной город. Я чувствую её рядом, и это сводит с ума. -Я всё думал о том моменте. — говорю тихо. — В зале. -О поцелуе? — её голос садится. -Да. Прокручивал снова и снова. Как ты стояла. Как я ушёл. И думал: если бы можно было вернуться… -Вернуться и что? — шепчет Лекси и это выбивает меня из колеи ещё больше. Я понимаю, что больше не могу говорить и думать. Только действовать.       И вместо ответа я хватаю её за талию. Резко, нагло, не спрашивая. Тяну на себя. Она не сопротивляется — наоборот, подаётся навстречу. В одно мгновение её колени оказываются по бокам от моих бёдер, она садится на меня верхом — лицом к лицу. Скамейка скрипит. Её руки ложатся мне на плечи. В темноте её глаза синие как ночная вода. Эти два океана уставились в мои глаза.       И внутри меня всё загорается с новой силой. Не постепенно — в одно мгновение. Как будто кто-то чиркнул спичкой в сухом лесу. Огонь расползается по венам, по рёбрам, по животу. Горячий. Неудержимый. Я смотрю на неё снизу вверх — на каждую ресницу, на родинку над губой, на блеск в глазах. -Можно? — спрашиваю хрипло. Голос ломается. Она не отвечает и не отталкивает, лишь опускает взгляд. Я сам тянусь к ней. И прикасаюсь к её пухлым губам.       Сначала — касание. Губы холодные от декабрьского ветра, но через секунду они нагреваются, приоткрываются. Я чувствую её дыхание — горячее, сбивчивое. И в этот момент внутри меня что-то щёлкает. Как будто разряд молнии проходит по позвоночнику — от копчика до затылка. Искры бегут под кожей, пальцы немеют.       Поцелуй углубляется. Я провожу языком по её нижней губе, она отвечает — раскрывается навстречу. Я прижимаю её к себе. Руки скользят по спине, притягивают вплотную. Чувствую её грудь через толстовку, её бёдра, сжимающие мои бока. Она запускает пальцы в мои волосы, тянет — и я стону тихо, в её рот. Не могу сдержать этот звук. Внутри всё горит, и стыд сгорает первым.       Поцелуй становится глубже, жаднее. Языки встречаются, дыхание смешивается. Моя ладонь скользит под её толстовку — кожа поясницы горячая, гладкая. Она прогибается в спине, прижимаясь ко мне всем телом. Я чувствую её живот, её рёбра, каждый миллиметр. Я твёрдый — до боли, до стука в висках. Каждый нерв напряжён, как струна. Бёдра сами собой приподнимаются навстречу. Тело не слушается. В голове — только она. Только её губы, её дыхание, её руки в моих волосах.       Я не понимаю, почему. Почему именно она? Почему я теряю контроль второй раз? Почему не могу думать ни о чём другом, даже когда должен — должен быть умным, должен помнить про контракты, про фанатов, про то, что она пострадает? Внутри — ураган, который сносит все эти «должен». Я не знаю ответов. И это пугает сильнее, чем любые последствия.       Но вдруг она замирает. Её руки, которые были у меня под футболкой, застывают. Она отстраняется. Медленно, словно выныривает из глубокой воды. Убирает ладони мне на плечи. Смотрит в глаза. Я вижу, как ей тяжело. Губы припухшие, дыхание сбитое. -Гук… — выдыхает она. -Что? — Мои пальцы всё ещё сжимают её талию. Внутри всё ещё бушует пламя. -Мы должны остановиться.       Я закрываю глаза, утыкаюсь лбом в её плечо. Дышу часто, грудная клетка ходит ходуном. Всё внутри ещё горит, но мозг уже начинает пробиваться сквозь это пламя. -Да, — выдавливаю я. Глухо, сипло. — Ты права.       Её рука ложится мне на затылок, пальцы перебирают волосы — успокаивающе. Лекси прижимается своим лбом к моему виску и тихо выдыхает. Я ненавижу себя за то, что мне это нужно. И ненавижу то, что это работает. Поворачиваю голову, смотрю на неё. В темноте её глаза блестят — не от слёз, от уличного света. -Иногда я жалею, что я Чонгук из BTS, — говорю я. Слова вываливаются сами, без фильтра. Она удивлённо вскидывает брови, но не перебивает. — Не всегда. Но сейчас — да. Потому что, будь я кем-то другим, я бы не тормозил. И мне бы не пришлось тебя отпускать. И оправдываться потом… -Но ты же не затормозил тогда. Помнишь? За несколько минут до этих слов. Ты просто взял и поцеловал меня. И знаешь что? Я ни секунды не жалею. И ты не жалей. Не за то, кто ты. И не за то, что делаешь. — она чуть заметно улыбается. — Если тебе придётся оправдываться — оправдывайся передо мной. А я тебя уже простила. Ещё до того, как ты открыл рот.       И её слова бьют не в лоб, а куда-то глубоко — туда, где я сам себе не всегда могу признаться, чего на самом деле хочу. Я смотрю на её пальцы, которые всё ещё касаются моей щеки, и чувствую, как горло сжимается. -Ты невыносима, Лекси. — выдыхаю я почти без звука. — В самом хорошем смысле. А ещё ты чертовски красивая. И завтра перед камерами и ребятами мне будет трудно делать вид, что этого всего не было.       Она молчит несколько секунд. Её дыхание — ровное, но я вижу, как движется её кадык, когда она сглатывает. -Я знаю, — наконец отвечает. — У меня так же. Но мы должны хотя бы постараться, Гук.       И это «Гук» с её губ звучит как красная тряпка для быка. У меня всё внутри переворачивается. Снова. Как ножом по натянутой струне. Её голос ни на какой другой не похож. Я зажмуриваюсь на секунду, потом открываю глаза. Смотрю на неё и шумно выдыхаю. -Лучше не называй меня так при всех, — говорю я и мой голос ниже, чем я хотел. Она чуть склоняет голову. В её глазах — удивление, но не наигранное. -Почему? — Лекси спрашивает с лёгкой улыбкой, правда не понимает, что твориться у меня в голове. Особенно когда она сидит на мне ночью на скамейке в парке. Я провожу рукой по лицу, тру переносицу. Пальцы дрожат — я замечаю это. Надеюсь, она не видит в темноте. -Потому что так, как это звучит твоим голосом — не звучало вообще никогда. — Я делаю паузу, подбираю слова. — Слишком… — и не договариваю. Она кивает — медленно, опуская ресницы. -Я поняла, можешь не продолжать. — она вдруг проводит ладонью по моей щеке — мягко, почти невесомо. Потом убирает руку. Я отслеживаю каждое её движение и прикрываю глаза. — Тогда ты не смотри так. — говорит тихо. -Как? — спрашиваю, хотя, кажется, знаю. -Будто ты пьянеешь. — голос Лекси становится чуть хриплым. Она облизывает губы и закусывает нижнюю. Я смотрю на неё. На родинку над губой, на тени под глазами. На то, как она моргает — часто, нервно. -Я пьяный без капли алкоголя, — говорю я с усмешкой. — И это всё из-за тебя, Лекси. — она замирает. Её пальцы, лежащие на моём плече, сжимаются. -Чонгук… — шепчет она и опускает взгляд. - Мы должны забыть… -Знаю. — перебиваю. — Нам нельзя. Надо забыть. -Тогда чего ты… -Не знаю, — честно отвечаю я. — Наверное, просто хочу, чтобы ты знала все мои мысли. Перед тем как завтра мы наденем маски. — она смотрит на меня долго. Потом медленно кивает. -Я знаю, у меня такие же. — тихо произносит она и немного отводит взгляд. — Лучше поехали.       Она слезает с меня. Медленно, неловко. Я помогаю ей, поддерживая за талию и ногам сразу становится холодно без её тепла. Встаю следом. Мы не смотрим друг на друга несколько секунд, потом она поднимает голову. -Завтра мы справимся, — говорит уже ровнее. -Справимся. — киваю, хотя уверенности в этом в процентном соотношении немного.       Мы идём к мотоциклу. Она — чуть впереди, я — следом, смотрю на её светлую куртку в темноте. Асфальт мокрый, подошвы чуть хлюпают. Она берёт гостевой шлем с руля, я — свой. Надеваем. Я слышу, как щёлкает её пряжка, потом — моя. Через забрало вижу, как она смотрит куда-то в сторону, не на меня.       Сажусь первым. Она — сзади. Её руки ложатся на мою талию — сначала легко, касаясь рёбер, потом крепче, пальцы сцепляются в замок. Она прижимается грудью к моей спине. Я чувствую давление — плотное, живое. Даже через куртку — её тепло. Груз её тела на моей пояснице. Завожу мотор. Выезжаем.       Сразу — ветер. Он бьёт в забрало, свистит, заглушает все звуки. Мотоцикл дрожит — низкая, глубокая вибрация идёт от двигателя через раму, через сиденье, через мои бёдра. Я чувствую её в зубах, в пальцах, в позвоночнике.       Ветер сдувает всё. Но я чувствую, как её пальцы на моей талии сжимаются и расслабляются в такт поворотам. Как она чуть смещает вес влево, когда я наклоняюсь. Как её лоб упирается мне между лопаток — тяжело, уверенно. Она не смотрит по сторонам, не вертит головой. Просто держится. Дорога пустая. Фонари проплывают мимо — жёлтые, мокрые. Я веду медленнее, чем обычно, — потому что на поворотах скользко, потому что она сзади, потому что я не хочу, чтобы она замёрзла. Ветер всё равно ледяной.       В зеркале заднего вида я вижу её шлем. Чёрный, блестящий. И больше ничего. Но я знаю, что под этим шлемом — её лицо. Спокойное, уставшее, с припухшими губами. И я знаю, о чём она думает. Потому что я думаю о том же.       Я аккуратно сворачиваю во двор и заезжаю на паркинг. Мы останавливаемся на парковке её жилого комплекса. Глушу двигатель. Тишина наваливается, и в ушах звенит от недавнего гула мотора.       Снимаем шлемы. Она первой — быстрее. Её волосы спутаны, влажные, прилипли ко лбу. Она не поправляет их. Передаёт мне шлем — не глядя. Лекси первой поднимает взгляд. Её ресницы дрожат. -Завтра у нас будут правила. — голос ровный, но я слышу, как она сглатывает. — Первое: не смотреть дольше трёх секунд. Второе: не подходить ближе чем на шаг. Третье: не говорить лишнего при свидетелях. -А если не справимся? — спрашиваю. Голос хриплый, севший. Она смотрит на меня. Моргает медленно. -Тогда сделаем вид, что этот вечер нам приснился. — я смотрю на неё и понимаю, что не хочу чтобы это было сном, но предательски киваю. -Хорошо. Но… если не получится? -Тогда выйди покурить. Мы справимся, Чонгук. — и она не говорит мне «пока» или «спокойной ночи, просто делает шаги назад, оставляет мне лёгкую улыбку и потом разворачивается, отдаляется в сторону парковочного лифта. -Лекси. — услышав своё имя, она замедлила шаг. — Я не курю. — она оборачивается через плечо. Уголок губ поднимается — горько и тепло. -Придётся научится.