Глава III. Падение Трои

Париж, 24 августа 1572 года, ночь

Рене

      Её лицо было белее снега, хотя никакие сравнения с мрамором, пергаментом или молоком не могли передать бледности его королевы. Когда резня только начиналась, ещё в начале вечера, или вернее ночи, страшной Варфоломеевой ночи, праздника на котором не вино, но кровь льётся рекою, а вместо танцев поединки, Рене несмело, легонько попытался пожать ее руку, он не знал в знак ли поддержки, или соучастия в этих преступлениях, или и того, и другого, тогда Екатерина уцепилась за его ладонь, словно она была последней ниточкой между ней и адовой бездной. Так они и сидели уже довольно долго, она горящим взглядом — многие, те кто не знают ее, как он, могли бы подумать, что она получает удовольствие от зрелища — вперилась в толпу — «Лучше сказать собачью свору, — с горечью подумал Рене» — копошащуюся под величественными стенами Лувра, а Флорентиец в ужасе наблюдал за ней. Как бы волнительно вздымалась ее грудь в этот раз едва прикрытая парчой платья, Рене никогда не мог забыть, что он не только парфюмер и астролог, но немного и лекарь, хоть и не давал клятву Гиппократа, хоть и не было у него рецензии, главное он разбирался в здоровье человека и превзойти его — он знал почти наверняка — мог только лишь знаменитый Амбруаз Паре. От сильного перевозбуждения Екатерине может стать дурно, она и сейчас на грани обморока, но самое страшное — и это он понимал, лишь потому что знал ее лучше всех — то что рассудок может ей отказать.       Первая истерика случилась сразу после смерти ее супруга. Что бы люди ни говорили о ней, как бы ни поливали ее имя грязью, мужа она любила. К несчастью. Она кричала, что-то невнятное, кажется, что виновата в его гибели, что она ее не предотвратила. Однажды подняла голову и воскликнула визгливо, с отчаянием:       — Пророчество, Рене! Пророчество! Оно сбывается! О, мой сын стал королем, но долго ли ему суждено царствовать?       Судорожно вздохнула и закрыв лицо вновь зарыдала. А он вцепился мертвой хваткой в добротный дубовый стол. Страх сковал его тело, словно цепями, только что Флорентиец разглядел в темных глазах тот огонёк, на борьбу с которым бросит вскоре все свои силы. Напоследок Екатерина пошатываясь поднялась со скамьи, но ноги ее подкосились и женщина забилась в конвульсиях на полу. Тогда Рене был уверен, что уже потерял ее навсегда, до сих пор не может вспомнить, как приводил он ее в чувства.       Ту ночь она провела в его постели, забывшись наконец беспокойным сном, но всё ещё бормоча себе под что-то невнятное, а он — в поисках достаточно сильного успокоительного. Ещё неделю спал парфюмер очень мало, испытывал полученное средство на свиньях и бродячих псах, в один из дней даже зашёл в темницу и дал зелье одному из тех буйных узников, несчастных, кто не может смириться со своим заключением, но лишь зря тратят силы на безнадёжные попытки освободиться, все больше отдаляющих от столь желанной воли.       Как Рене хорошо знал, как это прекрасно бродить по безлюдным равнинам, гулять в диких лесах, дышать полной грудью, чувствовать запутавшийся в черных волосах ветер. Любил он и море, буйное, неспокойное, и горы огромные-преогромные по которым бесстрашно карабкаются местные дети. Порой в моменты своей слабости он думал уехать отсюда прочь, куда-нибудь туда, где ему не придется больше вдыхать пары ядов или тонкие ароматы духов (впрочем для него всё одно). Туда, где ему больше не придется убивать. И все эти мечты он раз за разом растаптывал во прах ради любви. Тем сильнее жалел он узников, прозябающих в отвратительных подземельях.       Тюремщик после проведенного опыта ему отчитался о том, что бедный малый целые сутки вёл себя образцово, даже попросил снабжать Шатле этим лекарством и впредь. Рене обещал подумать, но взамен взял клятву, что никто не услышит ни слова о предполагаемой сделке. Флорентиец был доволен проделанной работой, особенно он гордился, что в составе не было опиума, таким образом королева сможет здраво мыслить во время работы. Уже на следующий день под ночь парфюмер лично явился в покои Екатерины Медичи и внимательно проследил за тем, что она приняла те несколько капель, что должна была.       Эффект оказался потрясающим: на утро королева-мать почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы выйти из своих комнат и пойти поговорить с сыном и его молодой царственной женой. Если до того ее слёзы списывали на скорбь по покойному королю, то теперь все поражались спокойствию с которым Флорентийка уже навечно траурно-черной тенью бродила по дворцу.       Тюремщик же, как впрочем и несчастный узник, вдруг скоропостижно скончались и первый — какое ужасное совпадение! — как раз после обеда у Рене, а второй — после переданной ему Флорентийцем бутылки лучшего анжуйского вина. Хоть парфюмер и не считал свои действия грехами, он провел ночь на коленях перед изваянием Пречистой вознося ей горячую молитву, но не за себя — за свою любимую и госпожу. За то, чтобы злодеяния совершенные во имя ее не отразились на спасении ее души.       Теперь всматриваясь в лицо Екатерины он видел, что она с трудом держит себя в руках, что лишь недюжинная сила воли заставляет ее не закричать и не зарыдать так горько, словно она древняя царица Ниобея. Быть может со стороны королева-мать напоминала знатную римлянку времён Юлия Цезаря или императора Октавиана Августа с упоением взирающую с высокого помоста на бои гладиаторов, готовую без слёз и угрызений совести, отправить на смерть любого, но Рене видел в ней лишь несчастное затравленное животное, тигрицу, но тигрицу уже с переломленным позвоночником, с лишившимися подвижности задними лапами, застывшую в беззвучном предсмертном крике, которым она старается сказать все: любовь к своим детёнышам, желание защитить их, но и безумную жажду жизни напополам с сожалением о поражении.       — Мадам… — тихонько напомнил о себе Рене, аккуратно высвобождая руку.       Екатерина дернулась, словно от сильной боли. Она обвела блуждающим взором комнату, заставив тех фрейлин, которые все еще были здесь невольно отшатнуться, стараясь спрятаться в тени.       Действительно безумная.       Парфюмер пытался держаться напротив полным спокойствия и рассудительным. Хоть кто-то же должен! Он встал со своего места рядом с королевой и направился к маленькому резному столику с большой чашей с фруктами. Там же стоял и граненый графин, где сегодня было вино, что не входило в обычаи итальянки. Рене взял кувшин, наполнил серебряный кубок рубиновой жидкостью и осторожно, так чтобы никто не заметил, вылил содержимое немного высунутого из рукава флакона. Настой из мяты должен помочь ей немного успокоиться, его снадобье, хоть и помогает безотказно, но в данном случае, увы, не подходит — средство чересчур сильное, да и ее будет клонить в сон. Может и было бы неплохо ей ненадолго забыться, но какая-то частичка души Флорентийца открыто протестовала: она, хоть он ее и любит, должна видеть плоды своих трудов.       — Прошу вас, выпейте, ваше величество, — Рене говорил спокойно, безэмоционально, даже холодно.       Теперь стоя за ее спиной он мог лицезреть толпу головорезов-католиков набрасывающихся на иноверцев. Белые, хотя уже у многих забрызганные багряной кровью кресты на одежде выделялись на фоне остальной серой массы. С такими рыцари в древние времена ходили в крестовые походы, говорят, в первом из них происходили зверства не хуже этих. Нет. Все лучше, чем подобно разбойникам резать горло спящим и беззащитным. Имел ли ввиду Генрих де Гиз выбирая условный знак для своих и чужих, то что это тоже поход на неверных, только неверных, не живущих в далеких землях, а практически соседей?       Екатерина подняла на него темные глаза полные тревоги. Что-то дрогнуло в сердце парфюмера когда болезненно-испуганно сдвинулись черные брови. Она тоже лишь жертва. Настоящий преступник он. Ведь именно он, именно Рене, помог принять ей окончательно решение истребить всех гугенотов. Пусть, что он не знал, что именно будет, он догадывался о том, что прольется кровь, этого уже достаточно. Со скрытой дрожью он опустил взгляд на свои руки, словно ждал увидеть их запачканными кровью, но они были чисты, на длинных ловких пальцах не было ни единой царапины. Белые, без какой-либо грязи. Лишь только слишком сильно сжимали ножку бокала. Если так можно было бы и с сердцем! Окунул в мыльную воду — и совесть вновь спокойна. Но об этом стоило подумать с самого начала. Не было бы дурацкой лжи с обманом, не было бы и еще стольких несчастий… Она бы не тряслась за детей, она бы не губила себя, она бы спокойно проживала свою жизнь вдали от него. Вдали от дурацких предсказаний. Парфюмер прерывисто вдохнул воздух, пропитанный благовониями, духами сделанными его рукой…       «Боже, душно, как же душно…» Голова начинала кружиться, будто у глупой фрейлины, готовой потерять сознание от одного вида жизни, настоящей жизни. Шлюх, воров, убийц, других гадостей, которые можно обнаружить на городском дне, в трущобах. Но он-то, Флорентиец, он видел это все, более того — он вырос среди всего этого. Никогда нельзя ему забыть, что сталось с его матерью, кем был его отец и что сделал сам Рене, еще неопытным подростком, по их гибели. Он пошатнулся, но все же устоял на ногах.       Екатерина до того теребившая на пальце перстень с огромным сапфиром посередине — темным, почти черным, словно ее глаза — напрягалась. Это кольцо он когда-то ей подарил, собрав все, какие у него были средства, да ещё и влез в ужасающий долг — сам не знает до сих пор, как смог он его покрыть, но зато прекрасно помнит, как был готов к смерти из-за гнева ростовщиков-ломбардцев. Камень окружали самоцветы поменьше, но лиловые — аметисты. Оправа была тоже прекрасна, не золото правда, серебро, но воображение поражала тонкая работа ювелира, гравировка и крохотные вензельки, некоторые в виде змеек, некоторые — листьев, оплетающие драгоценность. Хотелось, чтобы в память о нем ей осталось, что-то вещественное, что могла бы она взять в руки, провести своими нежными пальчиками по нему, возможно — о, как был бы он счастлив! — приложиться губами. А ещё хотелось, чтобы он выделялся средь ее украшений, собрания произведений искусства, ларчиков, флаконов… Но и подарил он его ей приправив ложью. Гнусно. С пугающей ясностью ему пришло понимание, что он отвратителен, не достоин не то, что коснуться ее, но и поднять, черный платочек вдруг выпавший из ее ослабевших пальцев.       — Рене, тебе дурно? — слабо проговорила королева. Сама она еле жива от ужаса, а беспокоится о нем.       Нет, как он посмел мечтать о ней, столь чистой и прекрасной, несмотря на все смерти, за которыми стоит она, несмотря на прозвище «ядосмесительница», несмотря на бойню за окном?! Рене обвел глазами покои. Он должен исчезнуть из ее жизни, никогда не возвращаться, постараться сделать все, чтобы она забыла его, забыла, точно дурной сон поутру, а не истязала себя мыслями о нем… Решено, он сегодня же и признается ей, что никакой не провидец, а обычный шарлатан, каких тысячи. Но… Он опустил взгляд на его прекрасную королеву с прекрасными точеными плечами, как и всегда гордо расправленными, но и это выглядело в эту ночь неестественно, вымученно. Нет, не сейчас, узнай она в это мгновение все, она не пережила бы… Как только лишь примет смесь, тогда…       — Не стоит беспокойства, ваше величество. Пейте, это не яд.       Она едва заметно покачала головой — что хотела она этим сказать? — подняла дрожащую руку, в которую он и вложил кубок. Сделав первый глоток Екатерина поморщилась.       — Пейте, вам станет легче, — тихо произнес он и тут же наклонившись к ее уху добавил. — Ну же, мадам, будьте мужественны.       Рене говорил обо всем. Конечно же, значение, вкладываемое в эту фразу, было куда большим, чем просто просьба допить вино. Он заранее предупреждал ее об известии, которое наверняка ввергнет ее в бездну горя и отчаяния.       После того как Екатерина отставила бокал она какое-то время сидела напряженно вглядываясь в разъярённую толпу, но потом ей явно стало легче. Жестом Флорентийка подозвала Рене.       — Растолкуй мне мой сон, милый друг, — она говорила тихо и всё так же не глядя на него.       — Постараюсь, мадам, — еле выдавил он из себя. Он трус, при том трус подлый. Коготок увяз — всей птичке пропасть.       — Мне снилось, что я словно бы была одета в греческий хитон, на моей голове был шлем, а в руке копье. На подобии Минервы, — она нахмурилась. — Вокруг была битва, трупы, кровь… Диковинные люди были нашими противниками, непохожие на людей. И я тоже сражалась. В какой-то миг я наступила на горло одному из титанов — я полагаю, что это были они — уже занесла над ним оружие и вдруг узнала его.       Екатерина зажмурилась, её голова упала на грудь.       — Кого, мадам? — Рене сжал её плечи — сегодня обнаженные.       — Генриха Наваррского! — словно бы удивлённо воскликнула королева, так что несколько фрейлин вздрогнуло, и что-то кольнуло сердце парфюмера, хоть никаких прав на неё он не имел. — Короля Наваррского, — уже тише и спокойнее повторила она, а потом продолжила рассказ. — Я остановилась и даже выронила из рук щит. Я увидела в нем своё отражение и, о, Рене, ты даже не можешь представить какое это было лицо! Жестокость в каждой чёрточке, я словно бы была опалена какой-то тёмной, страшной красотой.       Екатерина наконец обернулась к нему. На тонких губах появилась больная, полусатирическая-полугорькая улыбка.       — Вашему величеству не стоит беспокоиться, более прекрасной королевы ещё не видывал свет… — забормотал он какую-то чушь, лишь бы ее успокоить.       — О, оставь это! — отмахнулась от него Флорентийка. — Я отдала бы всё, чтобы стать уродливой старухой, но избавиться от такой красоты, — она на время затихла, слышны были лишь выстрелы и крики «Бей!». — А потом земля разверзлась и оттуда наполовину появилась женщина, протягивающая ко мне руки. Женщина с лицом Жанны Д’Альбре, — губы задрожали, лицо исказилось в рыданиях. — Она говорила мне что-то, но я не запомнила, — пересилив себя она перестала плакать и медленно проговорила пустым голосом, от которого у Рене по телу пробежала дрожь. — Запомнила только лица.       — Минерва в древности была богиней справедливой войны, той, которая не доставляла ей самой удовольствия, — начал он и уже почувствовал, как в его голосе звучит фальшь. — Возможно Господь хотел сказать, посылая вам это сон, что Он понимает, что мера эта вынужденная и ваше дело Ему угодно…       — О, молчи! — она вновь отвернулась к окну содрогаясь от истерического хохота. — Господь отвернулся от меня уже давно. Я и мои цели порочны и ненавистны всем — Богу, людям, даже мне! Я жестока, друг мой, я сама понимаю это.       — Но вы не погубили того титана, вы откликнулись на мольбу той женщины, я это вижу! Вы могли его пощадить, вы можете ещё спасти Генриха Наваррского!       Даже перед ней самой Рене пытался её защищать. На этот раз переступая через свою гордость — которой у него ничтожного вообще не должно быть — и через ничем практически необоснованную ревность к протестанту он пылал искренностью, и королева это почувствовала.       — Могу спасти… — Екатерина, задумавшись медленно нараспев повторила его слова.       И вдруг вскочила на ноги, резко вскочила, так что алмазные серьги у неё в ушах запрыгали и затряслись.       — Благодарю, милый друг! — тихо шепнула она, так словно провела рукой по бархату, на миг сжала его ладонь и сразу же обернулась к фрейлинам, холодно заговорив. — Почему вы ещё здесь? Прочь. Я желаю побыть одна. Возвращайтесь в свои покои, — уже мягче проговорила она, — и накрепко заприте ваши двери. Пусть вас проводят швейцарцы.       Последние слова Екатерина произнесла немного громче, так, чтобы командир швейцарских наёмников её услышал.       Бедные девушки подскочили на месте и покорно стайками перепуганных пташек кинулись к дверям.       Когда они с королевой остались одни, то она перевела требовательный взгляд на него.       — А ты, милый друг, что стоишь столбом? — саркастически приподнимает бровь. — Я же сказала, что хочу побыть наедине с собой.       Смягчаясь она приблизилась к нему почти вплотную и запустила пальцы в волосы парфюмера.       — Прости меня, я бываю часто слишком резка. Знай, что сегодня я тебе очень благодарна.       Флорентийка порывисто обняла его, но тут же, как только он посмел в ответ сомкнуть руки на её спине, отстранилась и скрылась за одной из многочисленных портьер обильно покрывающих стены спальни Екатерины.

Меченый

      — Он почти отказался! — рычит герцог порывисто сжимает кулаки. — Глупый мальчишка.       Молодой король всегда его раздражал, а когда отдал Марго замуж за гугенотского ловеласа, начал приводить Генриха в бешенство каждым своим словом или действием. Сердце обливалось кровью, когда в ночь перед свадьбой она прижимаясь к нему испуганно тараторила на смеси французского, итальянского и латыни увезти её отсюда, от грехов, туда где будут только они и их чувства. И вот тогда он сплоховал. Сказал, что сейчас это невозможно, что это вызовет гнев короля. После этого Маргарита торопливо оделась и в слезах убежала из собственных же покоев. Слухи ходили, что в эту же ночь её избили именно за связь ним. Горя желанием всё исправить Генрих пришёл, подобно псу по первому её зову и застав там совершенно иную Марго, непохожую на ту, которая была ему известна, как свои пять пальцев, до последней родинки на её прекрасном теле. В том, что она изменилась была тоже исключительно вина слабого короля, как минимум герцогу было удобно так думать. А за слова о пустельге Гизу нестерпимо захотелось перерезать своему правителю горло. «Это ещё не причина, чтобы её все ласкали!» А сам Карл не ласкал ли её?! Слухи об этом ходили с её пятнадцати лет. Когда Генрих спрашивал правда ли это Маргарита со смехом отвечала, что Шарль ей добрый брат и ни о чем ином и речи быть не может. Но когда незадолго до её свадьбы разговоры поползли по Лувру с новой силой, на вновь заданный вопрос она промолчала и с дрожащими губами отвернулась.       — «Почти отказался» все же означает согласился, — отвратительная, но теперь самая толковая в этой семье, Флорентийская мать Марго говорит не громко, но от звуков её голоса негодование медленно, но уходит водой в песок. — «Всех» значит всех, вы это и сами понимали, когда говорили с королем, — королева до того стоявшая к нему спиной — какое неуважение! — наконец посмотрела на него, суровая и непреклонная, и в глазах Генриха проскальзывает ужас от того, как хладнокровно подписала старуха всем протестантам смертный приговор. Одно дело, когда приказ отдает мужчина, сильный и властный, подобный его отцу, другое — женщина, мать, примерная вдова. — Ну же, где ваша смелость, герцог? Разве не вы хотели, чтобы на земле не осталось ни одного еретика?       Фанатик больше не сомневался и он понял, что Екатерина это прекрасно знает по тому, как приподнялись вверх уголки её губ.       — И так, когда пробьет набат. — шепнула она и зашагала в сторону замка. Герцог гневно сжимает эфес шпаги и бессознательно выпрямляет спину.       Теперь Гиз рубя направо и налево еретиков думал, что верно он поступил подавив свои порывы убить Карла. Гораздо лучше биться вместе против общего врага, чем устраивать междоусобные войны. Генриха уже охватила боевая лихорадка, когда сам вид крови побуждает убивать и дальше. Он не чувствовал боли, перед глазами стояло лицо короля Наваррского, его глумливая ухмылка была на губах у каждого гугенота и Гиз стирал её. Методично. Раз за разом. Пока прямо перед ним не появилась светловолосая, почти нагая женщина. Она явно только что вышла из постели. Или её вытащили.       — Остановитесь, — когда дама заговорила он узнал её.       Это была Клод. Герцогиня Лотарингская. Хоть белую рубаху на плечах — дальше доспехи корсета охраняли её тело — исполосовали чьи-то шальные шпаги и там ткань пропиталась алой кровью в остальном она выглядела вполне живой и невредимой. Лишь очень напуганной и немного безумной. Но ему-то до этого что за дело.       — Вы не видите, вы подняли руку на ребёнка! — Клод обнимала чумазого мальчонку жавшегося к ней в поисках защиты.       Гугенотский выродок!       — Господь воздаст нам по делам нашим, неужто вы хотите, чтобы грузом на вашу совесть легла смерть невинного дитя?       Генриха откровенно начала раздражать эта полоумная. Иначе было не назвать, ту, кто может рассуждать о Боге в гуще битвы с таким умиротворённым выражением лица, будто она сидит у камина с семьей. Откровенно говоря больше всего хотелось оставить её здесь на поругание и верную гибель, но она как-никак была принцессой крови. Не очень вежливо схватив её за руку он начал прорубать себе дорогу к дверям замка (как девчонке-то удалось проникнуть оттуда к нему). В самом Лувре тоже царил хаос, но здесь было хотя бы лучше, чем на улицах города.       — О чём вы только думали… — зло начал он, разглядывая вжавшуюся в стену Клод.       — О том, что гугенотам нужна моя помощь, — тихо промолвила она уже почти сквозь слёзы. — И отпустите мою руку, герцог, мне больно.       Он выдохнул сквозь зубы. Действительно Генрих перегнул палку. Хоть девчонка и уродлива, она любимица королевы, нажалуется ещё, что герцог де Гиз её обидел.       — Простите меня сердечно, ваше высочество, — он надеялся, что в его голосе звучит доброта, но Клод, как только была отпущена отскочила от него при своей обычной неловкости на значительное расстояние. — Если желаете, я провожу вас до покоев и буду стеречь у дверей ваш сон.       Посмотрев на него испуганным зверьком она прошептала:       — Лучше найдите и помогите Марго. Вы сейчас ей очень нужны.       А потом унеслась от него за угол. Гизу показалось, или это действительно было так, но оттуда послышались рыдания.       Чертовы Валуа!

Екатерина

      В коридорах были горы трупов. В одном из углов гугенот и католик (королева распознала его по белым полосам в виде креста прикрепленным к рукаву) вонзили друг в друга кинжалы и теперь лежали скреплённые последним предсмертным объятием.       На душе скребли кошки. Шарль. Самый пугающе непредсказуемый из её детей. Милого Генрике Екатерина знала не хуже самой себя. Франсуа, хоть и всегда мнил себя хитрецом, таковым не был и предугадать его поступки — пара пустяков. Клод. Ангелочек, самая чудная девочка, какую только можно представить, но такая добрая! Мухи не обидит. Маргарита была копией Флорентийки, но эту дочь Екатерина и растила для Франции, как преемницу. Увы, на Генрике надежд возлагать не приходилось. А буйный Шарль всегда слишком пугал её. Но даже ему она не желала смерти.       И что же теперь? Ради своей пришедшей на старость лет низменной страсти она подвергла теперь его опасности! От двух бокалов вина с толикой содержимого её пузырька ему ничего не будет, но больше может навредить. Оставалось надеяться, что сын после её ухода сразу ляжет в постель и заснёт. Она бы на его месте так и сделала бы.       Но сердце предательски ликовало от каждого прикосновения к руке протестанта. Самой ей до сих пор страшно что бы было, если бы Карл XI его бы убил. Его! Генриха Наваррского, такого красивого, смелого, благородного!       «Свершилось?»       О, как тяжело далось ей это слово! Но потом Екатерина не знала куда себя деть, что сказать, чтобы не выдать себя. Но за Марго она ухватилась, как за последнюю соломинку. Возможно, ей теперь ещё больше не доверяют, никогда так просто Флорентийка не отказывалась от своих планов, но… пускай! В эту ночь Екатерина сама была словно пьяная. Позже ей удалось вырвать Генриха из цепких коготков Марго принявшей твёрдое решение взять мужа под своё покровительство.       В опочивальне Екатерины всё осталось как прежде. Не было разве что фрейлин и Рене. Всё так же на столе стоял бокал из под вина, которое ей дал Рене, с гранатового цвета каплей на донышке, остальные поблёскивали, отражая свет свечей.       — Не хотите ли выпить, сын мой? — королева остановилась посреди покоев и указала на графин. Всем им сегодня лучше всего напиться допьяна.       Генрих колебался. Конечно, она отравила его мать, он боится такой же участи. Бедный ягнёночек!       — Не бойтесь, Генрих, яда там нет, — Екатерина сама взяла два чистых бокала, налила в них вина и пригубила немного из одного из них. — Угощайтесь.       Она вновь подошла несколько ближе, чем положено, хотя, Боже праведный, о каких приличиях можно говорить, когда по её приказу перебиты почти все гугеноты! Но королева, отдав вино мальчику всё же попятилась назад.       Беарнец вызвал на её губах улыбку, тем, что взял тот стакан, из которого она пила. Он пьёт быстро и с чувством. Всё ещё бледный, как мертвец.       — Ответьте мне, Генрих, если были бы вы женщиной как бы вы очаровали мужчину? — вопрос у неё вырвался почти против воли.       Король Наваррский поднял на неё непонимающий взгляд.       — Как вы возможно заметили, милая матушка, я не женщина, — он развёл руками, вновь закрываясь маской шута. — Так уж вышло, что не могу удовлетворить вашего любопытства.       Екатерина натянуто улыбнулась.       — В таком случае, как вы очаровываете женщин? Марго влюблена в вас, Генрих!       — Полагаю, вам знакомо то, что происходит ночами в браке? — произнёс Беарнец с усмешкой.       — Полагаю, что да, — она повторила его ухмылку. — Так вот?       — Что же, для начала я её крепко целую… — ей показалось или мальчик все же немного покраснел?       — Нет, Генрих, разве я просила вас это рассказать? — Флорентийка посерьёзнела, поставила вино обратно на столик. — Покажите мне это.       Он окончательно смешался. Краска на его щеках доставляла ей какое-то удовлетворение.       — Ну же, к чему стесняться? — Екатерина подошла к нему вплотную, взяла за руку. — Я вся ваша.       Он вдруг резко прижал её к себе и вгрызся ей в губы. Генрих целовал зло. Прокусывал ей губы сильно, до крови. Но, о Пресвятая Дева, как же страстно! Вряд ли Екатерине Медичи когда-нибудь придётся забыть эти минуты. Когда руки Генриха Наваррского сжимали её тело так, что она опасалась за сохранность своих рёбер. Когда она плавилась в его руках. Когда вино бросалось в голову. Когда она чувствовала себя живой. Впервые за много-много лет. Она же наоборот была нежна. Её руки ласково перебирали тёмные вьющиеся пряди, когда он вцепился в её затылок мертвой хваткой. Сильно. До боли. Он резко толкнул ее к стене, Екатерина неожиданно для себя подчинилась. Опомнилась она лишь, когда Беарнец залез к ней под юбку.       Пощёчина. Хлестко и больно. Отрезвляюще. Генрих отстранился.       — Благодарю… — прошипела королева, оправляя платье. — Вы показали.       Он ничего не ответил. Развернулся и направился к дверям, пробормотав что-то вроде: «О, матушка, как же ты была права!»       Генрих Наваррский ушёл, а Екатерина в изнеможении упала в кресло. Ей стало страшно. Она испугалась своей убийцей подстерегшей её любви.       

Шарль

      — Братец! — звонкий девичий голос серебристыми колокольчиками рассыпался по покоям.       Марго.       — Ты... — шепнул он, оборачиваясь и тут же отводя глаза, сестра стояла в одной рубашке, едва прикрывающей ее белую полную грудь.       Зачем она здесь? Что может ещё несчастный французский король сделать для счастливца-Беарнца? Действительно — защита умнейшей из принцесс и любовь прекраснейшей из женщин, превосходящую саму легендарную Елену Спартанскую, дорогого стоят.       — Братец, скажите, разве может луна жить без своего солнца? Представишь ли ты, мой Шарль, Данте Алигьери без его Беатриче?       Кажется, он задал вопрос вслух, щеки залились предательским румянцем.       — Любите ли вы меня, Шарль? — она все ещё стояла над ним, королевская осанка, горделивый поворот головы, жесты, вошедшие у неё в привычку за годы обучения этикету и жизни при дворе в целом, придавали ей вид величественного существа, неизмеримо прекрасного, но столь же и пугающего. — Любишь ли ты меня, как я люблю тебя? Готов ли ты отдать жизнь за меня, как я готова? О, я ждала от тебя большего, после того дня... — на её губах играла лёгкая улыбка. — Ждала, что будешь меня добиваться, ждала, что скажешь главное... — с каждым словом она говорила все тише, но тем внимательнее Шарль её слушал, так что приходилось опасаться, что перенапряжение выльется очередным припадком. — Я хотела быть для тебя всем, — воскликнула сестра, резко повышая голос, — всем, мой Шарль! Любовью, чудом, собеседницей, хотела, чтобы мы были всегда вместе! Любишь ли ты меня? Ответь, отвечай! Отвечай же!       Марго, как подкошенная упала рядом с ним на дорогой ковёр, схватила его за плечи, встряхнула. Карл никогда не видел её такой, почти безумной. Сказывалась ли так эта ночь или долгое ожидание? Может она была со всеми своими мужчинами, столь страстной, столь исступлённой? Нет, Шарль же видел однажды их с этим фанатиком, она была какой угодно: послушной и кроткой, изысканно изнеженной и чарующе томной, но не такой.       — У меня не осталось ничего святого, сестричка, ты видела сегодня, — заговорил Карл, стараясь смотреть ей прямо в глаза — большие и немного влажные орехового цвета, такие бывали в лесу у оленей. — Если ты прикажешь, я отрекусь от всего, будь то мать, вера или трон. Мы убежим тогда с тобою на край света, краски там будут ярче, дни теплее, а солнце ослепительнее. Я буду сочинять стихи, а ты растить наших детей.       Маргарита горько усмехнулась:       — Это может быть лишь на небесах, моя любовь. Но сейчас, — продолжила она и на дне темных омутов заплясали чертята, — Но я могу тебе подарить рай и здесь. Оттуда придётся вернуться и снова стать сильными, снова нести свой крест, но такова участь королей, верно же мой Шарль?       Что с нею произошло за это время? Ещё недавно Маргарите была отвратительна сама мысль лечь в постель с братом, а теперь она проводит по его щеке маленькой ладошкой и неотвратимо приближает своё лицо к нему. Не уловка ли это какая-то? Шарль боялся смерти. Боялся так, что после каждого припадка, когда у него шла горлом и носом кровь — благо такое бывало не часто — он складывал в молитвенном жесте руки и просил-просил-просил. Просил, чтобы он никогда не умер. С годами в Шарле росла подозрительность. Особенно по отношению к матери. Однажды пребывая в том состоянии полубреда, там где возможно всё он услышал разговор сестрички и матушки.       — Мама, а что будет, если братец Шарль умрет? — всхлипнув прошептала милая, хорошая Марго. — Как будете жить без него вы, я, весь белый свет?       — Тогда королем станет ваш брат герцог Анжуйский, дочь моя, — проговорила королева Екатерина и Шарль поразился безразличию в голосе матери.       Сестричка зарыдав с новой силой выбежала из покоев, за ней последовала и мать. Широко раскрыв глаза Шарль увидел край чёрной юбки исчезающей за дверью.       Эту минуту Шарль запомнил надолго. Так он начал бояться ещё и собственной матери. А теперь судя по всему ещё и Марго.       Да нет, чушь!       Шарль качнул головой отгоняя глупые мысли. Тем более в этот миг его губы накрыли губы Маргариты, горячие и влажные, уже вознося его на вершину блаженства.       Он скоро перехватил инициативу, целуя длинную белую шею сестрички. Марго не возражала, наоборот всё больше подавалась ему навстречу, издавала сладкие и тягучие, словно мёд, стоны наслаждения, параллельно пытаясь стянуть с него одежду. Шарль перешёл к белым грудям, несильно прикусывая и тут же зализывая, словно извиняясь. Настал миг, когда они оба на мгновение оторвались друг от друга но только, чтобы Шарль повалился на ковёр, Маргарита уже полностью нагая нависла над ним и они слились вместе в погоне за желанным раем… Только вот почему так болит голова?

***

      Кормилица Мадлена зайдя в комнату своего воспитанника испуганно ахнула. Освещаемый светом раннего утра на полу своей опочивальни без дыхания лежал король Карл XI. Его затылок видимо от удара при падении был разбит в кровь, лицо было бледное, словно у мертвеца. А рядом лежал разбитый четвёртый и уже недопитый бокал вина. Алкоголь смешивался с кровью и впитывался в прекрасный ковёр. Бедная женщина выскочила в коридор, где повсюду валялись трупы, но благо хоть бойня прекратилась.       — На помощь! На помощь! — закричала Мадлена уже понимая, что всё тщетно. Здесь предостаточно мертвецов, но никого из живых!       Но вдруг из-за угла выскочил человек в чёрном и поспешил к ней. Кормилица облегчённо вздохнула, небо всё же вняло её молитвам! Шарло, конечно же, не хотел этого ужаса! Во всём виновата королева-мать. Поздно Мадлена поняла, что спасителем оказался мэтр Рене, коварный парфюмер и известный отравитель.       — Помогите! Помогите! — причитала несчастная, прижав руки к полной груди.       — Не кричите, — произнёс Флорентиец, оборачиваясь. — Я помогу вам и королю, только сохраните всё в тайне. Негоже людям знать, что Карл IX злоупотребляет опиумом.       Мадлена застыла немой статуей. Нет, её милый воспитанник ведь никогда не подумал бы даже об этом…       — Это ложь, он бы не принял бы по своей воле…       Рене тем временем остановившийся и поднял с пола какой-то флакон.       — Матерь Божия, — прошептал он. — Вы правы, но всё равно… — парфюмер поднялся на ноги и взял Мадлену за плечи. — Вы не глупы и должны понимать, что честь династии нельзя поставить под угрозу.       — Хорошо, — согласилась наконец женщина. — Но Богом вас заклинаю, объясните мне что вы поняли, что случилось?       — Зачем вам это знать, сударыня? — с грустной улыбкой спросил Флорентиец. — Вы бессильны перед этим, будьте уверены.       И Рене вновь вернулся ко своей работе над больным. А губы его шевелились, складываясь в слова: «Лжец, лжец, лжец.» Ведь лишь он знал, что именно этот флакон он собственной рукой отдал Екатерине Медичи. На случай, если снадобье не поможет.

Две или три (девочка точно не помнит) недели спустя

Элоиза

      — Дитя, что делает твоя госпожа? — юный господин смотрел благожелательно, но Элоиза все же глядела волком и отскочила, когда он пожелал погладить светлые мягкие волны волос.       Госпожа. Это слово ей совсем не нравилось. Появилось оно в ее жизни совсем недавно, но уже надоело хуже горькой редьки. Раньше теперешняя Хозяйка была просто Каталиной. Сама просила так себя называть.       — Она молится, — девочка потупила голубые глаза в обрамлении длинных и густых темных ресниц.       Каталина последние несколько лун всегда молилась. Стояла перед образом Пресвятой Девы, да перебирала четки, шепча что-то на своем наречии. Тарабарщину какую-то! А ещё пела, красиво так пела, но что-то непонятное. Она называла это хоралами.       — Проводи меня к ней, дитя.       Элоиза последний раз недоверчиво и зло зыркнула на пришельца, но направилась к маленькой дверце ведущей в смежную с горницей комнатку, которую Хозяйка величала библиотекой. Обставлена она была скромно, но добротно и со вкусом, как и всё в этом доме. В одном углу горой возвышался шкаф, в нем ровными рядами стояло главное сокровище Каталины — книги. Когда-нибудь Элоиза их все-все-все прочитает пусть станет только немного постарше. В другом — на высоком постаменте сравнительно небольшая — с локоть величиной — статуэтка Богородицы — самой красивой женщины, которую девочка видела в своей жизни. Вьющиеся волосы Пресвятой спадали на скрытые строгим платьем точёные плечи, руки сложены в молитвенном жесте, благообразный лик, на мраморных устах застыла нежная улыбка, глаза смотрели вниз с небывалым теплом и состраданием. Жаль только, что все это каменное. Там же была зажжена лампада, отбрасывающая тусклый отсвет на стены Библиотеки. Перед извоянием на коленях стояла Каталина, лицо которой — сегодня особенно бледное — ничего не выражало. Только губы быстро-быстро шевелились, веки прикрытых глаз подрагивали. Темно-русые косы казались змеями оплетающимися вокруг голову молящейся. Услышав шаги она обернулась, поднялась на ноги, кивнула на поклон юного господина, подошла к Элоизе обняла ее.       — Спасибо, amica mea.       Девочка доверчиво прижалась щекой к атласной ткани черного платья Каталины. Она — единственный член семьи, что у нее остался. Хоть и ненастоящей семьи.       — Иди, поиграй, — Госпожа улыбнулась, опустилась на колени, погладила девочку по голове. — Иди, ma beauté.       Элоиза кивнула и вышла за дверь. Все как обычно, когда приходят эти незнакомцы. Сидя на деревянном крылечке добротного домика девочка думала о том, во что бы поиграть. Когда здесь бывал Анри он играл с ней и Каталиной в поцелуи. Это когда люди идут в тёмное место, мужчине завязывают глаза плотной чёрной тканью, а девушки от него убегают. Ту, которую он ловил, Анри целовал. И Элоизе это нравилось. Иногда он приводил ещё одну девушку, явно крестьянку и по манерам, и по одежде. Её он целовал не в щеку, как Каталину или Элоизу, а прямо в алые и манящие губы. Правда однажды пришла тётя Жанна и оттаскала одну такую за волосы. А потом влепила по пощёчине и Анри, и Каталине, а Элоизе сказала: «Дитя моё, обещаешь никогда не предаваться разврату и похоти с кем-либо?». Элоиза ничего не поняла, но на всякий случай обещала. Каталина на вопрос что означает «предаваться разврату и похоти ответила, что это, когда нами руководит лукавый. Чтобы ею руководил лукавый Элоиза не хотела. Но и что милый Анри был в его власти принять тоже не могла.       Голоса в домике тем временем стали громче.       — Хватит! — в голосе Каталины звучали стальные нотки. — Подумайте о будущем Франции и Наварры!       Её собеседник что-то ответил, но Элоиза не разобрала.       — Повторяю, мой брат не должен ничего об этом знать. — снова заговорила Каталина. — Сейчас он… — она замялась… — окажется не в выигрышном положении. На этом всё.       Вскоре к девушка вышла на крыльцо к Элоизе.       — Собирайся, моё сокровище, — проговорила Каталина, любовно проводя по светлым волосам воспитанницы. — Завтра мы отсюда уедем. Рада поможет тебе собраться.