Глава IV. Сила, что превыше силы

Париж, 20 октября 1574 года

Рене

      За окном стояла кромешная тьма. Время уже давно перевалило за полночь. Богато обставленная комната была освещена лишь с помощью догорающих в камине поленьев, по большей части уже превратившихся в угли, да ещё свечи стоявшей на маленьком круглом столике подле огромной постели с пурпурным балдахином.       На кровати лежал облокотившись на подушку молодой человек лет двадцати-двадцати пяти. На высокий белоснежный лоб небрежно спадала прядь русых волос, доходящих до плеч, одной из безупречной белых рук он придерживал древний, увесистый томик. Он с интересом разглядывал искусно сделанные гравюры на страницах книги и жадно перелистывал страницу за страницей, порой дабы их разлепить поднося один из длинных, тонких пальцев ко рту и помусолив него вновь погружался в чтение.       Несмотря на то, что уют и вечернее спокойствие, какое обычно ощущаешь после трудного дня, осознавая, что все дела окончены; несмотря на то, что в умиротворении находился и пёс, заснувший на коврике у камина рядом с красной уже довольно изодранной тряпкой, раньше по всей видимости бывшей беретом — несмотря на все это всё же некая тревога висела в воздухе. Было ли это от того, что юноша всё бледнел и губы его приобретали синеватый окрас? Или всему виной был мрак, царивший почти во всей комнате?       Вдруг от двери отделилась фигура женщины одетой во всё чёрное. Она казалась высокой, хоть на деле и была лишь немного выше пяти футов. Лицо незнакомки скрывала плотная вдовья вуаль, но по осанке и царственной поступи можно было понять — это королева.       Нежданную гостью заметил и молодой человек. Он отложил книгу и натянул одеяло повыше, словно вжавшись в подушки.       — Матушка?.. — голос ему изменил, но женщина ему не ответила, всё так же неспешно преодолевая путь до огромной кровати и лежащего на ней блондина.       Тем временем кровавая испарина выступила на лбу юноши. Он поднял ладонь, желая смахнуть пот и пораженно уставился на руку ставшую моментально алой.       — Что... происходит? — слабо прошептал Карл IX, поднимая глаза на мать. — Мне нехорошо...       Молчаливо и ужасающе спокойно остановилась королева около сыновьей постели. Недвижима, словно каменная статуя она возвышалась у изголовья, не выказывая ни попыток помочь, ни сострадания.       — Что вы со мной сделали? — тихо спросил король, вдруг закашлявшись.       Из носа его потекла тонкая струйка крови, но он не замечал. Глаза его были прикованы к страшной темной фигуре рядом.       — Что вы сделали со мной, матушка? — уже настойчивее повторил он.       Прекрасные светлые пряди стали выпадать целыми клоками, лицо Карла мгновенно исхудало и теперь напоминало больше череп, нежели живого человека, а он все бормотал и бормотал свой главный вопрос. Наконец и женщина откинула свою вуаль, явив миру глаза сияющие блеском победителя и торжествующую улыбку алых губ.       — Что вы со мной сделали! — в последний раз затравленно возопил Карл IX, в следующий момент у него горлом хлынула кровь.       Он уже не мог говорить, лишь умоляюще смотреть на свою губительницу. Рой, будто из неоткуда взявшихся, мух облепил его тело. А королева громко расхохоталась. Этот смех отдавался от стен, нёс смерть и...       — Безумие! — отчаянно закричал в своей комнатке над лавкой Флорентиец Рене и проснулся.       Потирая глаза, парфюмер приподнялся на локтях. Видимо и ему скоро будет нужно успокоительное, сначала бессонница, теперь эти кошмары... Кажется, он даже задремал за работой! Такого не случалось ещё никогда. Хорошо, что в руках не было никаких опасных компонентов.       Этот сон... Да, он в другие он раньше не верил, но... Но именно в этом было слишком много совпадений с реальностью, учитывая с некоторых пор натянутые отношения французского короля с его матерью, болезнь самой Екатерины и... Тот опиум...       Тогда Рене считал, что мальчишка просто развлекается с веселящими настоями и зашёл слишком далеко, но... Но он же давал королеве-матери пузырек с опиумом. На случай, если лекарство не подействует, если она будет на том краю, на котором он заставал её уже столько раз. Он верил, что она никогда не использует это средство во вред. Она же его дама, его свет, его... Почему-то Флорентиец думал, что Екатерина по крайней мере осведомит его о своих планах, даст ему взять вину на себя, да и просто не причинит вреда собственному сыну! Но что если... Нет. Этого не может быть.       Рене исступленно замотал головой, искренне стараясь себя уверить, что сон его пришёл не сквозь роговые врата, как сказали бы греки. Только тогда парфюмер понял, что уже пару минут, как кто-то изо всех сил колотит в входную дверь.

Париж, 19 октября 1574 года

Цыганка Рада

🎼🎶🎵

I don’t see how this can end well I can’t prophesize the fate of Rome But tell me how My pompous pal Dear Caesar will last on the throne?

Do you see the crowd surround him? How they greet him with a roar? I don’t like Their blinded praise It’s never been deafening before

Brutus Song (Demo)

Grace Yurchuk

      Неказистая комнатушка в одной из многочисленных гостиниц славного города Парижа была тускло освещена огарком восковой свечи. Вид из окна также был не слишком привлекателен — он выходил на крошечную и грязную улочку, где в этот предрассветный час не было ни души. Странно, а ещё совсем недавно здесь текла рекою кровь и брат шёл на брата, а теперь всё тихо, спокойно.       Раздался звон падающей на стол монетки. Ловкие смуглые пальцы вновь подхватили её и опять подбросили, зазвенели золотые браслеты на тонких запястьях. Монета совсем ненадолго закружилась на столе покрытом замызганной скатертью и наконец, упав на одну из сторон, остановилась. Молодая темноволосая девушка, что сидела у окна поджав под себя одну ногу, меланхолично вздохнула.       — Решка, — мрачно отметила про себя Радка и задумалась, закусив пухлую темно-красную, словно вишня, губу.       Не сулили её королевишне удачу ни карты, ни конечно же линии руки. Сны тоже были дурные. Ходили они вместе с подружкой, да покойной матерью Каталины по берегу реки мертвецов полной, да собирали водосбор и руту, а ещё анютины глазки.       Плохие предзнаменования. Самое время было бы бежать отсюда. Но только Рада была не просто карманной придворной цыганкой-предсказательницей. Точнее такой она отнюдь не была.       Три года назад Раде — милой, ласковой Радушке, той, кем она являлась тогда — едва исполнилось шестнадцать и она не пошла вместе с табором дальше. Не пошла из-за парня одного, Гийома. Некому было отговорить её, мать-то умерла за пару месяцев до этого — вот уж кого остальные цыгане любили.       Готон обладала дивной и глубокой красотой, такой, что некоторые даже верили её россказням про неё и князя трансильванского, что он якобы был отцом Радки. Маму бы ни за что не отпустили, потому и ходили перед нею все по струнке. А ещё она была умной. Хоть и не была самой старшей, но зато знала имечко одно такое и когда она его называла притихали даже главари и устыдившись опускали очи долу.       Рада была же просто хорошенькой девушкой, каких среди их племени много, поэтому на её желание остаться лишь просто укоризненно покачали головами, да и не стали препятствовать. А она — вот дура-то! — ещё радовалась.       Гийом был суеверен. Суеверен до комичного, так что смеяться бы стоило, если бы не так хотелось плакать. Радка часто пыталась сказать ему это, а он в ответ злился и уходил из её крошечного домишки на несколько дней. Она рыдала тогда и трепетала вся, хотя сердцем чувствовала — он вернётся. И он возвращался. Уж больно хороша была Радушка.       Но потом одним зимним вечером всё выяснилось. Что он дворянин и у него есть невеста. А с ней ему не по пути — гадалка так сказала. И что врала Рада ему много.       Сейчас при мыслях о скотине-любовничке её ярость захлестывала. Дикая, разрушающая всё вокруг. А тогда ей просто было нестерпимо больно от того, что она никогда больше его не увидит. Что ни единой мечте их не суждено сбыться. Что не родит она ему двойню, мальчика и девочку, что не будет у них крохотной квартирки, где они и будут растить этих самых детей.       Несколько дней Рада провела дома, не причесываясь, не умываясь, совершенно не следя за остальным миром. Она совершенно закрылась ото всех в своём горе, не думая как будет жить, что станет делать дальше.       А потом, сама сейчас уже не помня как, заболела и кашляла много. И однажды, будучи в жару она отправилась к реке, к ледяным, как обычно и бывает поздней осенью, водам Луары. Рада вдруг неожиданно четко поняла, что не хочет она жить без любви и не станет!       И тогда в самый темный час к ней явилась королевишна с матерью. Они спасли её от адского пламени и с того часа цыганка была им обеим по гроб жизни благодарна. Она стала фрейлиной королевишны и её доверенным лицом, той, кто пойдет ради своей госпожи на всё. Рада приняла христианскую веру и с того часа её звали Магдалина — жестокая отсылка к её прежней жизни, но это правильно ведь, она и верно была грешна. Так и занесла её судьба сюда, в кровавый Париж, туда, где она совершенно не знает, что делать. И дай ей Бог, раз уж Каталине требуется её помощь в мести, что советы бедной цыганки будут полезны. А не как в легенде, которую Рада слышала когда-то от матери, о волшебнике, потерявшем своего короля и с тех пор обезумевшим от горя.       Скрипнула дверь и на пороге комнаты появилась высокая девушка, в темном плаще с капюшоном из под которого выглядывал подол траурного платья. Её длинные светлые волосы были собраны в две косы, спускающиеся ниже талии, а серые глаза в обрамлении длинных, густых ресниц сверкали в предвкушении какого-то дела.       Рада торопливо отложила свой золотой флорин, который она в этот вечер уже столько раз подбрасывала и ловила и обратила глаза на подругу. В сердце закралось ещё бо́льшее беспокойство. Ох уж и не нравились ей все эти интриги!       — Где ты была? — осторожно начала брюнетка, поднимаясь на ноги и оправляя радужную юбку цветам того платья. — Ты же знаешь, — голос её постепенно стал приобретать твердость, в нем послышались отголоски нравоучений, — тебе не следует выходить так поздно в этих местах. Наш дорогой друг попросил тебя быть осторожной…       Вторая собеседница нетерпеливо вздохнула.       — Об этом позже! Сейчас же мы должны собрать наших сторонников, немедленно, — недослушав цыганку возбуждённо заговорила она, скидывая с себя темный плащ, скрывавший точеную фигурку совсем молоденькой девочки, которой было самое большое — четырнадцать.       Рада покачала головой собираясь что-то возразить, но блондинка, неожиданно подлетевшая к ней, порывисто обняла её и расцеловала в обе щёки, чем заставила цыганку сделаться пунцовой — прямо, как её корсаж.       — О! — воскликнула принцесса и закружилась по комнате в каких-то безумных фигурах танца. — Как я счастлива, милая Мадлен, знала бы ты, что я узнала сегодня!       Лицо Рады не выражало беспокойства, но её руки постоянно нервно шевелились. Маленькие ранки вокруг ногтей вновь стали кровоточить. Усилием воли она заставила себя оторваться от занятия приносившего ей некое облегчение, следовавшее за болью и подошла поближе к подруге в конце концов остановившейся и схватившейся за косяк, чтобы не упасть. Видимо у неё закружилась голова.       — Сейчас глубокая ночь. К чему такая спешка? — мягко сказала цыганка, протянув руку к плечу Каталины. — Не лучше ли подождать со всем до утра?       Слова об отдыхе, будто придали второй девушке новых сил. Она выпрямилась, словно вдруг вспомнив о воспитании, данном ей чопорной матерью, и направилась к письменному столику, где нашла какую-то ещё не исписанную бумагу и на скорую руку начертала на ней несколько слов.       — Где Улисс? — сухо спросила Каталина, на миг обернувшись к Раде. — Ты его кормила?       Цыганка медленно кивнула в знак согласия:       — Он может полететь с посланием, как только ты посчитаешь нужным. Но наш друг...       Улиссом королевишна звала своего сокола. Ручная птица была верна хозяйке до мозга костей и летела с посланием то к князю здешнему, что в женихах у подружки ходил, то обратно к Каталине.       Каталина, не обращая внимания на лепет Радки об осторожности, нахмурилась, прикусив губу, раздумывая над предложением, и наконец, видимо приняв окончательное решение, резко помотала головой:       — Нет, нет нужды вызывать одного месье де Муи, мне нужны все! — восторженно взмахнула она тонкими руками. — Иди и созови их.       Что же, это совсем было не трудно, тем более большинство гугенотов поселились именно в этой гостинице. Лишь очень тревожно Раде было за свою подругу и спасительницу. Ведь Каталина сильная, но в этом и ее слабость. Несгибаемая , такие не гнутся под напором жизни, но ломаются. Словно стебли тех цветов, что во Франции изображались на гербах королей. Цыганка тихо смахнула со щеки одинокую слезу. Не нравилась ей эта протестантская смелость...

***

      Совет проходил за плотно закрытыми шторами, в свете свечей, которые Рада припасала специально для этого. Маленький столик, находившийся до того у окна, по этому поводу отодвинули в самый угол, а в центре комнаты встала Каталина. На её руке, облаченнной в черную, кожаную перчатку сидел Улисс злобно зыркая на остальных. Их было человек десять-пятнадцать — совсем немного для затеваемого заговора.       — Итак, — голос королевишны прошелестел по всей комнате, заставляя протестантов, и так возбужденных и горящих тем же огнем, что и подруга Рады, обратить к ней свои лица, — дорогие товарищи, друзья и братья. Мы все здесь за одной лишь целью и зовётся она правосудие.       Она медленно обходила полукруг, в который собрались остальные люди. Каталина умела говорить, в её слова можно было влюбиться. Оно и понятно, ведь принцесса была и правда хороша в пылу своей веры в непогрешимость своего дела. Хотя бы когда хотела создать такую видимость.       — Моя мать погибла от рук Флорентийки, ваши дети и жены под землёй по воле ее сына, мой дорогой брат в плену у этих негодяев! До коле мы будем ждать для них кары Божьей? Мы станем орудием Его! Мы согласились, что должны восстановить справедливость! — девушка резко сжала ладонь в кулак. Губы её подрагивали, глаза покраснели. — Забрать у них то, что они забрали у нас. Забрали у меня...       Голова королевишны упала на грудь, а плечи задрожали.       — Это не месть, — пробормотала она себе под нос. — Это правосудие. Око за око.       Раде хотелось подбежать к ней и обнять её. Такую беззащитную, такую одинокую! Но она боялась. Вдруг это лишь хитрый план Каталины? Поэтому она просто стояла с разрывающимся сердцем глядя на сдерживающую слезы подругу.       Кашлянув выступил вперёд здешний князь и немного промедлив заговорил:       — Ваше высочество, — начал господин де Муи, — мы все разделяем вашу боль и помним по себе какого это — потерять близких, но прошу, будьте мужественны.       — Вы правы, месье, — глухо отозвалась Каталина. — Надобно собрать все силы наши, какие только остались.       Она вновь выпрямилась и сердце сжалось от того как все же она была прекрасна даже с опухшими и покрасневшими от плача глазами.       — Вот мой план, — королевна оглядела собравшихся испытывавших видно всё то же, что и Радка. — Сначала мы убьём жену короля. Скоро у нее будут роды, поэтому нас не сразу заметят. Мало ли женщин погибают родами.       В толпе появились неуверенные шепотки.       — Пусть Карл испытает нашу боль, — стараясь их перекричать воскликнула Каталина. На её щеках горели горячечный пятна. — Пусть узнает на что обрек мой народ!       Гугеноты всё обсуждали услышанное и недовольство всё больше возрастало.       — Согласен, — вновь вмешался де Муи. Не говоря более ни слова он вынул шпагу из ножен.       Воцарилась тишина. Лишь клекот сокола прерывал её.       — Согласен, — ответил стоящий рядом с мужчиной заговорщик, всё так же обнажив клинок.       Один за другим раздавались возгласы "согласен", один за другим взмывали мечи в воздух. Вся дрожащая, с подкашивающихся ногами, Рада вновь обратила глаза на Каталину. Она тяжело дышала, но на губах расползалась победная ухмылка. Принцесса ликовала.       — В замок проведёт меня мой человек, — добавила королевишна, ставя в собрании точку. — Знаю, он не откажется.       Решение было принято. Гугеноты по очереди потянулись к предводительнице. Они опускались на колени и целовали её руку, отдавая таким образом почтение дочери своей бывшей королевы. А Рада окончательно обессиленная просто сползла по стене. Опасность близка, она знает. Перед глазами проносились видения. Раз — и в мозгу возник образ мёртвой блондинки, два — казнь двух друзей, три — женщины в слезах, четыре — труп французского короля, пять — её милая подруга, прекрасная королевна в огне.       — Нет... — хрипло прошептала Рада. — Нет, — повторила она уже громче. — Нет! — воскликнула цыганка и все, кто был в комнате обернулись к ней.       Ладони потели и девушка быстро открыла их о юбку.       — То есть... Я хотела сказать... Вы совершаете ошибку, — уже спокойнее начала она. — Я видела будущее и оно не благоприятно для вас, — Рада наконец поднялась на ноги и прошла несколько шагов вперёд. — Если вы последуете за ней, — указала девушка на Каталину, — то все погибните.       Королевишна натужно рассмеялась.       — Милая Мадлен помешалась от беспокойства о моём брате! Не стоит верить её словам, — нарочито весело пояснила она, проходя к золочёной клетке, куда и усадила явно недовольного, но не позволяющего себе причинить хозяйке боль Улисса. — Но коли зашла речь о пророчествах... — протянула блондинка... — Что же — я непременно обращусь к колдуну, чтобы узнать наше будущее.       Она накинула на плечи свой обычный черный плащ и подошла к двери.       — Спокойной ночи, господа, — бросила королевна напоследок.       И с царственной осанкой дочь Жанны Наваррской, Екатерина де Бурбон, вышла в ночь.

Карл IX

Париж, 24 октября 1574 года

🎼🎶🎵

Un matin, tu dansais

Sur la place au soleil

Et jamais je n'avais

Rien connu de pareil

Violemment un frisson

Envahit tout mon corps

Oh! Je m'en souviens encore

Un matin tu dansais (Однажды утром ты танцевала...)

Notre-Dame de Paris

      Голос Марго, всегда на редкость мелодичный, был ещё нежнее, когда она читала стихи. Тогда порой казалось, что это был не человек, а какое-то неземное существо, к примеру одна из сирен, песнь которых удалось услышать и уйти потом от них живым лишь одному легендарному царю Итаки.       Откинувшись на подушки Шарль мечтательно внимал тому, как сестра вслух читала Одиссею. Болезнь его порядком затянувшаяся примирила Маргариту со всем — даже с его больной любовью к ней, но конечно, только лишь пока он не поднимает эту тему вновь. Карл же с охотой пошёл на эту уступку, ради возможности вновь видеть её лицо и говорить с нею он был готов на многое.       И теперь Марго по два часа в день сидела на подоконнике в королевской опочивальне с какой-нибудь книгой, а Шарль имел возможность наблюдать её безупречный профиль, выбившийся из прически локон, повторяющий изгиб лебединой шеи или даже немного сбившуюся с плеч косынку, которой сестра обычно в куругу семьи прикрывала полные груди. Он воображал ее поочередно то Еленой Спартанской, то пышногрудой волшебницей Цирцеей, то хитроумной Пенелопой, то несчастной Калипсо.       Сегодня Маргарита неожиданно рано прервала чтение.       — Извините, братец, — с усталой улыбкой пояснила она, — сегодня что-то совсем не могу сосредоточиться, как бы не любила Гомера.       Сестра грациозно спрыгнула с подоконника и подойдя к Карлу опустилась на край кровати. Она покраснела и нахмурила темные брови видимо пребывая в своих не совсем радостных мыслях.       — Мой больной сегодня неспокоен, — продолжила Марго с немного большим беспокойством, машинально теребя кружевной платочек. — Только мы думали, что всё обошлось, так нет, опять пришёл жар.       Шарль замер. Всё в груди затрепетало. Неужто у сестрички кто-то есть? Нет-нет, она его, только его, непременно вся, целиком! Никакому постороннему мужчине, даже ее мужу, он не даст коснуться её столь идеальной и недосягаемой красоты! Он помнил ту ночь, когда по словам Мадлон с ним случился очередной припадок, это были самые прекрасные, самые сладостные минуты его жизни! О, он это помнил...       Маргарита же, вся поглощенная своими мыслями, чем Карл становился угрюмее, тем больше светлела.       — Впрочем, опасности уже нет, — щебетала она. — Вероятно это лишь лёгкая простуда, не больше. Он так молил Жийону открыть окно, чтобы можно было послушать птиц, она и послушалась...       — А как же зовут этого достойного господина, милая Марго? — нарочито спокойно процедил король. Лучше бы этому молодцу и на свет не рождаться!       — О, у него прекрасное имя, братец! — просияла Маргарита, подсев к Шарлю поближе, и взяв его за руки, продолжила. — Его зовут граф де Ла Моль, но я предпочитаю обращаться к нему "Гиацинт". Представьте, Шарль, его имя такое же, как у греческого героя!       — Не много славы в том, чтобы быть просто чьим-то любовником, — сдержанно ухмыльнулся Карл. — Тем более так бесславно погибнуть.       — Не понимаю о чём вы, — задумчиво протянула Маргарита. — Любая гибель во имя любви возвышенна и трагична.       О, он может устроить голубкам это! Ещё с каким удовольствием! Король нервно облизал бледные губы.       — А этот дворянин ваш, Марго, — придумывал он на ходу самое страшное, что для влюбленной женщины в этот век могло только быть, и с удивлением заметил по расширенным от ужаса глазам сестрички, что не прогадал, — не гугенот ли случайно?       — О, нет, он католик, сир, добрый католик! — слабо запротестовала она то бледнея, то покрываясь вся красными пятнами. — Он регулярно ходит на мессу...       Карл властно поднял руку останавливая отговорки молодой женщины.       — Что же ты так испугалась, милая сестра? — притворно ласково заговорил молодой человек. — Видит Господь, Марго, не враг я ни вам, ни вашему протеже. К тому же все религии приятны мне в моём королевстве.       "А завтра я устрою новую Варфоломееву ночь, — отметил король про себя, — и все оставшиеся гугеноты, даже этот твой любовничек, погибнут. Но покамест пусть стрекоза пляшет, пусть летит легкомысленная бабочка, не зная о недолговечности её жизни."       Но Марго была далеко не одной из глупых букашек, к которым он бы причислил добрую половину женщин этого мира. Дрожа всем телом она стояла перед ним уже вконец изорвав кружева платочка.       Вдруг Шарль представил её обнаженной, всё такую же напуганную и готовую подчиниться. Довольно Маргарита издевалась над ним, пришёл его черёд! Он не будет с ней нежен, может даже отчасти груб, но это не важно! Злость вперемешку с похотью захлестнули его с головой. Да, он сделает с ней всё, что захочет, но сначала она...       — Станцуй! — хрипло приказал он.       Марго вздрогнула.       — Что? — неверящим голосом переспросила она.       — Я хочу, чтобы ты станцевала мне, — уже громче повторил Карл и немного подумав добавил, — и спела.       Несколько секунд сестра пораженно глядела на него, словно не в силах узнать его, а потом яростно стала срывать с плеч белую косынку.       — Марго, — опомнившись начал им Шарль, но она прервала его.       — Молчать! — отрывисто и гневно воскликнула Маргарита, немного задрав тяжёлые юбки и избавившись от обуви.       Она распустила волосы, сразу перестав быть похожей на образованейшую принцессу этого столетия, но взамен приобретя шарм свободной распущенности, как у тех вакханок, устраивавших свои оргии на лужайках древней Эллады.       Карл, было приподнявшийся на локтях, вновь откинулся на подушки. Он опять готов был ей подчиниться, что угодно — лишь бы она была с ним. Его.       Лихим движением Марго смела со столика, стоявшего в центре комнаты, все бывшие на нем предметы и легко на него взобралась. Сначала она просто начала отбивать какой-то бойкий ритм, хлопая в ладоши и в такт притопывая и лишь потом запела, но и голос был будто не её, не чистый, сотворенный в своё время строгими учителями, а более хриплый, но по своему привлекательный. Но ещё интереснее была сама песня.       — Когда уходит солнце дня       И двора гул стихает,       В покоях грешных Валуа       Всё стон не умолкает!       Карл сдвинув брови весь замер. Сестричка выбрала не какую-нибудь нежную любовную балладу или историю о приключениях средневековых рыцарей, что так любила в раньше. Это был похабный памфлет, сочинённый простыми горожанами в пику их правителям. Братья-Валуа влюбились в свою сестру, и делили ночи с ней на троих. Сама красавица, капризная и похотливая, то манила их к себе, то с презрением отталкивала.       — Марго он бросил на кровать       Уже залез под юбку,       Она кричит ему: «Опять       Прикладывался к кубку!»       Движения Маргариты стали ещё более дерзкими и раскрепощенными, чем когда-либо. Где она набралась этих трактирных танцев уличных девок? Как её чистые губы, знавшие казалось лишь античных авторов, могут произносить подобные слова? Это оскорбление для неё, для него, для матушки, для всей королевской семьи!       Карл в ужасе замотал головой желая избавиться от жутких наваждений, вызванных слишком детальным зрелищем стройных белых ножек. Он помнил ту ночь, тогда она, тогда…       — Молчи! — словно в припадке безумия закричал Шарль. — Хватит! Хватит!       На этот раз Марго не испугалась. Тяжело дыша молодая женщина и вправду остановилась. Она спрыгнула со стола и бросила на брата взгляд полный отторжения и ненависти.       — Я не вещь! — зло прошипела она. — Я не игрушка или милый питомец, который если угождает, то получает мясо, а провинится — так и ударить можно. Я живая и хочу лишь одного: убежать от вас ото всех, остаться вдвоём с моим Гиацинтом, с моим храбрым рыцарем.       С гордым видом Маргарита развернулась и выскочила за дверь. Как только она скрылась за поворотом послышались глухие всхлипы.       Карл же остался разбитым лежать на кровати. Его руки и ноги подрагивали, а глаза закатились. И перед тем, как провалиться в забытье он подумал, что нельзя доверять никому. Ни матери, ни сестричке, ни даже себе. Он ведь почти безумен. Припадки его делают из него совершенного зверя, готового накинуться на любого, даже на тех, кого любил более всего на свете. И возможно те его темные страсти — тоже плоды его страшной болезни?

Париж, 24 октября 1574 года

Екатерина

🎼🎶🎵

Божественный Цезарь, созданье луны,

вы бредите странными снами,

что все Рубиконы перейдены,

все жребии брошены Вами,

и каждый использовал право свое

сказать триумфатору гадость.

Сражений поля зарастают быльем,

а Вам ничего не осталось.

Julius Caesar

Канцлер Ги

      — А потом Келюс проткнул того подлеца шпагой!       Весёлый смех Генрике разносился по её покоям в конечном итоге, впитываясь в черный бархат, обволакивающий толстые, дубовые стены. Королева-мать и сама улыбалась, пропуская сквозь пальцы пряди его длинных черных волосы, не в пример патлам иных мужчин мягких. Прежде она лично подбирала своему мальчику средства для ухода за головой. Но как бы Екатерина не радовалась за то, что сын рядом и в его жизни мало что изменилось, улыбка её была всё же неестественна и больше походила на гримасу. Слишком много всего случилось, слишком много крови на её руках.       Ночами ей, как похоже и Шарлю с Маргаритой, снились всё ещё трупы погубленных ею гугенотов, окровавленные и распухшие. Генрих Наваррский, теперь видно вечный пленник Лувра, стал для неё с этих пор живым напоминанием совершенных грехов. Впрочем, она во всём права, не было другого выхода. Венец властителей тяжёл, даже если сама ты правишь из тени.       И следующим верным ходом в этих жутких шахматах было бы его убить. Прикончить сына Жанны д'Альбре, угрозу династии. Но навряд ли она сможет после вынести зрелища, что будет представать перед ней каждый раз, когда она сомкнет веки. Она ведь помнила эти кудри, в которые она вцепилась в ту страшную ночь. Чувствовала запах чеснока исходящий от него на себе. Ощущала его губы, целующие ее со всей страстью его свободной страны.       — Ах, матушка! — тем временем в упоении своим счастьем смеялся Генрике. — Ах, матушка, как же всё же хорошо! Поглядите, какое за окном солнце, как хорошо там птицы поют!       Верно, птицы поют. Но завтра этих птиц погубит гроза, а тех что не погубит — того хуже, их клювы заострятся и заклюют всех, и саму Флорентийка и всё её потомство.       — Коли вам хорошо, то хорошо и мне, — ласково говорила Екатерина, поглаживая сыновье плечо.       — Я выйду нынче вечером в город, Мария заждалась меня, — перескакивал с темы на тему герцог.       — Только возьмите с собой Шико, сын мой, — предупреждала королева.       — А может и не к ней, — продолжал её мальчик, мечтательно разглядывая того же черного бархата занавеси на окнах, сейчас отодвинутые. — Я видел давеча такую красавицу в одном из трактиров!       Екатерина на миг скривилась. Она ревновала его почти к каждой женщине, что смела вызывать в Генрихе Анжуйском хоть какой-либо интерес. Впрочем и к каждому юноше. Но королевы умеют быстро брать себя в руки.       — Что же это за девушка, дитя моё? — заинтересованно спросила Екатерина.       — О, весьма примечательная, матушка! — воскликнул Генрике, восторженно обернувшись к матери и провёл рукой перед собой, словно пытаясь ей что-то показать. — Представьте только себе, миловидная, светловолосая и голубоглазая, молоденькая, не больше пятнадцати лет от роду, но уже будто бы в трауре. Не католичка, но и кажется не протестантка, возможно иудейка. При том вовсе не печальная и в то же время не развязная. А когда я спросил её имя она просто предложила мне угадать и после первой же попытки скрылась во тьме!       Екатерина нахмурилась. От чего-то сердце сжалось. Мало ли молодых девчонок на улицах Парижа, чего в этой удивительного? Но и верно, такие смелые, прорвавшиеся к трону могут быть опасны.       — И верно, сын мой, — пробормотала она. — Весьма...       Попадись всего несколько таких, да ещё и противниц Валуа, впились они в верную компанию, и уже возможно не Генрих Наваррский станет зависит от Флорентийки, но сама Медичи от него.       Вскоре засобирался куда-то по своим делам и заскучавший герцог Анжуйский. Мать, увлеченная своими мыслями его не удерживала. В голове проносился тот злополучный поцелуй. Везде она видит его. Что не скажет так следующим готова прошептать его имя. Она больна, ей стоит что-нибудь принять от нервов.       Нет. Её рука замерла над флакончиком Рене уже готовясь его откупорить. Это же много раз было. Её обычное успокоительное не работает с этим недугом. Она лишь израсходует ещё одну драгоценную порцию лекарства и всё бестолку.       Ей бы что-то другое. Что-то, что может дать ей желаемое. Чтобы Генрих сам попросил её о любви. Да что там! Флорентийка горько расхохоталась. Она готова даже сама предложить ему всю себя навеки, лишь за одну ночь. Видно так ей и суждено любить. Безнадежно и всей душой. Её муж, виконт д'Эксмес, проклятый сын Жанны Наваррской. Для всех она никто. Ах, вот если бы она была Маргаритой...       Екатерина чуть было не подскочила. «Если бы была Маргаритой!» Вот оно — единственное верное решение. Облик дочери она, конечно, принять не сможет, но зачем это делать, если есть куда более действенный, куда более рабочий способ. Приворотное зелье. Снадобье, под действием которого перед ней не устоит любой. Даже тот, кому она отвратительна, кто ненавидит её до дрожи, у кого она забрала друзей, свободу и мать!       Коридор, такой ей знакомый, по которому она шла почти всегда в минуты скорби, казался теперь ей, что неслась по нему, словно на крыльях прекрасным и светлым. Скоро, скоро она получит то, что так хотела, его любовь. Только бы Рене не подвел.       Уже подходя к потайной двери в лавочку земляка Екатерина, услышав доносившиеся оттуда голоса, замедлила шаг.       — Моя хозяйка просила вас как можно скорей дать ответ, — говорила судя по тембру молодая девушка.       — Передай ей, что я отвечу лишь тогда, когда буду уверен в своём решении, — Рене явно был обеспокоен.       В подтверждение догадкам Флорентийки раздались звуки ходьбы. Кто-то стал мерить шагами комнату.       — Я должна предупредить вас, — клиентка парфюмера прозвучала настойчивее, — что ежели вы не пожелаете согласиться сейчас, то не оставите моей госпоже выбора. И мадам Екатерина ничем вам не поможет.       Послышался звук шагов на этот раз полегче чем в первый раз и девушка заговорила уже совсем рядом:       — Помогите нам свергнуть короля кровопийцу и Вы добьётесь куда большего, нежели то, что имеете.       Екатерина замерла, словно окаменев от ужаса. Невозможно. Нет, всему виной её страхи...       Немного подумав Рене тяжело вздохнул и глухо проговорил:       — Хорошо. Возьми и отнеси ей вот это.       В доли секунд Екатерина преодолела расстояние оставшееся до двери, отворила её и остановилась на пороге. В комнате не было никакой девушки. Никого, кроме Рене склонившегося над своим рабочим столом заставленный разными склянками.       — Ваше Величество, — учтиво склонился он.       Королева всё продолжала напряжённо осматриваться.       — Где она? — прошептала она.       — Я не понимаю, о чем говорит мадам... — начал Рене.       — Прекрасно понимаешь, друг, — оборвала его Флорентийка особо саркастически выделив интонацией последнее слово. — Где девчонка? — Нет тут никого, Ваше Величество, — возразил парфюмер. — Вот — оглянитесь.       Екатерина почувствовала, как к горлу подступает ком. И правда никого. Всё лишь её миражи. Она и верно безумна, раз поверила, что он способен на такое.       — Прости меня, милый друг, — прошептала она, порывисто прижимаясь к его груди и уже не сдерживая соленый поток.       Рене несмело поглаживал её по спине.       — Зачем мадам пожаловали ко мне в этот раз? — подчтительно спросил он, когда королева немного успокоилась.       Екатерина решительно утерла глаза платком.       — Я хочу, чтобы ты сделал для меня приворотное зелье, — четко проговорила она.       Рене немного пошатнувшись схватился за стену.       — Что? — еле слышно прошептал парфюмер.       — Приворотное зелье, — повторила королева. — Никак ты, милый друг, болен.       Мужчина провёл рукой по глазам, словно ещё не веря, но тут же исправился, выпрямив спину.       — Не стоит беспокойства, мадам, — отозвался он, направляясь к маленькому шкавчику.       Немного там покапавшись земляк выудил оттуда крошечный флакон.       — Добавьте это в питьё вашему... объекту, — пояснил он. — Когда он взглянет на вас, то влюбится без памяти.       Аккуратно убрав пузырек в складки платья, Екатерина довольно улыбнулась.       — Благодарю.       И ушла так и не заметив того, как обречённо звучали последние слова Рене. А ещё, что в комнате всё пропахло розовым маслом слишком грубым для изделий Флорентийца. Как и край цветастого цыганского платка торчащего из сундука, на котором королева так часто сиживала.