Пролог.

      В самом центре Лондона, где каждый день проходила толпа народу, стоял ничем непримечательный, давно забытый универмаг. Выложенное из красного кирпича, полуразрушенное здание несло в себе секрет. Именно здесь маги расположили территории, занимаемые больницей Святое Мунго.       Там, на пятом этаже в 4 палате, по-соседству с Лонгботтами, лежала черноволосая девушка, больше походившая на восковую фигуру. Неестественная поза напряженного тела и зеленые глаза, будто открытые для всего мира из-за снятых так привычных очков, выдавали в ней пациента. — С таким я сталкиваюсь второй раз, — заговорил Сметвик, — У мисс Поттер уже несколько дней повышен тонус мышц, она не может двигаться, почти не говорит. Ее мышление замедленно, но это не исключает ее разумности.       Рон и Гермиона, наблюдающие за живым сильно похудевшем от недоедания трупом, столкнулись со взглядом зеленых глаз, радужка которых будто застекленела. Такое Рон видел лишь у умерших, когда душа покидает тело, оставляя после себя безразличное к жизни тело — оболочку. — Неужели ничего нельзя сделать? — обессиленно, но с еще живущей глубоко в душе надеждой спрашивает Гермиона. Ей не хочется верить в то, что Гарри, лучшая подруга с первого курса, сгорает изнутри.       Все говорили, что Гарриет была похожа на отца. Школьной задирой не была, но всегда могла постоять за себя, начать дерзить Снейпу, если тот заслуживал, или прописать кулаком по лицу Малфоя, когда тот нарывался. «Неотесанная маггла, как твоя поганая мамаша», — твердил Драко, хватаясь за нос. Ненавидел, презирал за такие выходки, но тайно не переставал восхищаться и завидовать той свободе, что обладала Гарри.       Ее помнят как шутницу, что вместе с близнецами Уизли подорвала стул Амбридж, нарушала школьные правила и тайно разрабатывала вредилки. Девушку, чей смех разносился по всему залу Хогвартса одним унылым осенним днем, когда при помощи ее палочки в воздух вдруг поднялось тысячи воздушных шариков.       Как блестели ее глаза от полета на Гиппогрифе. Как развивались черные волосы на ветру, а тело рвалось в свободный полет. Как сама жизнь таилась внутри. Гермиона до сих пор помнит, как не хотела Гарри идти на Рождественский бал, как с неохотой примеряла платье, но после каждый мог позавидовать тому энтузиазму и энергии, с которыми Поттер танцевала по залу.       Рон помнит то, как Гарриет нечаянно отрастила ему волосы, а после заплела самые красивые косы. Но Уизли никогда не признается в этом. Он не хочет помнить все счастливые моменты с Гарри в прошедшем времени. Это значило бы похоронить. Он не хочет этого так же, как и не хочет Гермиона. Пока тлеет надежда в их сердцах, Гарри остается живой. — Боюсь магия бессильна, — смиренно говорит Сметвик, — Это не действие проклятья или какого-то зелья. Нет. Тут дело в чем-то другом. Я запросил консультацию одного целителя-сквиба, он работает с магглами, но очень смышлен в науке о разуме. Надежда лишь на то, что мы общими силами сможем помочь мисс Поттер. — Разве маггловский целитель может помочь волшебнику? — недоверчиво спросил Рон. Это даже звучало безумно, что уж говорить о действительности. Раз магия не может помочь Гарри, то магглы и подавно. — Сейчас мы цепляемся за каждую возможность, мистер Уизли, — Сметвик постарался ободряюще улыбнуться. Но эта улыбка быстро стерлась с лица, стоило целителю взглянуть на пациентку. Некогда этот ребенок буквально дышал жизнью, девочка-которая-выжила. Но то, что с ней стало… Тень себя прошлой. Восковая фигурка с маской куклы вместо лица и безжизненностью взгляда. — Вы сказали, что это второй случай, — вдруг заговорила Гермиона, цепляясь за ранее сказанные слова. — Что стало с первым…больным?       Последнее слово далось слишком трудно. Будь воля Гермионы, она бы и не говорила его в отношении Гарриет. Но то слово сорвалось с губ быстрее, чем девушка обдумала все. — К сожалению, этот волшебник умер, — ответил целитель — Естественной смертью, но так и не выбравшись из клетки собственного разума.       Гарриет прикрывает глаза, нет никакого желания смотреть на Рона и Гермиону. Движения мелких мышц ей кое-как даются, к счастью. Девушка не надеется, что тело начнет ее слушаться. Но даже если начнет, если ли в этом толк? Вставать не хочется. Ничего не хочется. Всякая суть жизни потеряла смысл. Существование тянулось слишком медленно. Она сбилась со счету, не помня какой сейчас день.       Она вспомнит, обязательно вспомнит, как только появится такая возможность. Мысли вязкой жижей блуждают в голове, никак не желая собраться в единую картину. Гарри перестает о чем-то думать, постепенно в голове остается пустота. Такая темная, такая холодная — сковывает изнутри. Но уже все равно.       Абсолютно…       Гарриет не помнит того переломного момента, когда стала так не любить жизнь. Вот она девочка-которая выжила, победившая Волан-де-Морта на одном лишь адреналине и страхе не только за свою жизнь, но и за чужие. Гарриет несла слишком тяжелый груз ответственности, который взвалило на ее хрупкие плечи с самого раннего детства все магическое общество Британии. Восхваленная всеми девочка, что после осталась одна. Гарриет не помнила, как все перевернулось, как она поселилась на койке в Мунго. Жизнь, идя как будто где-то далеко параллельно, так быстра и так несправедлива к ней. Тело казалось клеткой, мешающее ее душе обрести покой. Сродни чулану, в котором Гарри запирали тетя и дядя. — Сколько…я здесь…лежу? — голос хриплый, неразработанный, так не похожий на тот, что она помнит, срывается с пересохших уст. Со стороны Гарри выглядит жалко. Она так давно не говорила, что была удивлена, как те крохи слов, обрывисто звучащие, вообще ей дались. «Уродина», — голос тети Петуньи, сродни галлюцинации, отголоском раздается в голове. Так тихо, но так отчетливо. Хочется плакать.       Ведь так оно и есть. Она самая настоящая уродина. Ничтожество, чье тело сгнивает заживо, никому не нужное. Отравляет душу, затмевает разум.       Она победила. Убила Волан-де-Морта. Уничтожала осколок его дрянной, очерненной души в себе. Но какой ценой?       В тот вечер что-то откололось от нее самой. Ушло в Небытие, дав вернуться лишь крохи души назад. Мир давно отрекся от нее. От того, что осталось. — Месяц, — отвечает колдоведьма, поглаживая Гарриет по спутанным волосам. Те, вероятно давно превратились в воронье гнездо.       Но есть ли разница?       Как и то, есть ли разница, что эта женщина врет. У нее свои мотивы говорить неправду. Гарриет никогда не поверит в то, что прошел какой-то жалкий месяц, тогда как сознание насчитало 391 день. Или все-таки 389 дней?       Она ошиблась. Точно ошиблась. Шел ведь 305 день. Почти целый год.       Она ведь праздновала день Рождения? А Рождество? Семейство Уизли точно не могло не отпраздновать это. Они обязательно позвали бы Гарри.       Мысли зажужжали в голове, пытаясь найти то самое воспоминание о Рождестве. Гарри точно помнит, что оно было. Было ведь?       Что-то касается виска, после разум вновь погружается в темноту. Она засыпает.       Гарри лежит настолько долго, что и не помнит, как давно потеряла всякую тягу к жизни.       Прошел еще месяц, может больше, прежде чем она вновь могла двигаться. И вроде бы даже смогла осмыслить происходящее. Почему судьба подкидывала столько трудностей, чтобы после избавиться, как от ненужной вещи? Уродина среди нормального.       Она просто ненормальная.       Пальцы нежно перебирали палочку. Остролист и перо феникса. Гарриет прокручивает в голове воспоминание о первом своем посещении лавки Олливандера. Не такое счастливое, как она теперь думает.       Рада ли она, что палочка, побывавшая ни в одной передряги с волшебницей, сейчас здесь, в ее руках? Гарриет не знает.       Если только… «Авада Кедавра убивает лишь тогда, когда человек этого сильно жаждет», — думает Гарриет, наставляя на себя волшебный инструмент.       Вот так закончится ее существование. Наверное не самой худший конец, учитывая то, как часто Гарриет думает прекратить эту жалкую жизнь.       Никто не будет горевать по Гарри, даже она сама.