Часть 26

Кабинет Блейза был убежищем тишины и порядка в хаосе поместья Забини. Тяжёлые тома на полках, запах старой кожи и воска для дерева. Он сидел за массивным столом, на котором лежал лишь один предмет — небольшой, смятый клочок пергамента. Письмо. От неё. От той, о ком он старался не думать, кого мысленно отодвинул в дальний угол сознания, поглощённый другими, более насущными заботами. Всего несколько слов, выведенных нервным, угловатым почерком: «На нашем старом месте. В полночь. П.» Старое место. Какое-то кафе в маленьком переулке в Париже? Танцевальный зал на частной вечеринке перед самым началом войны? Воспоминания были смутными, окрашенными в цвета легкомыслия, которого больше не существовало. Он сжал записку в кулаке так, что бумага хрустнула, а чернила, должно быть, отпечатались на его ладони. Глупость. Идти — чистейшее безумие. Это могла быть ловушка. Провокация. Или просто ностальгический каприз женщины, которая не понимала, в какое время они живут. Но что, если это срочно? Что, если она в настоящей беде? «П.» могла означать не только её. Мысль, что он может проигнорировать крик о помощи — даже от того, кто давно перестал быть частью его жизни, — резанула его с неожиданной остротой. Его размышления прервал грохот, донёсшийся сверху, из её комнаты. Звон разбитого стекла, глухой удар о стену. Уизли. Опять. Он невольно усмехнулся — коротко, беззвучно. Это стало почти ритуалом. Каждый день, иногда по нескольку раз, она устраивала в своей «клетке» маленький апокалипсис. А он, через домовых эльфов или сам, восстанавливал всё, как было. Её бунт был примитивным, бессмысленным с точки зрения побега, но яростным. И почему-то это его не раздражало. Напротив, в этом слепом, разрушительном гневе была какая-то дикая, неприручённая сила. Она была как раненая львица, загнанная в угол, но не сломленная, бьющаяся о прутья, даже понимая их прочность. И он… он всегда уважал трудности. Невозможное было для него вызовом. Взгляд скользнул к каминным часам. Без десяти двенадцать. Пора. Чувство долга, или что-то, очень на него похожее, пересилило осторожность. Он резко встал, откинув стул. Чёрная мантия Пожирателя, висевшая на спинке, легла на его плечи с привычной тяжестью. Он даже не взглянул в зеркало. Одним плавным, отработанным движением он сосредоточился, мысленно вырисовав в памяти то самое «старое место» — запотевшие окна, запах кофе и сигарет, мелодию забытого вальса. Мир сжался и рванул. Он исчез из кабинета, оставив позади лишь тихий треск догорающего в камине пергамента и отголоски грохота с верхнего этажа. Место трансгрессии было не улицей и не кафе, а точкой в чистом поле, на краю леса. Несколько мгновений дезориентации, резкий запах морозного воздуха, хруст снега под ногами — и перед Блейзом возник знакомый силуэт. Старый охотничий домик. Вернее, то, что от него осталось. Когда-то его арендовал на лето кто-то из дальних родственников Тео, а потом они вчетвером — он, Драко, Пэнси и Тео — просто… присвоили его. Нашли ключ под гнилым порогом и сделали своим. Это была их тайна, их убежище от взрослых, от Хогвартса, от всего мира с его ожиданиями. Домик был крошечным, одноэтажным, сложенным из грубых, потемневших от времени брёвен. Косое крыльцо почти сгнило, окна были заколочены досками, но одна, дальняя, всегда была приоткрыта — они выбили стекло и вставили туда кусок фанеры, который можно было отодвинуть. Над дверью всё ещё висел кривой, ржавый фонарь, в котором они когда-то жгли свечи, боясь разжечь огонь в камине и выдать себя. Блейз стоял, не двигаясь, позволив волне ностальгии накрыть себя с головой. Он почти слышал эхо их смеха, доносившееся сквозь годы. Запах огненного виски, который они тайком проносили, и яблок, сорванных в соседнем заброшенном саду. Шёпот Пэнси и Тео в дальнем углу, пока он с Драко спорил о квиддиче или строил напыщенные планы о будущем, где они будут править миром. Здесь они были просто детьми. Глупыми, надменными, но… свободными. Здесь не было Пожирателей, нет чистоты крови, не было войны. Была только тёплая, пыльная темнота, приглушённый свет свечей и чувство непобедимой, беспечной дружбы. Теперь домик был лишь скорлупой, могилой тех дней. И в этой могиле кто-то ждал. — Зачем ты написала? — его голос прозвучал глухо, нарушая давящую тишину. Он не оборачивался, продолжая смотреть на покосившуюся дверь. Из глубины комнаты, из самого тёмного угла, где они с Тео обычно хранили свои «трофеи» — пустые бутылки и обёртки от сладостей, — послышался лёгкий шорох. Из тени ступила в полосу бледного лунного света, пробивавшегося через щели, Пэнси. Она была без своей богатой меховой накидки, в простом тёмном плаще с капюшоном, накинутом на голову. Её лицо казалось ещё бледнее, почти прозрачным в этом свете. — Нам нужно поговорить, — сказала она тихо, и её голос, обычно такой уверенный или ледяной, дрожал. — Это больше нельзя игнорировать, Блейз. Речь идёт не только о нас. Блейз резко обернулся, его спина на мгновение коснулась холодной бревенчатой стены. — Что ты имеешь в виду? Говори яснее. Пэнси сделала шаг из тени, её лицо в лунном свете было искажено тревогой. — Драко. Он у меня. Точнее, у Нотта. И с ним… Грейнджер. — Грейнджер? — бровь Блейза поползла вверх. — Я видел её. На одном из… приёмов. У Нотта. Пэнси скривила губы, будто почувствовав неприятный вкус. — Я допустила ошибку. Глупую, сентиментальную ошибку. Когда Нотт избил её… я послала к ней Дармлина. Не должна была. А теперь Драко умоляет меня помочь им обоим. — Это было безрассудно, Пэнси, — голос Блейза стал жёстче. — Если Нотт узнает… тебе не поздоровится. Она вдруг бросилась к нему, её движения были порывистыми, отчаянными. Она обхватила его, прижавшись лицом к его груди, её тонкие пальцы вцепились в ткань его мантии. Он почувствовал, как дрожит всё её тело. — Я знаю, — прошептала она, и её голос сорвался. — Я знаю… Блейз замер, его руки повисли вдоль тела, не решаясь ответить на объятие. Он чувствовал её тепло, её страх, её одиночество. Она была тенью той насмешливой, самоуверенной девочки, что когда-то смеялась здесь с ними. Потом она подняла голову. Её губы, холодные и мягкие, коснулись его шеи, чуть ниже линии челюсти. Лёгкое, почти невесомое прикосновение, но от него по всему его телу пробежали мурашки. Он вздрогнул. — Пэнси… остановись, — произнёс он, но его голос прозвучал хрипло, лишённым всякой убедительности. Его веки дрогнули и закрылись на миг, будто пытаясь отгородиться от этого ощущения, от этой слабости. — Мне так холодно, Блейз, — её шёпот был горячим у него на коже. — Всё время. Мне не хватает… просто тепла. — Это иллюзия, — выдавил он, открыв глаза и пытаясь отстраниться, но её хватка была крепкой. — Мы не… мы не любим друг друга. Это просто… привычка. Отчаяние. — Мне с тобой комфортно, — возразила она, прижимаясь ещё сильнее. — А в нашем мире, Блэйзи, это главное. Единственное, что ещё осталось. Он всё же нашёл в себе силы осторожно, но твёрдо отстранить её, взяв за плечи. Его лицо было напряжённым, в глазах бушевала внутренняя борьба. — Нет. Не главное. Главное — выжить и, может быть, выбраться из этого ада. — Он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию. — У меня… у меня в заточении Уизли. Джинни Уизли. Пэнси широко раскрыла глаза, её собственная драма на мгновение отступила перед этим новым известием. — Что? Как? — Длинная история. Не сейчас. — Он провёл рукой по лицу. — Нам нужно думать. Обо всех. О Драко и Грейнджер у Нотта. О тебе. Об Уизли у меня. Мы не можем действовать в одиночку. Нам нужно найти способ… скоординироваться. Встретиться. Выработать план. Нам надо… Он замолчал. Пэнси отошла к стене, не сводя с него глаз, и распахнула мантию. Под ней оказалось тонкое платье. — Надо? — тихо спросила она. — Пэнси, что ты делаешь? — голос Блейза прозвучал хрипло, напряжение в нём достигло предела. Платье оказалось тонкое, почти прозрачное из тёмно-серого шёлка, которое больше подчёркивало, чем скрывало, контуры её тела в тусклом свете. Она проигнорировала его, как будто не слышала. Не прерывая зрительного контакта, её взгляд, полный смеси вызова и немой мольбы, был прикован к его лицу, она прошла мимо него к старому, грубому деревянному столу, заваленному хламом. Она села на край, отодвинув локтём пустую бутылку, которая с грохотом покатилась на пол. Затем она медленно, намеренно раздвинула ноги. Тонкая ткань платья задралась, обнажив бледную кожу бёдер. Её рука потянулась вниз. Кончики её коротко остриженных ногтей, окрашенных в тёмный цвет, легонько провели по коже внутренней стороны бедра, двигаясь вверх, к краю кружевных трусиков. Движение было медленным, демонстративным, полным вызывающей чувственности. Блейз замер, следя за этим взглядом, в котором бушевала буря. Он закусил нижнюю губу до боли, пытаясь сохранить контроль. Дыхание Пэнси стало громче, прерывистым. Её пальцы скользнули под тонкую полоску кружева, и она прикоснулась к себе, её глаза прикрылись на мгновение, губы приоткрылись в беззвучном стоне. Это было последней каплей. Блейз резко шагнул вперёд. Его рука, быстрая и твёрдая, схватила её за запястье, отрывая её пальцы от кожи. — Мы не должны, — прохрипел он, но в его голосе уже не было убедительности, только хриплое желание и яростное противоречие. И, говоря это, он сам раздвинул её ноги шире, становясь между ними. Жар её тела ударил в него волной, густой и опьяняющей, пахнущей её парфюмом, пылью и чем-то неуловимо-сладким, чисто женским. Он не отпускал её руку, а, наоборот, прижимал её ладонь к тому месту, откуда только что убрал её пальцы, направляя её движения своим, более уверенным, настойчивым прикосновением. Его другая рука потянулась к тонкому кружеву. Он не стал срывать его, а лишь отодвинул в сторону, обнажая её. Его собственный палец, холодный от ночного воздуха, тут же сменил её пальцы, начав водить по нежной, влажной коже. Пэнси выгнула спину, её голова откинулась назад, и из её горла вырвался сдавленный, хриплый стон. — Блейз… — простонала она, её свободная рука вцепилась в край стола так, что побелели костяшки. — Пожалуйста… прикоснись ко мне… сам… Её голос был полон такой нагой, отчаянной жажды, что в нём не осталось места ни для игр, ни для манипуляций. Пэнси выдохнула его имя, и в этом выдохе была не просьба, а молитва. — Будь… будь нежным, Блейз… пожалуйста… И он был. Его движения, до этого момента отмеченные внутренней борьбой и грубой интенсивностью, изменились. Он замедлился. Его палец, скользящий по её влажной, горячей плоти, приобрёл иной ритм… Ласковый, исследующий каждый изгиб, каждую трепетную реакцию её тела. Он наклонился, и его губы нашли её шею, не кусая, а целуя — медленно, с почти болезненной нежностью, вдоль линии пульса, который отчаянно бился под кожей. Его рука двигалась плавно, кругами, то усиливая, то ослабляя давление. Это вызывало у неё дрожь и тихие, прерывистые стоны, которые она не могла сдержать. Она ответила на поцелуй с жадной нежностью, её пальцы вцепились в его волосы, словно в якорь. Он почувствовал, как её тело начало сжиматься вокруг его пальца, как дыхание стало рваным, а стоны — громче. Она была на краю. Его собственная плоть ныла в тесных рамках брюк, требовала освобождения и завершения. Инстинкт, древний и мощный, подтолкнул его. Он оторвался от её губ, его свободная рука потянулась к своему поясу, чтобы освободиться, чтобы погрузиться в неё и найти своё собственное, грубое удовлетворение. И в этот миг он увидел её лицо. В тусклом свете, пробивавшемся сквозь щели, на её щеках блестели слёзы. Они текли из прикрытых глаз, смешиваясь с потом на висках, беззвучно, но непрерывно. — Мне так хорошо… — прошептала она, её голос дрожал, но в нём звучала странная, натянутая резкость, будто она пыталась убедить в этом себя. — Пожалуйста, не останавливайся… Блейз, не останавливайся… И он всё понял. Это были слёзы отчаяния. Слёзы того, кто использует боль, даже такую, чтобы заглушить другую, большую боль. Она не искала страсти. Она искала уничтожения. Ощущения, которое на миг сотрёт всё. Она молила его не останавливаться не потому, что хотела больше, а потому что боялась, что когда он остановится, она снова окажется лицом к лицу с холодным, пустым ужасом своей реальности. Все желание мгновенно покинуло его, сменившись острой, режущей жалостью. Он не стал спускать штаны. Вместо этого он вынул свой палец, прекратив ласки, и резко, но бережно притянул её к себе. Он обхватил её обеими руками, прижал её трясущееся тело к своей груди, игнорируя её слабые попытки вырваться, её сбивчивые протесты. — Тише… — прошептал он ей в волосы, его голос был низким, успокаивающим, совсем не таким, каким был минуту назад. — Тише, дорогая… У неё внутри что-то сорвалось. Тихие рыдания переросли в настоящую истерику. Она билась в его объятиях, её кулачки слабо стучали по его спине, а слёзы заливали его шею и воротник. Она выкрикивала обрывки слов — «не могу», «больно», «ненавижу», «помоги» — всё смешалось в один нечленораздельный вопль душевной боли. Он просто держал её. Крепко. Не двигаясь. Гладил её по спине через тонкую ткань платья, чувствуя, как бьётся её сердце, пытаясь вырваться из груди. — Всё будет хорошо… — повторял он снова и снова, зная, что это ложь, но не находя других слов. — Хорошо…