Часть 25

Сознание пришло к Гермионе медленно, как вода, сочащаяся сквозь трещины. Сначала она осознала боль — глухую, разлитую по всему телу, пульсирующую в такт ударам сердца. Потом — темноту. Глубокая, непроглядная ночь за окном, лишь слабый лунный свет выхватывал из мрака знакомые очертания комнаты. И потом — тишину. Но не пустую. В ней было дыхание. Не её собственное. Она лежала неподвижно, пытаясь понять. И тогда её левая рука, лежавшая поверх одеяла, ощутила тепло. Чьи-то пальцы, длинные и тонкие, осторожно обхватывали её ладонь. Держали. Она медленно повернула голову на подушке, превозмогая боль в шее. У её кровати, на стуле, сидел Драко. Он свалился набок, его голова упала на матрас, лицо было скрыто в тени, повёрнуто к шкафу. Он спал, но его рука… его рука лежала на её ладони. Это было так просто. Так естественно в этом кошмаре, где всё было извращено и ложно, что у неё в горле встал комок, а на глаза навернулись горячие, предательские слёзы. Она смотрела на его тёмный силуэт, на эту руку, соединяющую их в тишине, и шепот сам сорвался с её губ, обращённый скорее к пустоте, к самой себе: — Нельзя… нельзя заблуждаться. Это ты убил его… Голос был хриплым, полным слёз и ужаса от этого воспоминания. И тут, из темноты, раздался ответ. Тихий, сонный, но совершенно чёткий. Его голос. И он был повёрнут к шкафу, она всё ещё не видела его лица. — Я не убивал Уизли. Слова повисли в воздухе. Они не были оправданием. Не были просьбой о вере. Это была просто констатация. И самое странное — его рука не дёрнулась, не отпрянула. Она осталась на её ладони, тёплая и тяжёлая, будто это признание ничего не меняло в том, что происходило здесь и сейчас. Сердце Гермионы бешено заколотилось. — Могу… могу я тебе верить, Драко? — выдохнула она, и впервые за все эти долгие месяцы плена, а может, и за всю жизнь, она произнесла его имя не как проклятие, не как кличку врага, а просто. Как имя. Его рука дрогнула в её ладони. Не отдернулась. Наоборот — его пальцы сжались сильнее, почти судорожно, как будто пытаясь удержать что-то хрупкое, что могло ускользнуть. — Это правда, — прозвучал его ответ, всё такой же тихий, но теперь в нём слышалось напряжение, полное пробуждение. Она смотрела на его тёмный профиль, на сжатые плечи, на эту руку, которая держала её с такой отчаянной силой. И тогда она сделала то, чего сама от себя не ожидала. То, что нарушало все границы, все правила их вражды и их общего плена. — Повернись, — прошептала она, голос почти неузнаваемый. — Пожалуйста. Повернись ко мне. Воцарилась пауза, растянувшаяся на вечность. Потом он медленно, будто каждое движение давалось с огромным трудом, приподнял голову. Его плечи развернулись. И лунный свет, наконец, упал на его лицо. Оно было бледным, измождённым, с тенями под глазами. Но в его серых глазах не было ни лжи, ни высокомерия, ни той пустоты, что она видела раньше. Там было только тяжёлое, невыносимое знание и… уязвимость. Такая же наглая и обнажённая, как его рука в её руке. Вопрос, который она не решалась задать себе, вырвался наружу сам, тихий и уязвимый: — Ты меня ненавидишь? Драко хмуро сдвинул брови, его взгляд стал пристальным. — Почему ты так думаешь? — Все эти годы… — она отвела глаза, глядя на потолок, чувствуя, как слезы снова подступают. — Ты ненавидел меня. Презирал. А теперь мы тут. В одной клетке. Это кажется… логичным продолжением. Он покачал головой, его губы сжались в тонкую линию. — Это не совсем правда. Ты была… невыносимой. Заносчивой. Всезнайкой, которая постоянно лезла не в своё дело. Ты действовала мне на нервы, как заноза под ногтем. — Он сделал паузу, подбирая слова. — Но ненависть… ненависть — слишком грубое слово для этого. Слишком много… чувства. Гермиона вздохнула, её дыхание дрогнуло. Говорить было больно, но молчать стало невыносимо. — На третьем курсе, — прошептала она, почти не веря, что говорит это вслух, — я даже была… немного влюблена в тебя. Глупо, да? Драко замер. Его глаза, серые и глубокие, расширились. В них промелькнуло столько всего — шок, недоверие, какая-то странная, болезненная вспышка чего-то, что могло быть надеждой. Драко медленно разжал пальцы и отпустил её ладонь. Его рука повисла в воздухе на мгновение, а затем он резко поднялся с кресла. Он отвернулся и подошёл к окну, уставившись в ночь, на медленно падающие за стеклом снежинки. Гермиона почувствовала ледяной укол паники. Она поспешила исправить, загладить, отступить. — Это… это было слишком давно. Смешно даже. Тебе не надо беспокоиться, это в прошлом, я была ребенком, наверное просто гормоны… но почему-то я решила тебе рассказать правду, — она замолкла обдумывая конец предложения. — Вдруг… Вдруг это последний мой день. Завтра всё может закончится… — Я тоже, — перебил он её, голос его был низким, сдавленным, но чётко долетевшим до неё сквозь тишину комнаты. Он не оборачивался. — Я тоже был влюблён в тебя. Воздух в комнате словно сгустился, стал тяжёлым и наэлектризованным. Гермиона замерла, не в силах пошевелиться, не в силах дышать. Её сердце бешено колотилось, заглушая все остальные звуки. — Когда? — выдохнула она, и её шёпот был почти неслышным. Драко медленно повернулся от окна. Лунный свет теперь падал на него сбоку, выхватывая резкие черты его лица, блеск в глазах. Он не ответил. Вместо этого он сделал несколько шагов к кровати. Каждый его шаг отдавался гулко в тишине. Он остановился прямо рядом с ней, наклонился. Его лицо оказалось в сантиметрах от её. Она чувствовала его дыхание, видела каждую ресницу, каждый отблеск в его глазах. Он не целовал её. Он просто наклонился ещё чуть ближе, и его губы почти коснулись уголка её рта, когда он прошептал, насыщая каждое слово теплом своего дыхания: — Сейчас. Гермиона замерла, ощущая его дыхание так близко. Её собственное сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Страх, огромный и всепоглощающий, смешался с безумной надеждой, породив слабый, дрожащий протест. — Ты запутался, — прошептала она, отводя взгляд от его глаз, которые казались сейчас бездонными. — Всё это… это просто путаница. Ты ищешь хоть какой-то свет в этой тьме. Кусочек тепла. Драко осторожно, будто боясь спугнуть, взял её за запястье. Его пальцы, тёплые и шероховатые, скользнули по её коже, поднимаясь к локтю, оставляя за собой мурашки. Затем он мягко, но настойчиво приложил её ладонь к своей груди, прямо туда, где под тонкой тканью рубашки отчаянно билось его сердце. Оно стучало. Бешено, неровно, громко. Так же, как её собственное. — Разве оно может ошибаться? — тихо спросил он. Гермиона чувствовала каждый удар под своей ладонью, и он эхом отзывался в её висках. Она закрыла глаза на мгновение, пытаясь собраться с мыслями. — Всё может ошибаться, Драко. Даже сердце. Особенно сердце, заточенное в клетке. Оно готово поверить во что угодно, лишь бы почувствовать что-то кроме боли. Он медленно покачал головой, не отпуская её руку. — Ты права. Но я не влюбился в тебя здесь. Не в этой клетке. Он сделал паузу. — Как ты думаешь, почему я оказался тогда в лесу? Почему не остался с родителями, не принял сторону Темного Лорда, как мне велели? Или не уехал в какую-нибудь забытую деревушку за границей, как советовал Блейз? Гермиона открыла глаза и снова посмотрела на него. В её груди что-то ёкнуло, предчувствие, одновременно пугающее и манящее. Она боялась ответа. Боялась до дрожи. Но и хотела его услышать больше всего на свете. — Почему? — выдохнула она, уже почти не надеясь. — Из-за тебя. В Хогвартсе, когда всё рушилось… я искал тебя. Чтобы спасти. Или попытаться. — Он сглотнул, и в его глазах мелькнула тень невыносимой боли. — Я… я пожертвовал своими родителями. Оставил их. Чтобы найти тебя. Чтобы попытаться хоть что-то исправить. Мир вокруг Гермионы перевернулся. Все её представления, вся её ненависть, все её обвинения — всё это рухнуло под тяжестью его слов. Он выбрал её. В тот самый момент, когда должен был выбрать сторону, семью, выживание — он выбрал её. И заплатил за это всем. Она не помнила, кто двинулся первым. Возможно, они оба. Слёзы хлынули из её глаз, горячие и солёные, но она уже не пыталась их сдержать. Её рука, всё ещё прижатая к его сердцу, потянулась вверх, к его лицу. А он наклонился, закрывая оставшееся между ними расстояние.