Интерлюдия 1. Семейство Янг

У маленькой Инесс Янг хорошая жизнь. У нее нет особых проблем, есть много-много друзей-приятелей и прекрасные родители, которым она уже старается помогать по дому. Добрая, умная и красивая девочка. Необычайно красивая для их краев и умная. Что даже хорошо — сможет устроиться в жизни, думают ее родители, умиляясь очередным похвалам окружающих и наблюдая за ней тайком. Умная девочка Инесс улыбается светло-светло и игнорирует всплывающие в голове чужие — не свои, нет, откуда она только знает, куда нужно нажать, чтобы убить человека одним только касанием и с какой силой кинуть нож, чтобы он вошел в дерево прямо как в расплавленное масло? — мысли, потому что внутри сидит острое понимание, что о таком говорить нельзя никому-никому. Даже родителям. Инесс смотрит на людей и вместо их лиц видит временами совсем-совсем другое. Что-то цветное. Что-то быстрое. Инесс думает, что это их чувства. И точно знает, что и как нужно говорить людям, чтобы те сделали то, что ей нужно, чувствовали то, что ей нужно… Маленькая Инесс Янг нежится в лучах всеобщей любви, наслаждается своей легкой-простой жизнью и отчего-то жадно-жадно ловит крупицы родительской любви, ластясь к ним будто та же кошка. Инесс в свои три года разумом превосходит любую десятилетку и отчаянно это скрывает, но все не скроешь — ее родители улыбаются гордо-гордо, говорят: «наша умница» и Инесс готова растаять, а также борется с внутренним инстинктом скрыть-скрыть-скрыть все, потому что ей хочется, чтобы ее продолжали хвалить и ласково ерошить короткие волосы. И замирает задумчиво, рассеянно касаясь едва достающих шеи концов, потому что в груди что-то дергается от острого чувства неправильности. Почему ей кажется, что они должны быть гораздо, гораздо длиннее?.. Она заставляет себя об этом не думать, однако в следующий раз, когда мама достает ножницы, улыбается светло-светло и говорит, что хочет длинные-длинные волосы — прямо, как у нее. Мама расплывается в умиленной улыбке и, конечно, разрешает. Волосы растут быстро, быстрее, чем у обычных людей, и, сжимая зубы, Инесс пробирается ночами в ванную, удерживая тонкими пальчиками громоздкие ножницы и убирая лишнее, а после тщательно за собой прибирается и безжалостно сжигает отрезанное. Инесс с любопытством вглядывается в цвета окружающих людей, чувствуя движение чего-то прохладно-теплого под ребрами. А потом в одну из ночей совершенно инстинктивно проваливается куда-то внутрь себя и долго, завороженно всматривается в этот трепещущий, еле-еле горящий синий шар, готовый вот-вот потухнуть, а потом чуть медлит и едва-едва дует на него, бережно сжимая в руках. Шар сверкает, будто радостно, мигает и сияет ровно-ровно, обдавая ее лицо теплым воздухом. Она просыпается с улыбкой на лице, все еще чувствуя эти ласковые касания к щекам, и застывает напротив зеркала, разглядывая выцветшие до кристально-голубого глаза… без всякого намека на зрачок. Скрыть подобное не получается — не в этом возрасте, с досадой мелькает откуда-то изнутри и Инесс замирает, задумываясь… и выбрасывая эти мысли из головы так легко, когда в комнату заходит беспокоящаяся мама и издает сдавленный крик, глядя на нее с ужасом. Инесс делает испуганное лицо и пытается успокоить ее, но внутри отчего-то спокойно-спокойно. Родители усиленно водят ее по врачам, боясь, что она слепнет, но Инесс видит четко-четко, гораздо четче, чем было, и, кажется, даже лучше, чем сами родители… и вообще кто-либо другой. Врачи разводят руками, кто-то предлагает эксперименты, кто-то совершенно ненормальные способы вроде капания в глаза уксусно-алкогольной смеси, а кто-то с неуверенностью говорит, что, возможно, это норма… зрение ведь в порядке, но… нужно наблюдение. Врачей мало, слишком мало, еще меньше тех, кто в этом действительно хорош, и так их семья переехала из обычной деревеньки в большой город, окруженный высокими стенами, загораживающими горизонт… Что-то внутри Инесс болезненно сжимается, когда они проезжают на огромном пароходе через открытый проем, и она провожает рассеянным взглядом стену долго-долго, до самого их нового дома и то и дело замирая у окон. А внутри возникает ощущение неправильности. Они должны быть меньше, мелькает где-то в глубине сознания и также быстро исчезает. Наблюдение врача не дает ощутимой пользы, но и ухудшений тоже нет. Родители быстро привыкают к большому городу и даже готовятся открыть свою лавку — на первом этаже, отлично подходящем для этих целей. Их дом находится ближе к северной части города на одной из центральных улиц и аж три этажа находятся в их распоряжении. Откуда у них возможности на такое место, Инесс не спрашивает, хотя и гложет внутри подозрительность и любопытство. Она с энтузиазмом помогает маме и отцу, выбирает с ними цвета их лавки, помогает красить стены и собирать отцу мебель, перебирает с мамой разные справочники и старые тетради от ее бабушки… и только внутри что-то скребется, противно так, будто кошки заунывно завывают и скребут когтями закрытую дверь. Они открывали чайную лавку. Инесс не знает, почему ее это так тревожит и старается давить эти мысли точно также, как и другие, которые — не ее. А потом она замечает то, что, кажется, не знал еще никто. Милая маленькая девочка завороженно прижимается ухом к животу матери, обнимает ее бережно-бережно и смотрит на крошечную точку, чье сердечко бьется едва-едва, слабо и быстро трепеща будто у маленькой, загнанной птички, которых Инесс частенько притаскивает домой и старательно выхаживает. Что-то внутри нее дергается, говорит, что так быть не должно, что сердечко слишком слабое… и Инесс прижимается к маме сильнее, жмурится и на ее ладонях инстинктивно струится та самая энергия, что под завороженным взглядом выцветших глаз тонким ручейком стекается внутрь, к этой крохе, укрепляя и принося успокоение. С каждым днем сердечко бьется все увереннее, все четче, а крошечная точка растет-растет, как и все более округляющийся живот мамы. Инесс выдыхает облегченно и с замиранием сердца каждый день проверяет малыша по несколько раз. А потом мама как обычно заходит пожелать приятных сновидений и внезапно чуть отводит глаза, смущенно и беспокойно признаваясь, что скоро у нее будет маленький братик или сестренка… Инесс улыбается легко-легко и сдерживает рвущееся: «я знаю, и это братик», потому что обычные люди так не умеют, подсказывает что-то внутри. И прижимается к ней в объятиях, говоря, что очень-очень хочет с ним встретиться, уже привычно позволяя течь этой энергии свободно — прямо к крохе, окутывая его в теплый кокон и мысленно добавляя, что очень-очень его ждет. Беременность мамы протекает на удивление спокойно — не то, что с самой беспокойной Инесс, слышит она разговор родителей и их дружный смех, в котором мелькает что-то тревожное. Проходит время, и ее младшенький братишка не отстает от сестренки, устраивая настоящие бои и успокаиваясь только рядом с ней. Спустя полгода Инесс на протяжении многих часов успокаивает нервного отца, косящегося наверх с большим беспокойством, и терпеливо ждет младенческого крика. Она не боится — она знает, что все пройдет хорошо. Так и происходит. На свет появляется здоровый мальчик с таким же, как и у нее, светлым цветом пушка, невероятно обаятельной улыбкой и синими-синими глазами. — Как назовем? — спрашивает шепотом у Инесс отец, обнимая ее за плечи и не сводя таких же завороженных глаз со спящего мальчика, что и его дочь. Инесс молчит долго-долго, чувствуя, как надсадно бьется сердце в горле. Сквозь силу она улыбается и произносит коротко: — Дей. Родители переглядываются, улыбаются и называют его Джеем. Джей Янг. Для своих просто Дей. Инесс держит малыша в своих тонких, детских руках с небывалой легкостью, играет с ним пальцами, привычно проверяет его состояние и смотрит на детское личико слишком внимательно. В не ее памяти — заходящийся безумным смехом подрывник с такими же яркими глазами и обаятельной улыбкой, за чьей спиной все вздрагивает и вспыхивает огнем… Инесс наклоняет голову, прислоняется губами к детской ладошке, не сводя пугающе-пустого взгляда с больших наивных глаз, слушает заливающийся смех и шепчет странное, непривычное: «Тсукури Дейдара». В маленькой и милой девочке Инесс Янг просыпается кто-то другой. Кто-то совсем не маленький и не милый. Кто-то покрытый кровью с ног до головы и ломанный-переломанный, но вовсе не сломанный… В маленькой и милой девочке Инесс Янг просыпается опасная и до безумия уставшая Яманака Ино. Убийца. Менталист. Дознаватель. Химэ великого клана… и его глава. Ино раздвигает губы в светлой улыбке, застывшей на ее лице, кажется, даже после смерти, смотрит на невинное детское лицо и жалеет лишь о том, что в разум детей нельзя проникать. Не выберешься. Потеряешься в многообразии образов и красок. Она легко прислоняется тонкой спиной к стене, едва-едва покачивается и не сводит острого взгляда с сияющих глаз ребенка, что тянет к ее лицу маленькие ладошки и что-то лопочет. Сосредотачивается только на нем, чтобы спасти, удержать рвущийся на части разум, мечущийся между Инесс Янг и Яманака Ино. Ино молча подается вперед, позволяя крохотным пальчикам скользнуть по ее щеке и цепко ухватить светлую прядь, чтобы тут же потащить ее в рот. Ее губы вздрагивают, и она отклоняется, глядя, как выскальзывает прядь и обиженно сопит ребенок. В том, что это именно чокнутый подрывник, сомнений нет. Она чувствует его пока еще спящую чакру и легко видит то лицо перед собой, мысленно сопоставляя и находя в них все больше общих черт. И в голове само собой появляется холодное, расчетливое: «избавиться пока не поздно». Пока не окреп, не набрался сил, не вспомнил… он — террорист. Нукенин особо опасного ранга. Это правильно. Это безопасно… для всех. Для нее. Для… родителей? А в груди что-то ноет — он ее! — и глупая, полная сомнений мысль: «а если он и не вспомнит никогда?..». Это Ино — менталист особо высокого класса, это Ино привыкла работать с разумом и держит в нем столько важных тайн и знаний, это она вспомнила бы рано или поздно, с ним или без него… а обычный шиноби, пусть и его силы? Каковы шансы? Если не занимается менталистикой, четко осознает она, щуря блеснувший остро заточенной сталью взгляд, шансов почти нет. — Инесс!.. — кричит снизу мама, и Ино вздрагивает, будто очнувшись от сна. Переводит острый взгляд на сладко спящего в ее руках ребенка и наклоняет голову, сжимая губы в тонкую линию. Остановить сердце — никто и не поймет, ее рука касается детской груди и даже сквозь пеленки чувствует спокойное и сильное биение… а в памяти вспышка — как поддерживала и помогала на протяжение всех тех долгих месяцев. И внутри что-то ноет, царапает. Противно так. Ино досадливо прикрывает глаза и проводит четкую линию, пытаясь хоть как-то упорядочить хаос и сумбур внутри. Это была беззаботная и невинная Инесс, безумно любящая своего маленького братика уже тогда и не чающая души в родителях. А Ино… Ино спала. И братьев у нее нет. Как и родителей… у Ино больше, кажется, никого нет. Ино сама по себе. Она спускается вниз, ужинает в компании матери и смотрит-смотрит-смотрит. Женщина легко болтает о каких-то бытовых мелочах, поправляет такие же светлые волосы, как и у нее, и подкладывает ей наиболее аппетитные и крупные кусочки тушенного мяса. Ино кусок в горло не лезет, она молчит, ничего толком не отвечая, но почему-то раз за разом подносит вилку ко рту и ест, чувствуя необыкновенный вкус. После ужина она также молча остается рядом и привычно-не привычно берется за посуду, хотя, если Ино и ненавидела что-то на кухне, так это именно мытье посуды. Она уходит к себе в комнату и долго сидит, глядя на высокие стены пустым взглядом. Перед сном к ней снова заходит мать, ласково причесывает длинные волосы, бережно заплетая их в косу, и рассказывает какую-то сказку, а после помогает улечься и поправляет одеяло, продолжая говорить. И целует закрывшую глаза Ино в лоб мягко-мягко, желая приятных снов. — Приятных снов… — повторяет она хрипло, когда дверь закрывается, прислушиваясь к отдаляющимся шагам. У Ино почему-то стоит комок в горле, и в глазах песок печет. — …мама, — шепотом заканчивает Ино неуверенно, глядя в темный потолок потерянно-потерянно. И хаос в голове становится все сильнее, а две личности неуловимо сплетаются, мешаясь все больше. Она уже почти засыпает, когда мелькает предательская, по-детски наивная и глупая мысль: «эту женщину было бы так легко называть мамой». Ино не помнила своей матери. Всегда была она, отец и клан. И потому смотрит. Как она ненавязчиво о них заботится. Как легко обнимает, заплетает волосы и целует на ночь. Как готовит вкусно-вкусно. Как учит женским премудростям вроде шитья и готовки. Как приезжает радостный отец, заключивший хорошую сделку на поставки. Как обнимает крепко-крепко, ерошит волосы и тайком от мамы дает кулек конфет. Как растет день ото дня ее маленький нукенин. Радостно лопочет при виде нее, требовательно тянет маленькие ручки и все пытается поймать светлые пряди. Обычная жизнь простых гражданских. Обычная… семья. И необычная она. А внутри что-то колет болезненно, тягуче, не прерываясь ни на миг, и безумно уставшая Ино прикрывает глаза, облизывая пересохшие губы и чутко прислушиваясь к дыханию спящего на руках ребенка. Обнимает малыша осторожно, едва-едва касается его груди, где так громко бьется сердце, и медленно выдыхает. Она заслуживает спокойной жизни, думает Ино потерянно, с глупой, такой глухой надеждой, бьющейся где-то внутри, и почти растворяется в Инесс Янг. Ино — обычная маленькая девочка, у которой есть живые-здоровые родители и маленький брат. Гражданская. Не шиноби. Не дознаватель. Не химэ клана… Этот мир-то и вовсе не похож на ее — у людей нет чакры, нет шиноби, только обычные гражданские и люди-военные, как при дайме… обычный мир людей. Безопасный мир. Ино прикрывает глаза, сжимая губы в тонкую линию и старательно давя в памяти те обрывки слухов, что витают в городе. Про гигантов, от которых они скрываются за стенами. Про гигантов, что едят людей, будто сами люди домашних птиц. Про титанов. Никто их не видел больше ста лет. Никто даже толком не верит, что они действительно есть. Будто эта одна из сказок про биджуу… Ино встряхивает головой, игнорируя то, как протестующе скребется чуйка шиноби, игнорируя то, что сказки про биджуу оказались вовсе не сказками. Она устала. Она заслуживает обычной жизни. Расти гордостью родителей, принять их дело, выйти замуж, родить детей… обычная жизнь обычного человека. Ино заслуживает этого после всего дерьма шиноби в той жизни. И у нее получается. Так легко слиться с Инесс Янг, стать этой маленькой девочкой, смотреть на мир так, как она… Инесс так отчаянно напоминает ее в детстве, что в груди все ноет не проходящей, тупой болью. Вот только Яманака Ино больше нет, она так решила, решила идти вперед, и есть только Инесс Янг с подернутыми дымкой воспоминаниями шиноби. Она помогает с маленьким братиком, что почти не отлипает от нее, учится у мамы и отца, стоит за прилавком их чайного магазина и ходит в школу, общаясь с такими же ребятами, как она, и ей все нравится, правда. Инесс игнорирует то, как внутри что-то сжимается на уроках истории и едкого мысленного: «с чего вы взяли, что за стенами больше нет людей?», не плюется при визитах в больницу, не кривится при виде разгильдяйства гарнизона… и не думает о том, что даже у стен есть срок годности. Потому что за стенами никого нет… а если и есть, то до ее семьи им не добраться — их остановят раньше, чем они достигнут Розы. Милая и маленькая девочка радует своими успехами родителей, играет со своим младшим братиком и живет беззаботной, детской жизнью, которая ее полностью устраивает. Без жестких тренировок, без вечно занятого и уставшего отца, без нудных уроков в Академии и смертельно-опасных миссий… милой и маленькой девочке не снятся кошмары, не снятся мертвые друзья и убитые враги, милая и маленькая девочка не видит во сне ничего, кроме облаков, сочной зелени полей и синего-синего неба. Инесс исполняется девять, когда ее беззаботная идиллия кончается. Кончается вместе с тем, как к ее лицу прижимают пахучую тряпку и вырывают из рук ладонь брата, кончается с его глухим вскриком… и прежде, чем она успевает понять, в ней просыпается та, кого она так пыталась забыть. Задержать дыхание, очищая дыхательные пути. Игнорировать туман, витающий в голове. Позволить телу ослабнуть в чужой хватке и дать поверить в свою беспомощность… а едва мужские руки расслабляются, резко выдвинуть локоть назад и сделать подсечку. Неуклюжую, слабую, но с четким знанием дела, отчего напавший подается назад, захлебываясь хрипом, и обмякает, когда ее рука выхватывает из-за чужого пояса нож и без колебаний ударяет им в горло. И прежде, чем второй мужчина успевает среагировать, нож врезается прямо в его глаз, заставляя отступится, покачнуться и обмякнуть, выпуская мальчика из своих рук… и тихо звякнувший кинжал. Ее острый взгляд метается на брата и моментально складывает картину произошедшего. Всего мигом позже… Они собирались перерезать Дею горло, с холодной яростью констатирует она, щуря глаза. Где-то внутри Ино смеется совсем невесело, совсем мрачно, а личность маленькой и милой девочки Инесс покрывается трещинами и осыпается крошевом, пока она цепко окидывает взглядом пустой переулок и сжимает губы в тонкую линию при виде двух трупов. И, наконец, поднимает беспокойный, тревожный взгляд на младшего брата, что смотрит на нее пристально-пристально. Без капли страха или ужаса. Твердо, спокойно и уверенно. Мысленно Ино раздвигает губы в горькой усмешке — так смотрят шиноби, а не пятилетние дети. Вспомнил?.. или влияние прошлой жизни? Он всегда вел себя взрослее… как и она. — Ты как? — спрашивает она, наконец, разрывая тишину и все также стоя на месте, не отводя от него взгляда. — У тебя кровь на щеке. — Она — его, — качает головой в сторону мужчины Дей и сжимает губы в тонкую линию, глядя на нее все также пристально: — Им нужна была ты. — Я знаю. — Они вернутся. — Знаю, — Ино прикрывает на миг глаза, а после снова смотрит на Дея, что с отстраненным интересом разглядывает лежащий рядом труп. И, чуть помедлив, подбирает кинжал, а после снова смотрит на нее: — Родителям ни слова, да? — Они ничего не сделают, только переживать будут, — качает она головой с совсем невеселой усмешкой. И констатирует все тем же спокойным голосом: — Нужно убрать их с дороги. Дей только кивает, поднимаясь на ноги и без слов помогая оттащить их в сторону, точно также шарится по их карманам, не задавая никаких вопросов и вытаскивая все, что хоть немного напоминает ценности, закидывая их старыми деревянными ящиками… все, что они вытаскивают, они выкидывают через несколько кварталов — в одном из переулков, ведущих к трущобам Троста. И молча отправляются домой, будто ничего и не было. Ино сжимает в своей ладони его руку, смотрит на все то же детское лицо и думает, что это почти смешно — то, как они оба притворяются обычными детьми и не желают расставаться с этой беззаботной жизнью, без всяких сожалений уничтожая то, что ей угрожает. Родители ничего не подозревают, и они спокойно проводят вечер все вместе, никак не показывая, что сегодня происходило что-то выходящее за пределы нормы… также смеются, болтают, играют и ужинают. Обычный вечер простых гражданских. Обычная… семья. И совсем не обычные они. Уже ночью Ино поворачивает голову на скрип открывшейся двери и без всяких слов отодвигается, позволяя тихо сопевшему Дею пристроить свою подушку и устроиться рядом. Он долго возится, все пытается улечься поудобнее… а потом вцепляется в нее неожиданно сильно, утыкаясь сухим лицом куда-то в плечо, и решительно шепчет: — Когда они вернутся, я убью их. Не вспомнил, понимает она с облегчением, ощущая его мелкую дрожь. Ино молча обнимает его, прикрывая глаза и не говоря, что в следующий раз она уничтожит их до того, как они доберутся до нее. А в груди царапает что-то неприятно, и Ино кривит губы в отвращении от мелькнувшей догадки. Единственное, чем выделялась маленькая Инесс — это необычная, экзотическая, но завораживающая и привлекающая внимание внешность. Если она и ненавидела кого-то, так это работорговцев, крадущих детей. Утром они все подскакивают от сотрясшего дом грохота. Спустившаяся вниз Ино почти без всякого удивления видит застывшего на табуретке у плиты Дея, что приглаживает вставшие дыбом волосы и задумчиво разглядывает покореженную кастрюлю. На ее тревожно-ироничный взгляд Дей только невинно пожимает плечами: — Оно само, честное слово. «Оно само» происходит настолько часто, что родители запрещают ему приближаться к кухне. Ино смеется мысленно и думает о том, что, несмотря на громкий звук, ни одна из его попыток не повредила ничего, кроме посуды. Дей ничего не помнил о прошлой жизни. Вот только себе ни капли не изменял — фанатеет от взрывов, частенько вторит речи прошлого себя и внезапно решает отрастить волосы. На его пальцах уже виднеются следы ожогов и царапин, но этим дело и кончается — он будто знает, что, как и для чего делать, с необыкновенной точностью рассчитывая силу и мощность будущего взрыва. Ино молча ускоряет заживление этих мелких ранок и шутливо просит только не разрушить их дом, на что Дей неловко улыбается, легко подставляется под ее руки и, жмурясь, будто кот, каждый раз повторяет: «я постараюсь». Дом он и вправду не рушит… а вот бараки в дальней стороне города однажды взлетают в воздух. Ино молча смотрит на чумазого, но довольного и сияющего ребенка, что отчетливо покачивается от усталости и эмоций, но едва не подпрыгивает от захватывающего его энтузиазма: — Ты видела? Видела, да? Это было так потрясно!.. И просто не находит в себе слов, чтобы хоть как-то возразить. А внутри тоскливое понимание, что такими темпами однажды этого ребенка осенит попробовать на прочность стены… чего точно просто так не спустят. Ино делает глубокий вздох, резко кивает, а потом искренне пытается донести до Дея, что полиция ищет того, кто это сделал, потому что так делать опасно. Пытается донести мысли про преступления против человечества… и ей это даже удается. Дей задумывается, кусая губы и долго пялясь мрачно-задумчиво в землю. И спустя пару дней снова подлезает к ней под бок, устраиваясь рядом пыхтящим и недовольным комком из одеяла. — Я еще не знаю как, но я что-нибудь придумаю, да, — обещает он клятвенно. Ино ерошит его волосы и нисколько в этом не сомневается. — До тех пор никаких взрывов? — уточняет она с весельем. — Никаких взрывов, — с явной неохотой соглашается он. И тут же исправляется: — Никаких больших взрывов. Она наблюдает за тем, как он смешивает свои порошки и жидкости, слушает его полную энтузиазма речь, и с внезапно острым пониманием смеется мысленно. При взрывах Дей использует ту самую, спящую чакру — неосознанно, инстинктивно, но выходит как никогда хорошо. Ино тренируется, возвращая свою форму, пытаясь приблизиться хотя бы к своему уровню генина, и досадливо прикрывает глаза. Сколько времени было упущено… о котором она нисколько не сожалела. Только не об этих годах обычной жизни. Спустя пару месяцев попытка похищения повторяется, и Ино позволяет себя поймать, позволяет вывести за город, где расправляется с остальными из их банды и находит несколько перепуганных девочек — очень красивых девочек… Она с беспокойством смотрит на темнеющее небо, искренне надеется, что Дей сообразит ее прикрыть, и переводит выцветший взгляд на хватающихся друг за друга детей, смотрящих на нее во все глаза. С надеждой, с испугом, с радостью… Ей никак нельзя светиться перед полицией — дети видели слишком много, но и оставлять их здесь… Ино сжимает губы, делает глубокий вдох и с внезапным весельем думает, что, видимо, любовь к риску заразна, иначе она никак не может объяснить того, почему все же рискует влезть в чужие головы и подправить их воспоминания, а после вывести девочек к ближайшей деревне и проследить за тем, чтобы их приняли и помогли. И даже на одолженной лошади одного из бандитов она добирается обратно в Трост лишь ближе к утру. Осторожно пробирается по стене к своему открытому окну и почти вздрагивает, когда замечает маленькую, свернувшуюся калачиком фигуру на своей постели. Дей крепко сжимает в руках ее подушку, сопит недовольно и даже во сне хмурится. Внутри ее грудной клетки расплывается щемящая нежность, и Ино осторожно устраивается рядом, накрывая их обоих одеялом. Дей, будто что-то почувствовав, вздыхает так прерывисто, сквозь зубы, неосознанно поворачиваясь к ней и утыкаясь лицом в бок. И вдруг шепчет тихо-тихо: — Инесс… Ино замирает, прикусывает губу и ласково касается его волос: — Все хорошо, Дей, — шепчет с внезапной дрожью в голосе она, наблюдая за тем, как он перестает хмуриться и расслабляется на кровати. — Я вернулась. Утром он сверлит ее недружелюбным взглядом, бурчит-бурчит, а потом совсем тихо и беспомощно признается, что отчаянно боялся, что в этот раз… и она вдруг замечает, как подрагивают его губы и в глазах что-то влажное стоит. — Я не знал, что говорить родителям, — сглатывает Дей, не глядя на нее. — И все думал, что будет, если ты не вернешься… где тебя искать тогда. Все-таки он такой ребенок, думает Ино с нежностью, осторожно притягивая его в объятия и зарываясь в его волосы, успокаивающе лаская кожу головы. Ребенок, что так отчаянно и хорошо старается походить на нее. Дей утыкается куда-то в ее ребра, вздыхает так глубоко и требует: — Больше никогда так не делай, слышишь?! — и тут же задумчиво-растерянно выдыхает: — От тебя кровью пахнет… И Ино замирает, почти потерянно глядя на светлую макушку. Она ведь мылась несколько раз… как он только?.. А он выворачивает голову, смотрит пару мгновений в ее глаза, а после только сжимает губы в тонкую линию, выдохнув короткое: «ясно». И требовательно повторяет: — Не делай так больше. Хотя бы… записку оставляй. Ино долго смотрит ему в глаза, а после медленно кивает. И долго думает о его словах, смотрит на свои руки — детские, белые, такие хрупкие пальчики… проводит по этим рукам, вспоминая, как вот тут и тут раньше были шрамы, а тут мозоль, а здесь извечные царапины… подносит их к лицу, делает глубокий вдох и ничего не чувствует. Она думает о том, что в прошлом убила столько людей, что запах крови въелся в нее намертво. Она думает, что, кажется, убийства и кровь отпечатались на подкорке ее мозга, сидят глубоко в ней, так, что и не вырвать, даже если постараться. Ино смотрит на цветочную вывеску, на стоящую за стеклом маму и сжимает губы. Она и вправду сможет жить такой жизнью? Что-то внутри сжимается, когда она представляет себе эту жизнь. Совершенно нормальную, обычную… унаследовать дело родителей, выйти замуж, родить детей и жить… как она и хотела. Ни черта она не сможет, сжимает Ино губы, прикрывая глаза и выдыхая резко. Не после того, что она устроила в том маленьком, лесном домике, спасая маленьких девочек. Не после того, как Яманака Ино проснулась. Ино почти с растерянностью поднимает глаза и рассеянно наблюдает за людьми, чувствуя себя потерянно-потерянно. И чем же… чем же ей тогда заниматься? Куда пойти? Продолжать в том же духе? И чем она тогда будет отличаться от тех же бандитов или нукенинов своего мира? Жить на два мира? Притворяться милой цветочницей днем, а вечерами убивать всяких ублюдков? Но… это же не то! Совсем-совсем не то! Ино хочет того же, что и в прошлом — разнообразные задачи, азарт, бои на грани, плечом к плечу… а что же ей дадут обычные бандиты? Обычный разогрев? Ее взгляд вдруг цепляют ярко-оранжевые куртки, и она застывает. Сжимает пальцами ткань своего тонкого, льняного платья и резко выдыхает. На ее губах появляется улыбка. Спустя два года она прижимает руку к груди и, глядя в тяжелые глаза инструктора, представляется: — Ино Янг, сэр, — и спустя короткую паузу: — Район Трост.