Концерт А. Шнитке для альта с оркестром

Мозг медленно вынырнул из сна, по закрытым глазам ударил бледный свет раннего июньского утра. Просыпаться не хотелось, да и не за чем ещë: до будильника около трëх часов, но неясное беспокойство билось внутри, как пойманная птица. Лидия перевернулась на другой бок и крепче сжала одеяло: сон всë не шëл, а тревога только нарастала, всë упорнее долбясь через сонное сознание. Вокруг постепенно дорисовывалась реальность: резкий запах корвалола, шуршание одеяла и неровное дыхание матери на соседней кровати. Это отец придумал: подселить жену к дочери, чтобы обе были под контролем: первая - сердечница, вторая - потенциально неблагонадëжный элемент. Гениально, папаша! Ночь и, как следствие, сон последний год для Лидии были настоящим спасением от тягучей дневной тоски, смешанной с постоянными криками и ударами отца и медленным угасанием матери. Каждый день начинался немного раньше назойливой трели будильника, когда в беспросветной пучине спасительной дрëмы появлялся смутный образ брата. Он снился с того самого дня, как ушëл. Снился не таким, как в тот вечер, наоборот: нагло лыбился. Убить его за это мало. Зараза! Он-то ушëл, ему хорошо, а ей за троих отдуваться. Предатель. Чтоб его там сожрали! Себастьян маячил перед глазами такой счастливый, будто издевался, хотя в его улыбке не было ни издëвки, ни злорадства. Издëвка была в том, что он влез в еë сны, единственный оставшийся кусок личного пространства, в котором можно было передохнуть. Лидия чëтко видела кровь на его разбитой руке, тëмные круги под глазами и эту дурацкую счастливую улыбку: там, по ту сторону дождевой завесы, он был счастлив. А она здесь. И счастье ей совершенно не светит. И что, что он там нашëл? Уродливый грохот рока? Компанию своего вшивого дружка? Пиво под теплотрассой? Лидия представила брата, пьющего пиво под теплотрассой - сюр какой-то. Ясно же, что он шëл за свободой, а не за грязью. Себастьян всегда был очень чистым человеком. Зато она теперь в полном распоряжении отца: все возможные средства контроля он сосредоточил на единственной дочке, так что иногда казалось, что в какой-нибудь Гуантанамо живëтся куда вольготнее, впрочем, проверять не хотелось. Иногда Лидия мечтала, что украдëт из столовой ложку, заточил еë об стену и воткнëт в горло отцу. Хорошо, что он не научился залезать к ней в голову. Конечно, идея бредовая: пропажу сразу заметят, да и где точить эту ложку, если комната общая с мамой? У Себастьяна хотя бы был тайник. И тот нашли. Лидия пыталась вырваться из липкой паутины кошмара: кровь с руки брата лилась ручьями, заполняя всë пространство, пачкая еë, Лидии, руки и ноги, вбивая в нос металлический запах. В груди сжимался и начинал пухнуть непонятный тугой комок, от которого становилось невозможно дышать, а солëный вкус крови ощущался совсем отчëтливо. Или это слëзы? Седьмым чувством Лидия чуяла, что брату сейчас очень больно и плохо, как бы ни кривил он улыбку, и наружу рвалось запоздалое «Прости!» Но ничего не было. Лидия просыпалась в очередной раз со слабым стоном, задыхаясь от страха, отчаяния и злости на Себастьяна, на отца и немного на себя. Пора, наконец, с этим покончить! Не будь Лидия закоренелой материалисткой, она бы давно решила, что имеет дело с угрызениями совести, но, объясняя причины кошмара логично и рационально, она пришла к тому, что подсознание просто выкидывает подобное, чтобы закрыть все гештальты. Себастьян дал ей сто долларов взамен на услугу. По объективным обстоятельствам Лидия услугу не выполнила, а деньги были изъяты отцом. Конечно, не было договора или расписки, но выходит только одно: она в долгу! Мерзкие сто долларов! Когда из консерватории Лидии как одной из лучших выпускниц пришла весточка о грядущем гала-концерте к юбилею, она сначала была готова проклятие весь белый свет. Но, стоило появиться сообщению о возможной оплате выступления, сразу же приободрилась. Отец, конечно, не возражал, даже напротив. А Лидия надеялась, что Себастьян придëт на концерт, или его насильно пригонят как студента, или найдëтся общий знакомый - словом, будет возможность отдать должок и спать спокойно. Время тянулось, как прилипшая к зубам карамель, мало-помалу толстенький календарь на стене убывал, приближая к поверхности заветную дату. Двадцать четвëртое июня! И всë, можно будет выспаться. Лилия перевернулась на другой бок, когда еë осенило: двадцать четвëртое - это же уже сегодня! Она была готова обрадоваться, но с средней кровати послышался слабый хрип громче всех мыслей: - Доченька! Вслед - тяжëлое, больное дыхание. Лидия вскочила, как ужаленная, оставив планы и мечты под подушкой. - Мама? - Плохо мне что-то, доченька, - задыхалась Мэри, ты бы папу разбудила, врача бы вызвали. Еë грудь под тоненькой ночнушкой ходила ходуном, носогубный треугольник сделался синим, а лицо казалось не румянее накрахмаленной простыни. - Мама! Сердце забилось в бешеном галопе, отдавая в голову. Воздуха резко перестало хватать. - Отец! Лидия в одной ночнушке вылетела в коридор. - Лидия! - железный голос отца вызывал моментальное оцепенение с детства, и даже теперь не получалось избавится от застарелого страха. - Почему ты не одета? Дурацкий вопрос, но от этого не легче. - Маме нехорошо, - сообщила Лидия самым будничным тоном, будто погоду докладывала. - И ты не в состоянии соблюсти приличия? - злость в голосе закручивалась, как пружина взвода, несмотря на внешнее спокойствие. - Она задыхается. - Не смей оправдываться! - это уже похоже на лязг. - Нужно вызвать скорую помощь. - Марш в комнату! Это значило что-то вроде школьного "Выйди и зайди нормально". Конечно, глупость несусветная, но спорить бесполезно, поэтому Лидия галопом несëтся обратно и натягивает первое попавшееся платье, расплетает закрученные на ночь косы и стягивает волосы в привычный хвост. - Отец, маме плохо, она задыхается, - голос почти едва дрожит, но отец принимает игру и кивает: - Дай ей сорок капель валидола на стакан воды, и хватит. - Еë состояние значительно тяжелее, чем обычно, - к горлу полступает ком, но Лидия всë ещë держится. - Пусть выйдет, я посмотрю. - Вряд ли она встанет. - Пусть выйдет, - на мозги словно свинец давит. Интересно, он вообще умеет спокойно разговаривать? Лидия ныряет обратно в комнату и пытается поднять маму с кровати - безуспешно, бедняга моментально обмякает на еë руках и что-то хрипит. Душу переполняет жгучая злость: - Отец! - Я сказал, пусть выйдет! - Да не выйдет она! - взрывается Лидия, - Она умира... Звонкая пощëчина не даëт договорить. - Ты как с отцом разговариваешь, мерзавка? Или ты хочешь кончить как твой брат? - отец выделяет "твой" особенно ядовито. - Она умирает, - цедит Лидия почти спокойно. - Проси прощения, - голосом отца можно заморозить Солнце. - Прости, - выдавливает Лидия сквозь зубы. - Громче! - Прости! - Лидия мысленно пожелала отцу сдохнуть, - теперь мы можем вызвать скорую помощь. - Иди и звони, и не забудь, что к семи утра завтрак должен быть готов. Лидия со всех ног бросилась к телефону, от него - на кухню, оттуда - снова к маме, когда Ровд доложил, что приехала карета скорой помощи, весь его вид при этом выражал, что он делает великое одолжение. Седоусый фельдшер что-то колдовал над едва живой больной, двое здоровенных санитаров стояли в дверях и с мертвецким спокойствием взирали на эту картину, а Лидия, так и не успев услышать вердикт, пошла на кухню. Еë всегда занимал вопрос, отчего отец, такой богатый, не может нанять кухарку или просто заказвать еду в хорошем ресторане, теперь же этот вопрос доводил до бешенства. Лидия слишком долго врала себе, что мать, эта слабая, бесхребетная, вечно замученная женщина вызывает только жалость и ничего кроме. Сейчас стало по-настоящему страшно: мамы может не стать. Это казалось нереальным когда-либо прежде: мама была всегда, как тень, пристусвовала везде, видела и знала всë, что происходило в доме, оплакивала раны сына, и, позднее, дочери, оплакивала жестокость мужа и собственную горькую долю, но ни разу не пыталась хоть что-то предпринять. Раньше Лидию это злило. Теперь - нет, поскольку ничего плохого, связанного с мамой вспомнить не получалось, а в груди закипала гремучая смесь жалости, гнева на отца, отчаяния и страха. И, совсем чуть-чуть, любви. Переступив порог кухни, Лидия вспомнила, как мать учила еë здесь жарить индейку и варить овсянку. "Мужчине приятно, когда его кормит любимая жена", - твердила мама, но вера в еë слова была столь же быстро утрачена, сколько быстро Лидия сообразила, что отец не способен никого, тем более жену, любить, и для него готовка еë руками - обычная прихоть. Но на кухне мамины плечи расправлялись, она иногда даже улыбалась, и за одно это Лидия была готова полюбить бесполезное и скучное домоводство. Была ещë одна причина - здесь, на кухне, никогда не бывáло отца, отчего возникало странное ощущение лëгкой эйфории. Лидия быстро сварила овсянку по всем правилам, правда, до стола так и не добралась. Даже газ выключить чуть не забыла, когда услышала из прихожей топот здоровенных ног: маму увозят. Успешно минув дозор Ровда, увлечëнного очищением манжеты, Лидия добралась до прихожей. Санитары. Носилки. Мама без чувств. Седоусый фельдшер увлечëнно трещал что-то перед отцом, но тот рявкнул: - Хватит! У меня дел по горло, а я ещë не успел позавтракать. Везите еë куда знаете. - Если состояние госпожи Швагенвагенс изменится, мы перезвоним. - Извольте не отвлекать меня по мелочам, - отец и быстрым шагом направился прочь. Массивные двери с грохотом захлопнулись за медиками, будто крышка гроба. Лидия, держащаяся из последних сил, рванула к выходу, но тут же попалась в цепкие руки отца. - Ты это куда собралась? Ты помнишь, что будет сегодня вечером? Если твоя программа будет хоть в чëм-то несовершенна, ты опозоришь нашу семью на весь город. - Полагаю, я достаточно... - Молчать! Тебе, - отец прищурился и жëстко взглянул сверху вниз, - тебе нужно пахать, пахать и пахать, чтобы хоть на йоту приблизиться к тому результату, который давал... - речь оборвалась. О Себастьяна в их доме теперь строго запрещенно вспоминать, а отец, без сомнений, вспомнил. Стоило брату уйти, как о нëм завспоминали только хорошее, как о мертвеце. Вот урод! - Я буду очень стараться, отец, - Лидия знала, что еë спокойствие сейчас выглядет наигранно до безобразия, - Но мне нужно для начала узнать, что с мамой. Оплевуха, тяжëлая и звонкая, поставила в разговоре точку. - Ровд! - прогремел отец, - Ровд, запри еë в зале и проследи, чтобы позанималась. Ещë удар. - Мерзавка, да твоя мать, она, она никто! Сдохнет - ей всë равно, и не вспомнится. А нам жить, мне жить с тобой, с твоим убогим исполнением, с позором, который я обрëл по милости твоего ничтожного братца. Тварь неблагодарная! Я надеялся, хоть ты меня поймëшь, работать будешь, как следует, а ты всë "Мама! Мама!". Пошла вон! Ровд! Ещë удар. Из носа сочится кровавая юшка. - Не забудь навести марафет перед выходом. Конечно, отец занят: у него сегодня деловая встреча с поставщиками билльярдных столов для тестровки собственной продукции. Пальцы Ровда впились в локоть Лидии: - Пойдëмте, мисс, я провожу Вас, - прозвучало, как приказ. Нет, как приговор. Ровд впихнул пленницу в зал, где проходили репетиции и экзекуции Себастьяна, так что Лидия непроизвольно поморщилась. Дворецкий же, очевидно, принял это на свой счëт , фыркнул и с грохотом захлопнул дверь. В скважине зловеще заскрежетало. На подоконнике в терпеливом ожидании лежал родной альт, соседствующий со стопкой партитур. Лидия схватила первую же и швырнула в дверь. Чтоб вас всех! Через минуту снова явился Ровд, спокойный, как пульс покойника, и поставил на стол тарелку холодной овсянки, успевшей застынуть до состояния киселя, гранëный стакан и кувшин с водой. - Это завтрак, мисс, - с издëвкой процедил дворецкий, - счастливо оставаться. Завтрак - это значит, что овсянка на весь день. Проходили, знаем. Отец за последний год как с катушек слетел. Будь они все прокляты! - Мисс, я не слышу, чтобы Вы играли! - послышалось из-за двери. Лидия швырнула в сторону голоса следующую папку и мысленно пожелала Ровду сдохнуть под теплотрассой, подавившись плохо сваренным воробьëм. Гад ползучий. Время то сжималось, как пружина, то растягивалось до невозможности, как мятежник на дыбе. Огромные напольные часы нервически тикали, то и дело оглушая боем, что страшно бесило. Бесили и решётки на окнах, предусмотрительно поставленные наученным горьким опытом отцом, и ледяной мраморный пол, от которого веяло могильным холодком, и скрипучий звук альта, не имеющий ничего общего с тем, что должно было получиться на выходе. Нет, в ноты Лидия попадала со снайперской точностью, но всё равно получалось не то. Снова проверив, всё ли в порядке с инструментом, она с неудовольствием обнаружила, что обвинить во всех бедах альт не выйдет, и в сердцах запустила смычком куда-то вперёд. Тут же хватилась: второго смычка у неё нет, а на носу концерт. И вообще, альт этот она заработала потом и кровью ещё лет в восемь, второго ей никто никогда не выдаст. Это Себастьяну повезло: ему отец и скрипку организовал, и канифоль покупал исправно, и струны менял, и даже сломанный смычок однажды заменил, заказав у хорошего мастера. Правда, обе руки Себастьяна за этот смычок были разбиты в кровь, но тем не менее. Он мальчик, от него чего-то ждали, а от неё… «Лидия – девушка, ей можно не рассчитывать на место, выше четвëртого». Спасибо. Вот и живи, и доказывай всю жизнь, что ты не верблюд. И она доказывала. Выслуживалась, прислуживалась, пресмыкалась. А внутри, как на дрожжах, разрасталось и пухло мерзкое чувство сродни ненависти, тихой и тугой, словно змея. Лидия ненавидела отца за то, что вынуждена перед ним ползать, мать – за то, что та никогда не заступалась, брата – за счастье родиться мальчиком, за талант, за эту дурацкую вселенскую несправедливость, из-за которой пришлось ползать. За последний год ненависть доползла и до самой Лидии. Прежде себя было жалко, а тут – нет, противно от себя, гадко. С тех пор, как отец нашёл у неё эти долбанные сто долларов, с тех пор, как Себастьян ушёл. Лидия наклонилась за смычком, и мельком взглянула на швы между мраморными плитами. На серой затирке показались бурые пятна засохшей крови. Он здесь стоял. Отец хлестал линейкой по руке. Мать что-то затравленно ныла, увидев кровь на руке сына, Ровд, прямой и молчаливый, как пилястра, обозревал зал своими маленькими тусклыми глазками, и она сама тоже стояла. Стояла и – ждала. Себастьян стоял, словно на эшафоте, глотая слёзы и дрожа, а она ничего не сделала, чтобы помочь. Ждала, когда всё закончится. Вот и закончилось. Лидия подняла глаза: брат, всё так же улыбаясь, как во сне, стоял над ней. – Да отдам я тебе твои сто долларов, сгинь, урод! – рявкнула Лидия. – Мисс, Вы занимаетесь? – подал голос из-за двери Ровд, – Вы с кем разговариваете? Вы же понимаете, что всё будет доложено? «Чтоб тебя сдуло!» – прошипела Лидия, поднимая смычок. Образ Себастьяна растаял. Лидия саданула кулаком по полу и встала. Первая часть сороковой симфонии Моцарта, увертюра из «Кармен», первая часть девятой симфонии Бетховена. Попса. Лидия пламенно и нежно любила и Моцарта, и Бетховена, и Безе, но какое-то глупое мнение решило, что первые такты именно этих произведений должны звучать затычкой на каждом классическом концерте. Всё остальное ни у Моцарта, ни у Бетховена, ни Безе можно не знать. Заботливые мамочки, готовящие своих чад в музыкальные школы и консерватории, впечатлительные барышни и юноши, умеющие с учёным видом знатока коснуться до всего слегка, псевдоинтеллигенты всякие – им хватит подобного репертуара. Но неужели нельзя сыграть что-нибудь поинтереснее или хоть одну симфонию целиком? Юбилей консерватории, как-никак. Спасибо, попсу играть придётся в составе оркестра и никто не услышит, как Лидия пилит свой несчастный альт, строго по нотам, как подобает обладательнице красного диплома консерватории. Соло за ней только одно – и оно вполне нестандартно. Концерт Альфреда Шнитке. Этот концерт был навязан сверху вопреки протестам отца: публика требует зрелищ и новизны. Шнитке был свеж, нов, оригинален и страшно не нравился консерваторам навроде старого Швагенвагенса, за что был обожаем либерально настроенным ректором и Лидией. Но концерт всё не шёл. Время всё сжималось и растягивалось, Лидия, подкрепившись овсянкой и водой, продолжала штурмовать несчастное произведение, стремясь добавить в него хоть каплю жизни. Ей нравился этот концерт, нравилось, что ректор настоял на её исполнении, ей нравилось тешить себя мыслью, что получится встретить брата и отдать ему долг. Лидия снова без энтузиазма прогнала свою партию от и до, вслушиваясь в своё бездарное скрипение. Правильное до безобразия, выверенное филигранно и чисто, но бездарное. «Наверное, справедливо было хлестать линейкой по руке меня», – пронеслось в голове. Лидия едва успела вытряхнуть крамольную мысль из головы, как замок лязгнул и Ровд доложил уже не через дверь: – Мисс, пора собираться. Лидия оставила альт, вышла из своего заточения и побрела в комнату одеваться. – Мисс, отец велел Вам надеть маленькое чёрное платье и кулон, который был подарен на Ваше шестнадцатилетие. – Благодарю, – процедила Лидия и захлопнула дверь в свою комнату. Маленькое чёрное платье скромно жалось среди прочих вечерних нарядов, но оно подходило как ни кстати: сдержанное и простое, закрывающие покрытые синяками бёдра. Лидия быстро переоделась, натянула красивые кремовые чулки на свои тощие и длинные, как жерди, ноги, не без сожаления заметив своё физическое несовершенство. Остались каблуки: отец настаивал, чтобы без них она на публике не появлялась, и Лидия давно бросила доказывать, что и без того высокая, а шпильки приближают её к двухметровой отметке. Остался кулон и – Лидия чуть задумалась – серёжки. Мама передавала ей свои фамильные на выпускной. В одной из створок трюмо отражалась не убранная с утра постель. Ах, мама, мама, как ты там? Злости не было. Только жуткая тоска и давящая тревога. Лидия надела последний подарок матери, бриллиантовые серьги, накрасилась, щедро замазав пудрой синяк на скуле, перепроверила документы в ридикюле и побрела на выход, где её уже ожидал Ровд с упакованным в футляр альтом и высокомерно-снисходительным выражением свиных глазок. Спрятав ридикюль в кармашек на футляре, юная Швагенвагенс покинула дом и погрузилась в почти пустой салон, противно пахнущий синтетическим автомобильным ароматизатором. Теперь она одна. Рядышком нет матери – не на кого злиться, нет и брата – не с кем конкурировать. Одна – и все фамильные богатства перейдут к ней, как и бизнес, как и звание любимой достойной дочери, как бы ни свирепствовал отец. Одна, значит, не сбежала, как брат, не подвела и не разочаровала – папаша однажды отойдёт от шока и станет меньше придираться. Наверное. Одна – и будь оно проклято, это одиночество, отцовские дома, завод и даже яхта. Лидия снова покосилась на пустое сидение, сердце неприятно ёкнуло, но скоро пустота сменилась отвратительной избыточностью: шум, гам, пихание и неразбериха вокруг. Приехали. Отца на месте не было - это хорошо. Лидия надеялась, что и на репетицию оркестра он не придëт, а успеет только к концерту и не успеет ей ничего сказать или сделать. А сказать было что: руки начали подрагивать, ладони потели, и, как бы не старалась Лидия держаться, играть нормально не получалось: техника хромала. Да и к лешему эту технику, какой в ней смысл, если в музыке нет жизни? Всю репетецию Лидия просидела как на иголках, даже успела обрадоваться, что обошлось без названных зрителей, да рано. Едва дело дошло до прогона сольного номера, отец прошёл. Бледный, с тенью испуга в обычно бездушных, горящих недобрым огнëм глазах. Его страх передался и дочери, заполонил всë сознание одним бесконечно повторяющимся словом. «Мама. Мама. Мама!» Лидия положила альт и шагнула к отцу, но тот махнул рукой: мол, работай. Мама! Лидия начала играть, повинуясь жесту дирижёра. Палец соскользнул со струны, аудиторию огласил неприятный звук. Отец нахмурился. Лидия выпрямил спину и начала заново вслед за взмахом дирижëрской палочки. Мужественно продержавшись, выронила смычок: рука непозволительно сильно дрогнула. - Продолжаем! - крикнул дирижёр. Лидия продолжала. И да, так плохо она никогда прежде не играла. Ей было плевать на ехидные взгляды музыкантов - бывших однокурсников - и раздражение дирижёра. Даже на отца, на его искорëженную злобой физиономию, на грядущую расправу было плевать. В голове пульсировало одно: «Мама!» - Лидия, что с Вами? Вы ещë вчера так хорошо играл, а сегодня я Вас просто не узнаю! - дирижëр в упор посмотрел на неë. В повисшей кромешной тишине показалось, что заскрежетали зубы отца. - Извините, такого больше не повторится, - спокойно ответила Лидия. Ей надо собраться. Оставшуюся часть концерта удалось доиграть без эксцессов, хотя руки то и дело подрагивали. Едва репетиция закончилась, отец выводок Лидию за руку в коридор и потащил в сторону пустующих гримëрных. - Это что такое было?! Как ты смеешь так играть! Ты хоть понимаешь, сколько я вложил в тебя! По спине пробежал знакомый холодок, но тут же стух: старая песенка! - Сколько? - Лидия сама удивилась своей дерзости, - Альт я купила сама, на свои деньги. Рука отца сжала Лидиино запястье с такой силой, что внутри что-то хрустнуло. - Что ты сказала? - ели слышно прошипел отец. - Я на свои деньги купила альт, после победы на международном конкурсе во втором классе, до этого я играла на арендованном. Пощëчина - это закономерно. Конечно, отец и в правду много в неë вложил, но этот альт Лидия простить ему никак не могла: у Себастьяна с раннего детства была своя скрипка. Вторая пощëчина - а вот этого не планировалось. Удар в грудь. Удар ремнëм по ногам выше колен. Да, у отца за последний год совсем снесло башню. Где-то в другом мире хлопнула дверь в пустой гримëрке, лязгнула пряжка на ремне отца, а сама Лидия грохнулась на пол, как мешок с костями. Не кричать. Не плакать. Не вздыхать. Дело не в том, что могут услышать, просто не хочется быть слабой в очередной раз. Да и не больно это, быть битой. Душу рвëт в сто раз больнее. Мама! Лидия на негнущихся ногах добралась до свой гримëрки, заглянула: пусто. Ну хоть где-то ей везëт! Кровоподтëки, ссадины, синяки - ерунда, их нетрудно скрыть, Лидия в этом давно преуспела. Если долго и упорно себя убеждать, что всë хорошо, так и будет. Отец так и не сказал ничего про маму - хорошо, жива, значит. Удалось замазать следы побоев и сделать нормальную причëску - тоже хорошо. Возможно, получится встретить Себастьяна - ещë лучше. Вдох-выдох, вдох-выдох. Всë худшее позади, отец оставил еë в покое до поры. Лидию вызвали через несколько минут, так что пришлось сменит комфортную обстановку на закулисную суету. Официальная часть, нудная и длинная, как анаконда тянулась без конца, и без конца на сцену выходили всякие заслуженные лица и выпускники, она и сама вышла в числе обладателей красного диплома. Соседка по ряду, в написании диплома которой Лидия принимала непосредственное и очень большое участие за некоторую сумму, пробубнила: «Какой тебе, Швагенвагенс, красный диплом, когда у тебя смычок из рук валится!». Лидия подавила желание ударить нахаляву свежеврученным дипломом в глаз, подождала, когда их отпустят со сцены и процедила в ответ: - Я свой смычок хотя бы сама держу. К боковому вызоду на сцену прошли отец с ректором, первый что-то говорил про невыносимую какофонию и невозможность исполнения. Лидия моментально поняла: это про неë и еë концерт, и это даже обрадовало. Исполнение очень даже возможно! Пусть отец сидит и корчится, не одной же ей страдать! При перечëте документов, выданных на награждении с дипломом, Лидия обнаружила конверт с вожделенными деньгами и бережно положила его в кармашек на чехле. Всë получится. Иначе - никак. Вызов. Сцена. Вечер, наведëнный на на сцену сотнями глаз, то скучающих, то любопытных. Но кое-что Лидия замечает сразу и безошибочно: она не прогадала, он пришёл. Себастьян сидел в дальнем ряду ближе к краю. Дирижëр взмахнул палочкой - из тела исчезло вскякое напряжение. Теперь оно перетекало в струны. Альт пел тревожно, то медленно, словно заводы пружину какого-то механизма, то быстро, давая вырваться накопленной энергии, но всегда резко и беспокойно. И не было ничего кроме этого альта, казалось, оркестр - это послушное эхо, подхватывающее музыку сольного инструмента. Весь зал стëрся до нуля, только в дальнем ряду виднелась знакомая белобрысая голова, и Лидия знала, что брат еë слышит и прошёл он сюда именно за этим: послушать еë. В середине концерта, когда подразумевалась пауза, Кто-то в зале начал аплодировать - вот невежа! - и Лидия чуть дрогнула: мир вокруг снова начал обретать привычные очертания. Но едва лна снова коснулась струн, всë вернулось назад: только альт, только белобрысая голова, Лидия на сцене и бесконечный космос вокруг. Никогда прежде она так хорошо не играла, а Себастьян, наверное, и не знает, что это для него. Для него и для мамы. Всë что, хочется сказать, на чëм замешана тревога, звучит в одном: «Услышь меня! Как ты там?» Сорвав бурные аплодисменты, Лидия ушла со сцены и побрела в гримëрку: пока она не нужна, еë основная работа придëтся на втрое отделение. Маршрут пролегал мимо двери ректора, и обычно этот отрезок студенты проскакивали почти бегом, но Лидия, услышав голос отца, застыла, как вкопанная. В притокрытую дверь было видно, как Густав стоит в приëмной, склонившись над телефонным аппаратом и что-то внимательно слушает, а его лицо медленно принимает прежнее страшное выражение. - Хватит болтать! Мне неинтересно время еë смерти, я же сказал, чтобы меня не беспокоили по пустякам! Лидию пригвоздило к полу. Как смерти? Может, это не то, про что она подумала? - И что, что она моя жена, она сдохла уже! - гремел отец, - Зато у меня есть дочь живая, мне с ней надо разобраться. Лидия покачнулась и чуть не упала, во время схватившись за косяк. Быть этого не может. Смерть ходила вокруг их дома почти год: вызовы врачей на дом, запах валидола, вид ели живой матери - ко всему можно привыкнуть, со всем можно смириться. Но как поверить теперь? Осознание то сжималось в крохотную точку, то распирало голову до боли. Мама. Мама. Мама! Оцепенение как рукой сняло. Лидия, не разбирая дороги, бросилась прочь от кабинета. Может, отец и услышал, как громко стучат еë каблуки, может, и еë саму заметил, но это неважно. Мама! На кого же ты меня оставила? Сначала Себастьян, а теперь ты, мама! Мама, как же так! Мы даже не успели попрощаться! Ты же обещала, что будешь на гала-концерте! Будешь аплодировать! Мама, где же ты сейчас? Мама! Лидия нырнула в свою гримëрную, захлопнула дверь и упала на стул. Семенящая походка. Сгорбленна спина. Бледное, как у смерти, лицо. Мама тяжело припадала на перила, когда поднималась по лестнице, мама ходила по дому, опираясь на стену, мама задыхалась, пройдя слишком много. Мама резко постарела за последний год. Мама стала маленькой и жалкой. Лидия всегда убеждала себя, что презирает мать за слабость и безволие. Дура набитая! Мамы больше не было. Некого больше любить или презирать. Некому тайком подавать руку на лестнице. Не на кого злиться. Не к кому прижаться, пока не видит отец. Мама, правда, тоже не знала, что Лидия прижимается к ней, вернее, к еë руке по ночам. Больше ничего нет. Нечего любить на этой земле. Или..? За окном слышится знакомый голос и Лидия поворачивается к нему: в некотором отдалении виднеются две тощие спины. Озарение поражает, как удар ножа. - Себастьян! - Лидия орëт, как сумасшедшая, - Себастьян, стой! Он не слышит. Она прячет альт в футляр и, повинуясь внезапному порыву выскакивает в окно и бежит в след. Брат и его спутник скрываются за поворотом. Поворот. Поворот. Снова поворот. Светлая шевелюра мелькает, словно фантом, но не показывается полностью. Лидия не знает, куда бежит и зачем, но точно знает, от чего: от мира, в котором пальца дрожат и срываются со струн, в котором отец хлещет еë ремнëм с тяжело пряжкой, в котором нет мамы. А здесь ветер, здесь есть место для движения, здесь есть глупое, надуманной оправдание мечты о свободе. Горло царапает кашель, ноги подворачиваются на шпильках, но останавливаться нельзя. Нельзя и всë: на же потеряет из виду Себастьяна. Стоп! Уже потеряла. На длинной улице впереди никого нет. Это конец. Лидия, наконец, тормозит и озирается: какой-то незнакомый обшарпанный район, грязная тесная улочка с разбитым вспучившимся асфальтом, невыносимое амбаре с помойки в закутке между домами. Куда еë занесло? Здравый смысл потихоньку вернулся: она же просто хотела догнать брата и отдать ему долг, эмоции, очевидно, подстегнули, и вот теперь, пожалуйста, вокруг какое-то захолустье. Надо вспомнить обратную дорогу - всего-то. Над городом уже растекалась светлая июньская ночь, так что лучше поторопиться. - Эй, милочка! - резкий голос бьëт по ушам. Кажется, она опоздала. - Что Вам угодно? - Лидия холодно взглянула на четверых крепких парней, возникших словно из неоткуда. Главное - сохранить спокойствие и не терять способность мыслить. Так, куда лучше бежать? - Как насчëт познакомиться? - громила повыше остальных издевательски усмехнулся, косясь на золотой кулончик. Бежать некуда - еë окружили. В глазах у этих уродов блестит что-то животное, когда они глядят на стройное девичье тело и на драгоценности. Лидию пробрал дикий страх. - Я не знакомлюсь, - в последнюю фразу удалось впихнуть остатки самообладания, после чего язык словно отнялся. - А мне пофиг, - полушëпотом проговорил громила, подходя предельно близко. Лидию обдало тошнотвлрным запахом перегара, дешëвого табака и гнилых зубов. Кто-то сбоку схватил еë за грудь. - Руки убери! - не своим голосом завизжала Лидия. - А если не уберу! - Помогите! Пожар! - Лидия вспомнила дурацкое правило из школы, что звать на помощь нужно именно так: люди хотя бы из любопытства сбегутся. - Помогите! Чья-то рука попыталась зажать рот, но Лидия куснула грязные пальцы, обладатель которых заорал не хуже самой жертвы. - Помогите! - голос срывался на фальцет. Остатки здравого смысла покинули голову, о пожаре больше речи не шло. - А-а-а-а-а! - прохрипела Лидия, отбрыкиваясь от потных рук. Кулончик с неë уже сорвали. Звëнышки звякнули, как последний привет из прежней жизни. Всë тело била дрожь. Руки эти, чужие, потные, грязные, казалось были повсюду, обшарили каждый сантиметр тела. Перед глазами мелькает мерзкие рожи, в ушах стояло нечеловеческое ржание. Лидия пихалась локтями, кусалась, отталкивалась от страшных рук отчаянно и бессильно, по лицу катились, слепя, крупные капли: то ли пот, то ли слëзы. Еë тело боролось за жизнь, повинуясь первобытному инстинкту, разум же вырубило от страха и усталости. Всë, что было вокруг - это не с ней, не с Лидией: голоса, вонь, липкие руки и эта подворотня, и непроизвольный крик, больше похожий на стон. - Руки от неë убрали быстро! - коснулось края сознания. - Чего? - издевательство на миг прекратилось. - Я сказал: убери от неë руки! Какой-то парень, мелкий и тощий, угрожающе смотрел на хулиганов. А рядом... «Себастьян!» - хотела крикнуть Лидия, но получилось только жалкое блеяние. Тот парень, который был рядом с братом, с размаху ударил одного из нападавших и тут же получил удар в ответ. Кто-то крикнул, послышался еë один звук удара, о Лидии, кажется, забыли. Она подняла глаза: брат, размахивая какой-то деревяшкой, отбивался от одного из хулиганов. Тот помельче, что был рядом, дрался куда более умело, ему хватало и своих кулаков. «Шпильки!» - подумала Лидия. Шпильки-то надо снять, на них далеко не убежишь. Едва Лидия сняла туфли, над ней нависла массивная тень. - Ты куда это собралась, милочка? Лидия не успела подумать, дикое клокочущее чувство вырвалось, как пар, с мгновенный действием: она ткнула громилу каблуком в глаз. Подвортню огласил жуткий вой. Все оглянулись. Кто-то их хулиганов тихо спросил: «Э, братан, ты чего это?» Другой подошли поближе, ошарашенно глядя на обмякшего товарища. Время будто остановилось. В следующую секунду Себастьянов приятель заорал: - Бежим! Себастьян схватил оцепеневшую сестру за руку и с реактивной скоростью бросился прочь. Дистанция смазалась, словно в бреду. Лидия очнулась только в каком-то тесном помещении, сидя на раскладушке. Подняла глаза: брат и его товарищ, запыхавшиеся, стоят рядом. В голову стукнуло: должок. Тем более, теперь, после этого безумия она задолжала еë больше. Лидия судорожно принялась рыться в кармане футляра. По телу разлилась страшная слабость, будто на ней целину вспахали. - Держи, - она сунула деньги брату. - Это что? Зачем? Но Лидия уже не ответила, поскольку свалилась без сил на раскладушку и уснула как убитая.